Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– Если ты это понимала, почему вы так долго были вместе?

– Знаешь что? – произнесла Карен, глядя на меня, хотя взгляд ее словно уходил вглубь себя. – Я сама часто об этом думала. Наверное, просто потому, что все вокруг считали, будто мы с Оскаром-младшим идеальная пара. Даже моя мать поразилась, когда я сказала, что хочу с ним расстаться.

– А Оскар? Как он это воспринял?

– Так себе, – покачала она головой.

– Похоже, он до сих пор к тебе неравнодушен.

– Да и я к нему тоже: Оскар – милейший человек на свете.

– Вы все еще видитесь?

– Он дает о себе знать, но я просто... – Она покачала головой и отмахнулась, показывая, что все и так ясно. Но я все равно спросил.

– Просто?..

– Сглаживаю углы, – улыбнулась она.

Я уже собирался спросить, ради кого она это делает – ради Оскара, ради себя или ради обоих, – но снизу со школьного двора долетел крик, прервав нас.

– Карен! Ричард! Мы знаем, что вы наверху!

Мы перегнулись через парапет. Разумеется, это был Оскар.

– У нас сейчас круг! – крикнул он снизу. – Все должны собраться!

—

«Круг» означал, что все рассаживаются на стульях широким кругом прямо посреди спортзала, а затем каждый по очереди рассказывает, чем занимался последние пятнадцать лет. Каждому давалось по три минуты. Кто-то укладывался за полминуты, но и тех, кто говорил дольше положенного, никто не останавливал. Большинство предпочитали говорить о семьях и досуге, а не о карьере. За исключением Оскара: тот во всех подробностях расписал, как блестяще идут дела в бизнесе, и лишь вскользь упомянул, что женат и растит троих детей. Джек рассмешил всех самоироничной зарисовкой о мальчике, который любил плясать перед зеркалом, нарядившись главной героиней из «Грязных танцев», и даже не догадывался о собственной гомосексуальности, пока одна из тетушек не объяснила ему, кто он такой на самом деле. Затем подошла очередь Карен. К моему удивлению – или, скорее, облегчению, – она раскрыла о себе совсем немного: живет на юге, где выучилась на психиатра, работает чересчур много, сейчас без пары и делит дом на побережье с двумя коллегами.

Мне почудилось, будто в воздухе повисла особенно выжидательная тишина, когда очередь дошла до меня – замыкающего в кругу. Словно рассказ местной знаменитости приберегли на десерт, которого все с нетерпением ждали. И вовсе не потому, что им так уж хотелось выслушивать очередную самодовольную историю триумфа (о ней они могли прочесть и в газетах), а из банального любопытства: как я справился с этим успехом, с брошенными мне крохами славы? Не задрал ли нос, не возомнил ли, будто кому-то до этого есть дело, не превышу ли отведенные три минуты, чтобы лишний раз потыкать их носом во все то, чего добился я и чего так и не достигли они?

Я уложился всего в несколько фраз: пишу детские книги, одни продаются лучше, другие хуже, но одна оказалась достаточно успешной, чтобы я мог зарабатывать себе этим на жизнь; холост, детей нет; и хотя возвращаться сюда не планирую, все равно часто вспоминаю годы, проведенные в Баллантайне. Иногда хорошее. Иногда плохое.

– Но мне они дались легче, чем некоторым из вас, – заговорил я и тут же почувствовал, как спазм сдавил горло. Чертово шампанское. – Потому что я был далеко не самым приятным мальчиком. В свое оправдание могу сказать, что пережил немало дерьма, которое наложило свой отпечаток, но все же. Я был задирой.

Я заставил себя оглядеть лица в кругу, и меня поразило, как одинаково они смотрелись в полумраке спортзала – словно белые бусины, нанизанные на нитку. Для меня, чужака. И все же...

