Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 6

Когда я подошел к женщине за стойкой в полицейском участке, она сказала, что шериф Макклелланд занят в переговорной, но я могу присесть и подождать. Сидя на стуле, я слышал голоса и видел движение за перегородками из матового стекла – там, где еще вчера сам разговаривал с шерифом. Я посмотрел в окно, на стоянку между полицейским участком и пожарной частью, на машину-монстра, которую приметил еще когда только подходил к зданию: броскую, старомодную тачку из тех, чьи снимки вечно пестрели в автомобильных журналах Фрэнка. Должно быть, там я ее и видел, потому что в ней чудилось что-то странно знакомое. Женщина за стойкой зашла в переговорную, и вскоре они с шерифом Макклелландом торопливо вышли оттуда.

– А вот и ты! – широко улыбнулся Макклелланд, будто мой визит был и желанным, и не вполне неожиданным. – Опередил нас, Ричард, я как раз собирался позвать тебя побеседовать. Идем за мной.

Я успел заглянуть в переговорную и увидел со спины мужчину в черном костюме с еще более черными волосами: он стоял, глядя в окно. Затем я пошел вслед за Макклелландом в кабинет.

Он придвинул стул от стены к столу, заваленному высокими стопками бумаг, и предложил мне сесть.

– Какао, Ричард?

Я покачал головой.

– Уверен? Маргарет варит замечательное...

– Уверен, – сказал я.

– Замечательно. – Макклелланд пристально посмотрел на меня. – Тогда перейдем сразу к делу и покончим с этим. Он сел за стол. Я сидел намного ниже, и из-за стопок бумаг мы не могли встретиться взглядами.

– Что у тебя на уме, Ричард? – Голос его был мягким, как масло.

Я вытащил телефонную книгу, которую нес под курткой, и положил перед ним.

Макклелланд продолжал смотреть на меня, а не на телефонную книгу. Казалось, он разочарован.

– Там, где загнут уголок, – сказал я, показывая пальцем. – Йонассон.

Он открыл книгу.

– Иму Йонассон, – прочитал он.

– Видите?

– Ну и что с того? – Макклелланд посмотрел на меня. – Иму Йонассон – давняя городская история, такая же старая, как эта телефонная книга, и к исчезновению Тома он не имеет никакого отношения. От маслянистой мягкости не осталось и следа: теперь в его голосе звенел металл.

– Имеет. Я же вам говорил...

– Я помню, что ты говорил, Ричард. Но телефонные трубки не едят людей, ясно? – Он указал на окно. – Поисковые отряды искали его всю ночь, и мне, и родителям Тома, и всем в Баллантайне прямо сейчас нужно лишь одно: чтобы ты рассказал все, что знаешь о том, что случилось с Томом.

– Я уже все сказал, вы меня не слушаете.

– Я надеялся, ты пришел сюда рассказать правду, – Макклелланд глубоко перевел дух и посмотрел в окно. – Но раз уж ты этого не делаешь, мне остается только предположить, что – так или иначе – ты виновен. Тебе четырнадцать лет, закон защищает тебя, и ты, очевидно, прекрасно об этом знаешь. Мы даже не можем допросить тебя снова, даже если бы захотели. Но... – Макклелланд подался ко мне через стопки бумаг. Его круглое лицо покраснело так сильно, что светлые усы проступили еще отчетливее, заставив меня вспомнить о Санта-Клаусе, а голос опустился до хриплого шепота. – Я здесь шериф, в Баллантайне. Я дружу с семьей Тома и лично позабочусь о том, чтобы ты, Ричард Элаувед, оказался заперт в очень темном, богом забытом месте, где тебя никто и никогда не найдет, если мы не найдем Тома. Если ты думаешь, что в Баллантайне найдется хоть одна живая душа, которой не наплевать, что станется с сопливым городским щенком, отнявшим у нас Тома, ты ошибаешься. Включая Фрэнка и Дженни.

Макклелланд откинулся на спинку стула.

Я уставился на него.

Затем я поднялся, забрал телефонную книгу и вышел.