– Я хочу извиниться, но не прошу прощения, – сказал я. – Просить об этом – слишком большая наглость для того, кто ломал чужое детство. Но я хочу, чтобы вы знали: мне искренне жаль... – Спазм окончательно перехватил горло, и я умолк. Я не ожидал, что задуманная исповедь дастся с такой мукой; стоило отрепетировать ее заранее, проговорить вслух наедине с собой. Я с шумом выдул воздух через надутые щеки и сморгнул слезы. – ...И если хоть кому-то одному из вас станет чуточку легче, значит, я проделал весь этот путь не зря. – Выпустив из легких остатки воздуха, я подался вперед на стуле, уронил лоб на ладони и зажмурился. В зале повисла мертвая тишина. Надолго.

– Но... – произнес наконец женский голос (я не разобрал, чей именно), – если только у кого-то не осталось совершенно других воспоминаний, я что-то не припомню, чтобы ты кого-то травил, Ричард.

– Я тоже, – поддержал мужской голос. – Другие цеплялись, но уж точно не ты.

Они что, издеваются? Я оторвал ладони от лица. Но нет, все смотрели на меня с вполне искренним, дружелюбным участием.

– Знаешь, почему ты никого не задирал? – подал голос Джек-Толстяк. – У тебя банально не было времени: ты вечно торчал в библиотеке у миссис Циммер и читал запоем.

Всеобщий смех.

– Извини, Ричард, – ухмыльнулся Оскар. – Наверное, ты не был таким уж крутым отморозком, как тебе нравится думать. Видимо, так уж устроена писательская память.

Хохот грянул с новой силой. Облегчение. Что ж, по крайней мере, это разрядило неловкую атмосферу, которую я умудрился создать. Я сглотнул. Улыбнулся. И уже собирался что-то ответить, когда Джек вскочил на стул и сложил ладони рупором перед ртом.

– Время отрываться!

Спустя секунду все уже вскочили на ноги, грянула музыка, и мы очертя голову бросились отплясывать под слащавые хиты нашей юности. Партнерами менялись с каждой песней, за исключением Оскара: я заметил, что он намертво прибрал к рукам Карен. Я танцевал как сумасшедший – под действием шампанского, какого-то пойла, стыда за неуместную исповедь и чистейшей радости оттого, что терзания совести все эти годы были абсолютно беспочвенны. Честно говоря, я не знал, чья память переврала прошлое – моя или одноклассников, но мои выходки явно не оставили ни в ком глубоких ран, и одно это стоило как следует отпраздновать!

Не знаю, сколько прошло времени; с меня ручьями лил пот, я танцевал с девушкой, лицо которой помнил лишь смутно, но она смотрела с такой неприкрытой похотью, что я заподозрил: когда-то мы знали друг друга гораздо ближе, чем мне казалось. И все же в те годы я ведь никого, кроме Карен, не замечал, верно? Не знаю, прочла ли она мои мысли, но когда трек оборвался и мы застыли друг против друга в тишине, она громко и отчетливо произнесла с нахальной улыбкой.

– Сарай.

Я улыбнулся в ответ, неопределенно кивнув.

– Да ладно! – недоверчиво расхохоталась она. – Черт подери, ты не помнишь! Сарай! Ты, я и... сеновал?

Я продолжал улыбаться.

– Как меня зовут? – с напором спросила она.

Улыбка словно присохла к моим губам. Я сглотнул.

– Знаешь что, Ричард Хансен? – Теперь в ее смехе звучала горечь. – Ты настоящий...

– Рита.

Она склонила голову набок и уставилась на меня.

– Тебя зовут Рита, – сказал я.

Лицо ее смягчилось, и по улыбке я понял: инцидент исчерпан.

Снова грянула музыка. Это был первый медляк за весь вечер, лирическая баллада, и Рита уже целенаправленно надвигалась на меня, когда между нами выросла чья-то фигура. Карен.

– По-моему, этот танец мой, – сказала она, глядя исключительно на меня и начисто игнорируя Риту.

– Кажется, она права, – бросил я Рите, перехватывая ладонь Карен.

И вот мы уже плавно скользили по паркету простым шагом – два вперед, один назад, – пока из динамиков патокой сочилась тягучая баллада.