—

По дороге домой я остановился перед витриной магазина игрушек Оскара. Игрушек там было полно, но мое внимание привлекла фигурка Франкенштейна. Ну, разумеется, фигурка изображала монстра: папа объяснял мне, что Франкенштейном звали доктора, который оживил чудовище с помощью электричества. Пока я разглядывал ее, в стекле витрины мелькнуло отражение: красная машина на противоположной стороне улицы. Наверное, я не обратил бы на нее внимания, не будь это та самая машина, что стояла возле полицейского участка. Я пошел дальше к дому и, переходя улицу, украдкой оглянулся: далеко позади виднелась все та же машина.

Когда я подходил к дому, Фрэнк как раз выезжал задом из гаража. Он притормозил и опустил стекло; по одежде было видно, что он снова уходит в ночную смену. Лицо у него было суровым.

– Где ты был? Дженни волновалась.

– А ты нет?

– Иди в дом, она разогреет тебе ужин, – нахмурился он, непонимающе глядя на меня.

Когда я вошел в прихожую, навстречу вышла Дженни – казалось, она вот-вот меня обнимет, поэтому я нарочно долго возился с ботинками, только бы этого избежать. Я честно сказал, что ходил в библиотеку: мне нужно было кое с чем разобраться.

Лазанья оказалась привычной на вкус, и больше меня ни о чем не расспрашивали. Если не считать тех вопросов, которые я задавал себе сам, разумеется. Кем был Иму Йонассон? Кто сидел за рулем красной машины? И: кому я на самом деле могу доверять?

В ту ночь я спал плохо: снились кошмары о том, как меня заперли в темном, глухом месте. О Франкенштейне и зомби.

Глава 7

– Так шериф тебе не поверил, даже когда ты показал ему телефонную книгу с именем Иму Йонассона? – спросила Карен. Шел обеденный перерыв, и мы вдвоем стояли на плоской крыше главного школьного здания, пока она взмахивала длинным гибким удилищем – вперед, назад, – заставляя искусственную мушку на конце лески плясать в воздухе. Карен упорно тренировалась, чтобы победить отца, четыре года подряд выигрывавшего местные соревнования по нахлысту.

– Он сомневается вовсе не в том, что мы звонили какому-то парню по имени Иму Йонассон, – сказал я, наблюдая за мушкой, которая теперь, казалось, зависла в воздухе прямо над отверстием печной трубы в десяти метрах от нас. – Он не верит, что телефонная трубка съела Тома.

Мы с Карен поднимались туда как минимум раз в неделю, но она наотрез отказывалась рассказывать, откуда у нее ключи от лестницы на крышу; лишь говорила, что никому их не отдаст, пока ни завхоз, ни учителя не пронюхают, у кого они. Не знаю, почему она выбрала именно меня и брала с собой наверх, – наверное, решила, что я единственный, кто никому не разболтает и не боится неприятностей.

Я осторожно заглянул за обитый жестью парапет – вниз, на школьный двор шестью этажами ниже. Странно, но когда я находился на крыше с Карен, я не боялся высоты. Совсем наоборот: в животе лишь слегка покалывало. И сверху эти паршивые сопляки казались еще мельче. Я наблюдал, как Толстяк гонится за кем-то, кто сорвал с него вязаную шапку и зашвырнул ее на дуб. Шапка застряла в ветвях высоко над их головами. Толстяк остался стоять один, беспомощно уронив руки вдоль тела и уставившись на шапку, но солнце слепило глаза, и разглядеть меня на крыше он не мог.

– Она правда его съела? – поморщилась Карен, опуская мушку в отверстие печной трубы.

– Ну, скорее высосала, чем разжевала. Вроде тех насекомых, которые впрыскивают что-то в добычу, превращая ее в подобие смузи.

– Какая гадость! – Карен передернуло, пока она сматывала леску.

– Хуже всего то, что я все время думаю: что это был за смузи? Разве не мерзко? Ну, гадать, каков твой друг на вкус?

– Да, – отозвалась Карен, сдувая сажу с мушки и снова закрепляя ее на кончике удилища. – Довольно мерзко.