– С твоей стороны было смело открыться перед всеми, – сказала Карен. – Рассказать, какими тебе помнятся школьные годы.

– Даже если никто больше не помнит их такими, как я? – подхватил я тон флирта.

– Любой опыт субъективен. Не забывай: ты человек ранимый, и все, что прилетало в твой адрес, ранило с утроенной силой. А ты переносил эту уязвимость на других, воображая, будто их точно так же до глубины души задевали те пустяки, которыми ты огрызался в ответ.

Я чувствовал ее мягкую ладонь в своей руке, изгиб ее спины, тепло, исходившее от ее тела, пусть даже я держал приличное расстояние. Смогу ли я начистоту выложить и все остальное? Хватит ли у меня смелости?

Песня стихла, и Карен прижалась лбом к моему плечу.

– Надеюсь, они поставят еще один медляк, – прошептала она мне в плечо.

Ее желание сбылось.

Где-то на середине третьей баллады я притянул ее ближе к себе. Совсем чуть-чуть, на волосок, но она подняла на меня глаза, улыбнулась и словно хотела что-то сказать – и тут это случилось. Зал внезапно озарила ослепительная вспышка. Голубоватый свет хлынул из высоких окон под самым потолком, просвечивая все насквозь, так что на долю секунды передо мной возник рентгеновский снимок головы Карен: очертания черепа, провалы глазниц, жуткий оскал зубов. Мгновение – и видение растаяло, сменившись глухим, утробным, почти стонущим раскатом грома. Карен прижалась ко мне теснее; я закрыл глаза, вдыхая запах ее волос. Новый раскат – на этот раз совсем близко. Я почувствовал, как Карен отстранилась, а открыв глаза, понял, что музыка смолкла и спортзал потонул в непроглядной тьме.

– Короткое замыкание, – объявил кто-то.

Тьма окутала нас плащом-невидимкой. Это был наш шанс. Но когда я протянул руку к Карен, ее рядом уже не оказалось. Кто-то щелкнул зажигалкой, затеплились пара свечей, а вскоре в дверях заплясал луч фонаря.

Завхоз.

Оскар, Гарри Купер – лысый парень, запомнившийся мне тем, что шевелюра у него поредела еще в школе, а также тем, что он был еще более законченным ублюдком, чем я, – и я спустились вслед за завхозом в подвал. Там воняло паленым металлом, и когда завхоз распахнул дверцу массивного щитка, в луче фонаря и впрямь поднялось сизое облако дыма. Я поглядел на оплавленные, обугленные предохранители и тумблеры. Но именно в запахе, а не в картине разрушений, сквозило нечто смутно знакомое – совсем как в той девице с истомленным лицом, с которой меня связывало нечто такое, что мне следовало бы помнить, но я начисто забыл.

– Света здесь сегодня больше не будет, – буркнул завхоз. – Как и праздника.

– У нас есть свечи, – возразил Оскар.

– Сами видите, тут все полыхнуло, – отрезал завхоз. – Я не оставлю людей в школе, пока есть риск, что где-то тлеет проводка. Сами понимать должны.

Мы поднялись обратно в спортзал, где Оскар залез на стул и объявил: у него две новости – плохая и хорошая. Плохая новость: вечеринка в школе закончена.

– Хорошая новость: жена с детьми на все выходные укатила к теще, – сообщил он, и в его тоне прорезалось откровенное бахвальство. – А значит, я дома один и мы можем...

Его слова потонули во всеобщем ликовании.

—

Время подбиралось к полуночи, и на школьной стоянке мы втискивались в машины тех, кто приехал на праздник за рулем. То, что ни один водитель не был трезв, никого, похоже, не смущало: всем было известно, что субботней ночью у шерифа Баллантайна найдутся дела поважнее, чем ловить пьяных за рулем.

Я забрался в мерно жужжавший внедорожник, втиснувшись между Гарри Купером и Ритой, и только тогда осознал, насколько вымотан. С той минуты, как я проснулся утром в городе, прошел бесконечный день, и я подумал: не пора ли было выбросить белый флаг и поехать отсыпаться в свою детскую комнату? Вместо этого я сидел с закрытыми глазами, утешая себя мыслью, что там будет Карен, и борясь с накатывающей тошнотой, когда машина сбавила ход на петляющей дороге. Послышался хруст гравия под шинами, приглушенное «ого» Гарри Купера, протяжный визг распахивающихся ворот, затем – еще более осторожное шуршание гравия. И машина замерла.

– Приехали, – сказал водитель. – Где выпивка?

Теснота тел спала, и в распахнутые настежь двери с обеих сторон хлынул теплый предгрозовой воздух. Открыв глаза, я выбрался наружу в надежде, что ночная свежесть отрезвит меня и утихомирит зарождающуюся головную боль. Я распрямился и взглянул на дом. Кровь заледенела в моих жилах. Мне следовало догадаться с самого начала. Особняк был абсолютно новым, выстроенным с нуля – по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но его явно возводили по чертежам прежнего архитектора или по старым фотографиям.

– Ты идешь, мистер Писатель? – окликнула меня Рита.

– Конечно, – ответил я.

Дуба, правда, видно не было, но ступени парадного крыльца, огромные окна, флигели – все выглядело в точности как тогда, вплоть до дьявольских рогов на коньке крыши. Я снова стоял перед домом номер один по Дороге Зеркального леса. Перед Домом ночи.

Глава 26

Я шагнул в огромный холл. На блестящем белом мраморном полу стояли сверкающий черный рояль и стеклянный стол с парой десятков бокалов – судя по всему, заранее приготовленных напитков с ломтиками лимона. Мебель была расставлена группами, словно мы находились в холле отеля, а не в жилом доме. Это впечатление лишь усиливала хрустальная люстра, царившая над всем.

Я взял бокал и принялся высматривать ее в толпе. «Надо признать, молодой Оскар неплохо устроился», – заметил стоявший рядом Гарри Купер. Он поставил бокал, который, судя по всему, уже успел опустошить, и взял свежий. «Не говоря уже о том, что класть лимон в джин-тоник – совершенно недопустимо, понятное дело, туда полагается лайм». Он посмотрел на меня так, будто ждал, что я ввяжусь в этот классический спор. Но я ничего не ответил, отвернулся от него и снова окинул взглядом комнату. Наконец я отыскал глазами Карен: она направлялась в коридор, ведший в левое крыло. Точнее, Оскар держал ее за руку, и со стороны это выглядело скорее так, будто он тянул ее за собой.

– Карен! – позвал я.

– Оскар прямо жаждет похвастаться домом, – с обреченным видом рассмеялась она, обернувшись.

– Здорово! – крикнул я.

Мне потребовалось куда меньше усилий, чем следовало бы, чтобы проглотить свою гордость вместе с остатками выпивки и поспешить вслед за ними.

– Не против, если я составлю компанию? – спросил я.

– Конечно нет, – не слишком убедительно бросил Оскар, даже не повернувшись в мою сторону.

Мы вышли в коридор, увешанный картинами с яхтами и автомобилями, а также портретами тех, в ком я угадал жену и детей Оскара.

– Гостевая, – сказал Оскар, открывая дверь.

– Здорово, – сказала Карен.

Мы двинулись дальше. Еще одна дверь. Еще одна гостевая. И снова вперед.

– Впечатляет, что ты сделал с домом, – сказал я просто ради того, чтобы хоть что-то сказать. – Он ведь сгорел дотла, правда?

– Насчет «дотла» не знаю, – ответил Оскар. – Действительно, в него ударила молния, кое-что обгорело, но дом стоял пустой.

– Ричард спрашивает... – произнесла Карен, поворачиваясь ко мне, точно за разрешением, – ...потому что в одной из своих книг описал сгоревший дом, чем-то похожий на этот.