Я лег на спину, заложив руки за голову, и посмотрел в небо. Маленькие белые облака проплывали перед глазами.

– Как думаешь, на что они похожи? – спросила Карен, откладывая удилище и перелистывая блокнот, который всегда носила с собой. Она вытащила розовую заколку для волос, служившую закладкой, и принялась что-то черкать. Я решил, что она рисует. Если только не пробует себя в писательстве. В любом случае, показывать мне эти страницы она ни за что не хотела.

– Ты про облака? – спросил я.

– Да.

– Они похожи на облака.

– И у тебя нет никаких ассоциаций?

Я знал, что значит это слово: образы, похожие на что-то другое. Но, в отличие от Карен, я не умел произносить подобные слова с таким видом, словно это самая естественная вещь на свете. Должно быть, все дело в ее бесконечном чтении. Вчера вечером в той книжке Кафки, что она мне дала, я наткнулся на несколько непонятных слов, но главное – она оказалась настолько тоскливой, что вместо нее я открыл другую, со свиной головой на обложке. Там речь шла о детях, которые после авиакатастрофы добрались до необитаемого острова, и это оказалось куда больше в моем вкусе.

– А что видишь ты? – спросил я.

– Я вижу Чубакку.

– По-твоему, облака похожи на того огромного мохнатого парня из «Звездных войн»?

– Он не парень, он вуки. Значит, ты не видишь ни его, ни вообще ничего?

– А должен?

– Может, и не должен, – сказала Карен. – Но именно так, по словам моего отца, поступают писатели. Они сочиняют истории из облаков.

– Значит, если я вижу всего лишь облака, мне писателем не стать?

– Не знаю. Попробуй хоть что-нибудь разглядеть.

Я слегка прищурился и сосредоточился. Беда была в том, что на ветру облака казались слишком мелкими и размытыми и неслись быстрее, чем я успевал сообразить, на что они похожи. Прозвенел звонок.

– Попробуем на следующей перемене, – сказала Карен, закрывая блокнот. Мы поднялись на ноги, убедились, что нас никто не видит, юркнули в дверь и спустились по лестнице.

– Я хотел попросить тебя об одолжении, – сказал я, когда мы вышли в переполненный коридор.

– Да?

– Я хотел спросить, не поможешь ли ты мне найти этого парня, Иму.

Я не смотрел на нее, но по тому, как она замялась и затаила дыхание, понял: сейчас она скажет «нет».

– Но потом сообразил, что это, наверное, не девчачье дело, – быстро добавил я.

– Что значит «не девчачье дело»?

– Прости, я не хотел...

– Ого, не знала, что в твоем словарном запасе есть такое слово.

– Какое?

– «Прости». Впрочем, неважно. Я была бы рада помочь тебе, Ричард, ты же знаешь. Но прямо сейчас, по-моему, лучшая помощь – дать тебе разобраться во всем самому.

Мы вышли на школьный двор – совершенно пустой, если не считать Толстяка: он сидел один на скамейке, обхватив голову руками.

– Увидимся, – сказала Карен и отошла от меня. Она подошла к Толстяку и положила руку ему на плечо. Тот поднял на нее глаза, но почти ничего не видел: очки совсем запотели – должно быть, он снова плакал. Но стоило ему услышать ее голос, как он весь просиял. Мы простые создания: если с нами говорят по-доброму, мы счастливы.

И, подумал я, мы делаем в точности то, о чем нас просят.

Я вошел в класс, сел за парту и посмотрел в окно на школьный двор, где возле дуба стояли Карен и Толстяк. Карен держала удилище над головой, и мушка уже приближалась к шапке высоко на дереве – казалось, вот-вот сядет прямо на нее. А затем – коротким рывком – она сдернула шапку, и та полетела на землю, точно ранний осенний лист в солнечных лучах, пока Толстяк от восторга хлопал толстыми ручонками.

Глава 8

– Ладно, – сказал Толстяк. – Я пойду.