– Правда? – отозвался Оскар, не сбавляя шага. – Должен признаться, я не читаю всякое такое фэнтези. Извини, Ричард. – Он повернулся и положил руку мне на плечо. – Я вовсе не хочу сказать, будто от автора это не требует кучи усилий. В смысле, ты явно нащупал то, что нравится детям.

– Подросткам, – поправила Карен. – Детям я бы такое читать не стала, Оскар.

– Это атриум или зимний сад, – сказал Оскар, шаря рукой по стене возле двери; он натянуто улыбнулся, словно ему не понравилось напоминание о его семейном положении. Помещение распахивалось перед нами, доносилось журчание воды, похожее на фонтан, но вокруг стоял полумрак, и я мало что мог разглядеть.

– Раньше здесь был задний двор, но я обнес его стеклянными стенами и крышей. Впрочем, дом для нас явно великоват, потому что я теперь даже выключатель найти не могу.

В этот миг снова сверкнула молния, и во вспышке света я увидел дерево.

Оно стояло посреди комнаты, в центре водяного круга. Не знаю, был ли это дуб, но дерево определенно было молодым. Дерево, которое еще не успело раскинуть корни слишком далеко. И все же мне стало не по себе от одной только мысли, что именно этим корни прямо сейчас и занимались: распускали белые пальцы во всех направлениях под нашими ногами в медленном, но неумолимом поиске пищи, пропитания. Добычи.

Еще одна вспышка молнии. Я увидел Оскара, стоявшего с протянутой в поисках выключателя рукой и просвеченного насквозь – точно так же, как Карен ранее этим вечером. Но этот рентгеновский снимок не походил на ее. Череп был маленьким, с крошечными острыми зубами грызуна. В руке не угадывались четкие человеческие кости – лишь переплетение тонких игл, словно в птичьем крыле. Определенно не следовало мне опрокидывать тот джин-тоник так быстро.

– Вот, – сказал Оскар.

В комнате зажегся свет.

– Здорово! – сказала Карен.

– Что скажешь, Ричард?

– Невероятно, – отозвался я.

– А там что? – спросила Карен, указывая на дверь по другую сторону зимнего сада, где продолжалось крыло.

– Апартаменты супружеской пары, которая у нас работает. Они жили тут еще когда мы въезжали, так что достались вроде как в комплекте. Присматривают за участком, сидят с детьми, готовят еду. Я позвонил и велел смешать напитки, пока мы были в пути. Ну как вам?

– Здорово, – снова сказала Карен. На миг мне захотелось заметить, что следовало использовать лайм, а не лимон, но я лишь кивнул, словно соглашаясь с Карен.

– Я попросил их приготовить перекусить, так что надеюсь, вы оба проголодались, – с довольным видом произнес Оскар.

– Здорово! – повторила Карен. Я посмотрел на нее, но не уловил ни тени иронии.

На обратном пути в коридоре я отстал от них и увидел, как Оскар взял Карен за руку и повел за собой, словно они снова были парой. Мне до смерти захотелось огреть его по затылку чем-нибудь тяжелым.

Из холла донеслась музыка, а когда мы подошли, я увидел, что танцы снова в самом разгаре.

– Том приземлился! – крикнул с танцпола Джек. – Только что написал, что едет в такси!

– Здорово! – воскликнула Карен, и я почувствовал, что это повторение начинает меня раздражать.

– У тебя не найдется таблетки от головы? – спросил я Оскара, который так и не выпустил руку Карен.

– Конечно, – ответил он. – Они в шкафчике в ванной. Наверху повернешь налево, мимо кухни, третья дверь справа. – Он посмотрел на меня с ухмылкой, говорившей нечто вроде: «Неплохая попытка заставить меня оставить Карен с тобой, придурок».

Я отошел от них и почувствовал такую неуверенность в ногах, что пришлось опереться о перила широкой лестницы. Наверху я перевел дух, пытаясь собраться с мыслями. Внизу было видно, как Оскар, Карен и остальные танцуют вокруг Джека, который верховодил в центре зала, выдавая серию захватывающих движений и брейк-данс-трюков. Сальто назад сорвало шквал аплодисментов.

Я побрел дальше, голова кружилась, а усиливающаяся боль теперь колотила по вискам изнутри, точно бас-бочка. Из-за двери, оказавшейся, судя по всему, кухней, доносились шаркающие шаги и тяжелый стук, словно от мясницкого секача, а затем звон кастрюль. Как мне и говорили, ванная находилась на пару дверей дальше. Она была просторной, современной и безупречно чистой, с душевой кабиной, джакузи и приоткрытой дверью, ведшей, по всей видимости, в спальню Оскара и его жены. Шкафчик над одной из двух раковин был забит коробочками и пузырьками с лекарствами. Я заметил пузырек с именем «Сара Росси» на этикетке, но не смог разобрать, от чего эти таблетки, потому что перед глазами все уже слегка расплывалось. Зато я узнал одну из коробок и проглотил две пилюли. Я опустился на теплый пол, прислонился спиной к стене, закрыл глаза и стал надеяться, что ванная перестанет пульсировать, а мир – уходить из-под ног.

Не знаю, сколько я так просидел, когда дверь открылась и вошла Рита.

– А вот ты где, – пропыхтела она, спустив трусики под юбкой и усевшись на унитаз. – Тебе плохо?

– Прошу прощения, – сказал я, поднимаясь на ноги и беря себя в руки, пока в зеркале на дверце шкафчика разглядывал лицо, которое мне не принадлежало, но которым, как я понимал, все же должен был быть я.

– Не бог весть что, прямо скажем, – сказала Рита, и я услышал, как струя ее мочи ударила в воду унитаза. – В тот раз на сеновале. Я тогда не стала расспрашивать, из деликатности, но сдается мне, у тебя это было впервые. Правда ведь?

– Прошу прощения, – повторил я и, спотыкаясь, вывалился в коридор. Опираясь о стену, я побрел мимо кухни, откуда доносились лишь шаркающие шаги, словно супружеская чета танцевала там медленный вальс. Я замер, прислушиваясь. Раздался и другой звук. Какой-то влажный, чавкающий хруст. Я нажал на дверную ручку, чтобы открыть дверь. Но что-то – смутное предчувствие – остановило меня. Сердце колотилось, пот катил градом. За дверью все стихло, будто они стояли там и ждали меня. Я отшатнулся назад, повернулся и пошел дальше, к галерее над холлом. Музыку выключили, и снизу долетал оживленный гомон разговоров. Я перегнулся через перила. Люди стояли, сидели на стульях или развалились на диванах и ели. Мой взгляд упал на поднос с гамбургерами, сменивший напитки на стеклянном столе. Возможно, это как раз то, что мне нужно, – немного еды.

Я спустился по лестнице к подносу, но опоздал: парень, в котором я узнал Хенрика, штатного математического гения нашего класса, как раз собирался взять последний бургер. Заметив меня, он отступил назад и показал жестом, чтобы я его забрал.

– Нет, ты был первым, – сказал я с улыбкой, которая, должно быть, выглядела довольно вымученной.

– Великим авторам нужна еда, – дружелюбно улыбнулся он в ответ. – Я уже один съел, а они делают еще.

– В таком случае спасибо, – сказал я и подцепил гамбургер. Я вонзил в него зубы, почувствовал, как рот наполнился соком свежего рубленого мяса, и подумал: вот из чего мы, млекопитающие, в основном и состоим – из воды. Я откусил еще кусок. Боже, как вкусно, именно то, что доктор прописал.

– Мой сынишка интересовался, уж не я ли тот самый Хенрик, гений математики из твоей книги.

Я посмотрел на стоявшего передо мной мужчину. Он был одним из тех, кто не стал использовать все отведенное время, когда мы рассказывали о себе в спортзале. Бухгалтер – кажется, так он сказал? Метил ли он выше? В науку, например? Думал ли он, что мы ждем от него большего, и потому не стал распространяться? Или он был доволен своей судьбой и просто считал, что в его жизни пока не произошло ничего особо захватывающего?