Я и удивился, и не удивился. С одной стороны, Толстяк был ботаником, обожал девчачьи штучки, наряжался девочкой при первой же возможности – на карнавале или в школьном спектакле, – да и водился в основном с девчонками. Я ждал, что он струсит в первую же секунду, едва поймет, что здесь потребуется хоть капля чисто мужской смелости. Но с другой стороны, Толстяк принадлежал к касте пираний, и предложениями потусоваться с парнями его не заваливали. Я видел, как он тщетно крутился возле Оскара Росси, не получая взамен ни крупицы внимания. Не он один считал, что тереться рядом со школьным вожаком – это круто, но для Толстяка тут крылось нечто большее. Было что-то отчаянное, почти коровье во взгляде, устремленном на Оскара, – так благовоспитанный пес смотрит на тебя в немой мольбе, надеясь, что ему перепадет кусочек-другой. Кстати о кормежке: я подсластил предложение, позвав Толстяка потом к себе на ужин. Не знаю, наверное, подумал, что для толстяка это лучшая приманка, вроде морковки. И тут же пожалел: оказалось, одного предложения провести время с другим парнем – пусть даже с таким, как я, – ему было более чем достаточно.

И вот, когда закончился последний урок, мы с Толстяком зашагали по дороге к Зеркальному лесу. День выдался теплым – предвестие грядущей жары. Карен предупреждала меня, что лето здесь такое же палящее, насколько ледяной бывает зима. Но прямо сейчас по округе внезапно пополз густой белый туман, размывая очертания.

– Почему они оставили тебя в покое? – спросил Толстяк, когда мы проходили через центр Баллантайна.

– В каком смысле?

– Шериф и все остальные. Почему тебя не допрашивают с утра до вечера? Все ведь уверены, что ты был с Томом и знаешь, что случилось.

– Может, и знаю.

– Правда знаешь? И сказал шерифу?

– Да, но я поклялся хранить тайну, – сказал я.

Толстяк долго вглядывался в мое лицо. Похоже, он не поверил – во всяком случае, до конца, – но промолчал.

Разумеется, я и сам задавался тем же вопросом: почему шериф Макклелланд отпустил меня? И, кажется, понял почему.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать: красная машина все еще там – она стояла на противоположной стороне улицы, когда мы вышли из школы. Теперь я знал и ее марку – «понтиак ле-ман»: нашел в одном из автомобильных журналов Фрэнка. А взглянув на снимок, вспомнил, где видел такую раньше, – в «Ночи живых мертвецов».

– Нам сюда, – сказал я.

– В библиотеку? – удивился Толстяк. – Нам нужны книги?

– Нет, нам нужно срезать дорогу.

Я толкнул дверь, и мы вошли внутрь. Привалившись к закрывающейся створке, я выглянул в соседнее окно.

«Понтиак» стоял у тротуара чуть выше по улице.

– За мной, – шепнул я, лавируя между стеллажами. В библиотеке было так же безлюдно, как и в прошлый раз, – лишь книги, выстроившиеся стройными рядами, словно ждали, когда на них обратят внимание. Точь-в-точь сироты в приюте, мечтающие, чтобы их усыновили.

Миссис Циммер сидела за стойкой, перебирая карточки – должно быть, читательские формуляры.

– Уже вернулся? – сказала она и чихнула. – Что ж, к чтению привыкаешь быстро.

– Это точно, миссис Циммер, – отозвался я. – Но я хотел спросить о другом.

– О чем же?

– Нельзя ли нам выйти через черный ход?

– Зачем это?

– За нами от самой школы увязалась банда на великах «Апач», – я кивнул в сторону главной улицы. – Сами знаете, как они любят колотить книжных червей вроде нас.

Миссис Циммер вскинула бровь и смерила меня взглядом. Затем посмотрела на Толстяка, пристально изучая его. Затем снова на меня.

– Знаешь что? – сказала она, снова чихнула и потянулась за бумажным платком. – Я все об этом знаю. Идите за мной.

Миссис Циммер провела нас за стойку, и мы двинулись следом: через крохотную кухоньку, затем через кладовку со всякой канцелярией – к двери, выходившей на металлическую лестницу на задворках библиотеки.

– Апчхи! – воскликнула она. – И удачи вам. Займитесь боксом и читайте стихи.