– Ага, – промычал я с набитым гамбургером ртом. – Это был ты.

– Я никогда не был гением математики, но спасибо, – сказал он.

– Нет, был.

– Никогда нельзя доверять своей памяти, – рассмеялся он. – Она выдает только то, что, по ее мнению, тебе нужно. Так что... ну, в этом смысле, может, и к лучшему ей все-таки доверять. – Он снова усмехнулся.

Я откусил еще кусок и жевал медленно, чтобы не отвечать. Я лишь снова кивнул в знак благодарности за бургер, пересек холл и опустился на один из диванов рядом с Карен. С моих губ сорвался тот стон облегчения, какой вырывается лишь после долгих, тяжких мучений.

– Тебе получше, – с улыбкой заключила она, сжав мою шею большим и указательным пальцами.

– Ага, – ответил я, проглотив кусок гамбургера. – Сколько меня не было?

– Довольно долго. Я уже начала волноваться.

– Я в порядке. А ты как? Смотрю, ты нашла диванчик, надеясь посидеть немного в одиночестве. Разве не ужасно быть такой популярной?

– Кошмар, – рассмеялась она, открывая блокнот. – Но нет, я присела сюда, потому что здесь сидел Том.

– Том? Он приехал? – Я огляделся по сторонам. – Где он?

– Пошел на кухню помочь, – ответила она, делая запись в блокноте.

– Смотрю, ты сохранила закладку, – сказал я, кивнув на розовую заколку для волос, прицепленную к обложке книги.

– Да.

– Все еще планируешь стать писательницей? Если используешь хоть слово из того, что я говорю, я потребую авторские права и роялти.

– По рукам, – сказала она. – Кстати, Том о тебе спрашивал.

– Правда? А что он собирался делать на кухне?

– Помочь, я же сказала.

– Зачем?

– Том из тех людей, кто любит отдавать частичку себя, – пожала она плечами.

– Да ну?

– Он сам так сказал.

– Что сказал?

– Что хочет пойти на кухню и отдать частичку себя. И это явно сработало: ты уплетаешь этот гамбургер с таким удовольствием.

– Их приготовил Том? – Я посмотрел на последний кусочек мяса и булки в своей руке.

– Во всяком случае, супруги, которые их разносили, назвали их бургерами а-ля Том. А вот и они, несут еще...

Я услышал шаркающие шаги на лестнице. Сглотнул. В голове начала складываться догадка. Затем, очень медленно, я обернулся. Во рту пересохло, а язык словно одеревенел.

Краб. Это было первое, что пришло мне в голову. Они спускались по лестнице боком на четырех ногах, поскольку срослись бедрами. В правой руке – поднятой, точно крабья клешня, – каждый держал поднос с дымящимися гамбургерами. Они были похожи на близнецов, ковыляющих, одетых во все белое.

Я поймал ее взгляд. Взгляд Ванессы.

А затем – когда она повернулась, чтобы ее половина могла сделать шаг вниз, – взгляд Виктора.

Голова была готова взорваться. Таблетки. Это наверняка таблетки. Какое еще могло быть объяснение тому, что разворачивалось перед моими глазами?

– М-м-м, выглядят аппетитно! – заявила Карен.

– Не трогай эти гамбургеры, – сказал я, откладывая то, что осталось от моего, и поднимаясь на ноги.

– Что-то не так, Ричард?

– Да, – прошептал я. – Что-то не так. Пойдем со мной.

Я взял Карен за руку и потянул за собой, и когда гротескный человеческий краб спустился к подножию лестницы и направился к стеклянному столу, мы бросились наверх.

Дверь кухни была слегка приоткрыта, и по мере приближения я услышал тот самый звук, который представлял себе, когда писал сцену, где Тома затягивает в телефонную трубку: влажное хлюпанье, словно опарыши пожирают мертвеца. Я пинком распахнул дверь.