Мы с Толстяком петляли переулками, пока снова не выбрались на главную дорогу неподалеку от Зеркального леса. Сворачивая на тропу, ведущую в чащу, я оглянулся через плечо – проверить, идет ли он следом и не вздумал ли сбежать. Толстяк по-прежнему плелся сзади и даже улыбнулся в ответ. Он казался странно беззаботным для того, кто отправляется в глухой лес с парнем, которого все считали виновником исчезновения Тома. Да и о страхе встретить этого Иму Йонассона он тоже не заикался. Впрочем, Толстяк ведь не видел, как Тома сожрали.

Чем дальше мы углублялись в чащу, тем гуще становился туман и тем темнее делался день.

Толстяк семенил мелкими шажками, вытянув руки по швам вдоль круглого тела и растопырив пальцы, будто пытаясь удержать равновесие. Точно так же он держался, когда играл фею Динь-Динь в классной постановке «Питера Пэна». Взрослые в зале изо всех сил старались сдержать смех, глядя, как пухлый мальчуган скачет по сцене в юбочке и с ангельскими крылышками. Но сам Толстяк, казалось, ничего не замечал: он был целиком поглощен ролью и явно получал от нее огромное удовольствие.

Мы добрались до поляны, откуда открывался вид на реку и мост, но двинулись дальше, карабкаясь вверх по размокшему склону.

– Ты уверен, что нам сюда? – спросил Толстяк.

– Ага, – уверенно бросил я. Да и с чего бы сомневаться? Я назубок выучил карту Баллантайна в конце телефонного справочника, ошибиться было невозможно. Стоило нам подняться на вершину склона, как оставалось лишь идти по тупиковой дороге, которая метрах в двухстах дальше проходила мимо дома номер один по Дороге Зеркального леса. Я то и дело поскальзывался в грязи, а вот Толстяк без труда удерживал равновесие.

На гребне склона я обнаружил тропинку, которая, кажется, вела в нужном направлении.

Из туманной чащи донесся низкий, глухой звук, заставивший меня вздрогнуть. Кажется, я даже схватил Толстяка за руку, но если и так, то сразу отпустил.

– Это просто сова, – сказал Толстяк.

Мы пошли дальше, только теперь впереди шагал Толстяк.

– Ты видел «Лебединое озеро»? – спросил он.

– Здесь поблизости есть такое озеро? – спросил я и тут же со всего маху налетел на ветку, под которой он только что пригнулся.

– Нет, – рассмеялся Толстяк. – Но в балете оно тоже в таком вот лесу. Озеро, полное слез. Это же балет.

– Танцы? Извини, но мне нужен сюжет. Ну, как в кино или...

– О, сюжет там есть.

– Правда?

– Молодой охотник находит озеро, видит лебедя и только собирается выстрелить, как тот превращается в человека – прекрасную Одетту.

– В девушку?

– Понимаешь, при свете дня Одетта вынуждена оставаться лебедем и плавать по озеру слез, – Толстяк пожал плечами. – Человеком она может быть только ночью.

– Не повезло. – Я едва не споткнулся о корень; сам-то я предпочитаю тротуары и лестницы. – А конец счастливый?

– И да, и нет. Есть две версии. В той, которую знаю я, охотник влюбляется в Одетту, и они сражаются со всеми, кто хочет их погубить. В финале они женятся, и Одетта остается человеком навсегда.

– А в другой версии?

– Ту я не видел. Но мама говорит, она печальная.

Я услышал собственный вопль. Что-то шлепнулось мне прямо на лицо. Не ветка – нечто живое, копошащееся. Я принялся колотить себя руками: по щеке, по носу, по лбу, но, видимо, так и не попал, потому что эта тварь продолжала ползти и скрестись.

– Стой смирно, – услышал я голос Толстяка.

Я послушался, зажмурившись изо всех сил, и он смахнул гадину с моего лица ладонью. Когда я снова открыл глаза, он держал руку прямо передо мной. На тыльной стороне ладони сидело насекомое с красными глазами и прозрачными крыльями.

– Фу! – содрогнулся я. – Что это такое?

– Не знаю, – ответил Толстяк. – Но я видел похожих в маминой книге по энтомологии.

– Энтомо-чего?

– В книге про насекомых. Она их коллекционирует. Засушенных, понятное дело.

– Гадость, – повторил я.

– Да брось, многие из них очень даже красивые. Вот как эта, правда ведь?

– Нет.

Толстяк рассмеялся. Он явно почувствовал свое превосходство, заметив, что я далеко не так уверен в себе, как ему казалось, но если он станет слишком много ржать, то схлопочет по шее. Я даже подумал, не предупредить ли его сразу. Шестиногий мини-монстр тем временем превосходно чувствовал себя на ладони Толстяка, и пока тот разглядывал его со всех сторон, мне на волосы опустилось что-то еще. Я бешено замотал головой, и на землю упали еще два красноглазых чудища.

– Их тут полно! – взвыл я. – Валим отсюда!

Я не стал дожидаться ответа и просто побежал. Сзади доносился смех Толстяка, поспешавшего следом.

И вдруг мы выскочили на гравийную дорогу, которая просто обрывалась посреди леса. Я торопливо зашагал вперед: возникло чувство, что сегодня стемнеет слишком рано. За поворотом дорога постепенно расширилась, деревья расступились, и из тумана вынырнуло нечто высокое и черное.

Черная кованая ограда высотой не меньше трех метров.

Я подошел к воротам. Завитки в центре складывались в инициалы «Б. А.», а под ними висела табличка: «Дорога Зеркального леса, 1», а ниже: «Внимание. Ограда под напряжением».

Я заглянул за ворота. Туман словно не мог проникнуть за ограду усадьбы: лишь легкая дымка окутывала четкие очертания здания. Над ним возвышалась массивная центральная часть, от которой в стороны расходились более низкие крылья. Верх середины венчали выступы, похожие на рога, из-за чего дом напоминал быка или дракона. А на левом крыле темнел странный нарост – будто гигантский гриб на крыше.

– Это... – прошептал Толстяк за моей спиной. – Это какой-то странный дом. Стой! – Он схватил меня за руку, когда я уже собирался взяться за ручку ворот. – Там написано: под напряжением!

– Придурок. Такие таблички вешают просто чтобы чужие не совались.

Я вскинул ногу и пнул створку подошвой кроссовка. Ворота распахнулись с жалобным, протяжным скрипом.

– Что я говорил? – победно бросил я.

– Резиновая подошва не проводит ток, – сказал Толстяк.

– Идешь? – окликнул я его, выразив отношение смачным фырканьем, и шагнул за ворота.

– Нет, – ответил Толстяк.

Я обернулся. Он все еще стоял за воротами.

– Ты что, трус?

– Да, – просто ответил он.

– То есть ты боишься подойти к двери самого обыкновенного дома?

– Это необычный дом, Ричард.

– У него есть адрес, стены и крыша. Обычнее некуда. И знаешь что, Толстяк? Если ты не пойдешь туда со мной, я всем в школе расскажу, какой ты трус.

– Пожалуйста. Думаю, они и так знают. И меня зовут Джек, а не Толстяк.

Я посмотрел на него. До меня дошло, что я сам загнал себя в угол. Если я не пойду к дому в одиночку, он растреплет всей школе, а мне, в отличие от него, действительно было что терять.

– Ладно, стой тут и сторожи пустоту, Толстый Джек. Смотри не задень ограду, – бросил я, повернулся и зашагал по гравийной дорожке. По мере приближения я различил доносившееся от дома гудение – оно то нарастало, то затихало. И теперь я разглядел, что особняк не деревянный, как остальные дома в Баллантайне, а сложен из замшелого красного кирпича, причем кое-где кирпичи уже выкрошились. Два дьявольских рога образовывал конек крыши. Но самым странным оказалось то, что издали походило на гриб: теперь я видел, что это крона огромного дуба. Дерево явно росло из левого крыла, пробив крышу насквозь. Как такое вообще возможно? Подобный дуб не вырастает от пола сквозь крышу за одну ночь – чтобы стать таким громадным, дубам обычно требуются сотни лет.

Что-то ударило меня по щеке. Я смахнул дрянь и посмотрел под ноги – на красноглазое насекомое, ползущее по гравию. Что-то поползло вниз по виску, пытаясь забраться в ухо, но я тряхнул волосами, сбрасывая тварь.

И тут меня осенило. Это гудение... Я поднял глаза к тому, что принял за туман над домом. Вот откуда исходил этот звук. Точнее, жужжание. Жужжание живого, летающего роя.

Я остолбенел.

Рой был настолько огромным, что заслонял небо; казалось, сумерки сгустились раньше времени. Я остановился и оглянулся. Смотрит ли еще Толстяк, или я могу повернуть назад прямо сейчас и сказать, что постучал, но никого не было дома? Ведь там и не могло никого быть – за темными окнами не горело ни огонька, да и кто в здравом уме станет жить в доме, из которого растет дерево? Даже чужак по имени Иму на такое не способен, ведь правда?

Что-то поползло вверх по ноге под штаниной, и я посмотрел вниз. Насекомые. Их становилось все больше: казалось, они лезли прямо из земли, будто живые мертвецы, поднимающиеся из могил; они сновали на тонких паучьих лапках, а их глаза поблескивали красным. Пока я стоял на одной ноге, смахивая их ладонью с другой, в большом окне посередине здания – на верхнем, третьем этаже – вспыхнул свет. Он упал на землю перед домом. Из-под фундамента выпирали мощные древесные корни и снова уходили в почву, словно особняк сам был деревом. В полосе света казалось, будто эти корни шевелятся, точно исполинские мускулы или удавы. Я зацепился ногой за ногу, ударил себя по икре и рухнул на землю. Прямо на ковер из насекомых: внезапно они оказались везде – на лице, под воротником, во рту. Я закричал. Вскочил на ноги, отплевываясь и колотя себя по шее и лбу. Наверху у окна что-то шевельнулось. Я поднял глаза. Лицо. Бледное. Лишенное всякого выражения мужское лицо, неподвижное, словно на портрете. Лицо, которого я никогда прежде не видел, но от которого возникло странное ощущение, будто я смотрюсь в зеркало.

Под ладонью что-то хрустнуло – наконец-то мне удалось прикончить хоть одного! В то же мгновение, словно по команде, жужжание смолкло.

Я поднял глаза.

И тут меня пронзило: то насекомое, которое я только что раздавил и чьи внутренности теперь стекали по шее, было первым, кого я на самом деле убил.

Звездное небо из красных глаз глядело на меня сверху. Косяк крылатых пираний. Затем жужжание возобновилось. Теперь куда громче. Рой стягивался, уплотнялся, превращаясь в черную тучу. А затем он начал расти. Нет, он не рос – он просто приближался, надвигаясь прямо на меня.

Я развернулся и бросился бежать к воротам. За спиной, перекрывая неуклонно нарастающее жужжание, взмыл пронзительный, вибрирующий звук.

Теперь я видел распахнутые ворота, возле которых застыл Толстяк; он таращился куда-то поверх моей головы с таким видом, будто на землю обрушились небеса.

– Беги! – заорал я. – Беги!

Но Толстяк не шелохнулся. Я пронесся мимо него и во весь дух помчался по дороге к реке и мосту. Лишь когда жужжание стало стихать, я остановился и обернулся. Там, все так же замерев у ворот, оставался Толстяк.

Он стоял, разведя руки в стороны, и его улыбающееся лицо было обращено к небу – точно у фермера, наконец-то дождавшегося дождя.

Вокруг него рой кружился, словно торнадо.

Я ждал, что вот-вот начнется, что они сожрут его так же, как телефон сожрал Тома.

Но ничего не произошло.

Вихрь насекомых постепенно поднялся в небо; Толстяк тянул к ним руки, будто умоляя вернуться. Затем руки опустились вдоль тела, и он зашагал по дороге ко мне с широкой улыбкой на лице.

– Что это было? – спросил я.

– Это, – сказал Толстяк, – были магицикады.