– Н-н-неужели сам Ричард? – Лицо мужчины, стоявшего у кухонного стола и крутившего ручку огромной мясорубки, озарилось улыбкой. Он был на пятнадцать лет старше, прибавил в весе и отпустил усы, но сомнений быть не могло: это был Том.

– Я тебе н-н-нравлюсь? – спросил он.

Я уставился на него. Сглотнул. Рукав рубашки на руке, не крутившей ручку, был закатан до самого плеча, а сама рука уходила в мясорубку так глубоко, что от нее мало что осталось. Влажное чавканье доносилось из нижней части мясорубки, где из отверстий решетки сочились мясные жгуты, повисая на секунду, прежде чем шлепнуться на сковороду, стоящую на стуле прямо под ней.

– Что ты делаешь? – хрипло прошептал я, чувствуя, что меня вот-вот вырвет.

– Д-д-делаю то, что все мы должны д-д-делать, – ответил он. – Отдаю частичку себя. П-п-подойди, Ричард, тебе тоже стоит попробовать.

– Нет уж, спасибо, – выдавил я, пятясь к выходу.

Том отпустил ручку мясорубки, и его рука метнулась вперед. Я стоял больше чем в двух метрах от него, но он все равно умудрился дотянуться. Тонкие белые пальцы сомкнулись вокруг моего запястья и потянули меня к нему.

– Я настаиваю, – сказал он.

Я сопротивлялся, пытаясь упереться каблуками в пол, но он был слишком силен.

– Ну же, стаю н-н-нужно кормить.

Меня волокло все ближе и ближе. Он вытащил то, что осталось от его руки, из верхнего жерла мясорубки – ее пасти. Оконечность культи представляла собой рваное красное мясо с торчащей белой костью, но кровь ручьем не лилась. Я взглянул на крупные буквы на боку мясорубки: «PIRANHA». Том потянул мою руку прямо в жерло.

– Карен! – заорал я, оборачиваясь.

Карен стояла в дверном проеме, безучастно наблюдая со стороны. В ужасе, да, но на ее лице читалось и нечто иное – словно она была... как бы это выразиться? – отчасти заворожена?

Я почувствовал, как рука коснулась чего-то острого там, в глубине жерла. Ножей мясорубки.

– Карен, милая, – позвал Том. – У меня нет свободных рук, как видишь, так что не могла бы ты п-п-покрутить для нас ручку?

К моему ужасу, Карен кивнула и шагнула внутрь.

– Нет, нет, нет! – завопил я, когда она взялась за ручку мясорубки. Я оглядел столешницу и увидел мясницкий секач. Схватив его свободной рукой, я со всей силы рубанул по державшей меня руке. Я почувствовал, как сталь на удивление легко рассекла плоть и кость и вонзилась в доску. Теплая струя крови брызнула мне на руку.

– Боже мой! – с улыбкой воскликнула Карен, глядя на свое платье, теперь забрызганное красным.

– Боже мой! – передразнил ее Том, тоже улыбаясь и глядя на свою отрубленную руку на разделочном столе. Я ошарашенно уставился на то, что от него осталось: живое, истекающее кровью туловище на двух ногах. Затем я понял, что Карен принялась крутить ручку. Я ощутил лезвия мясорубки на своей коже, прежде чем успел рывком выдернуть руку наружу.

Наши взгляды встретились. Что я прочел в ее глазах? Любопытство? Сострадание? Не знаю, все происходящее сбивало с толку.

И я побежал.

В коридор, к холлу.

Меня так шатало, будто я двигался по палубе корабля во время шторма. Добравшись до галереи, я обеими руками вцепился в перила, и меня вырвало. Я отметил краем сознания, что часть рвоты шлепнулась на мраморный пол внизу. Я перевел дыхание. И услышал низкое гудение, словно шум пчелиного улья. Я поднял голову. Внизу, в холле, все они стояли кругом и прямо сейчас глядели на меня снизу вверх. А я смотрел на мужчину в центре круга. Это был Джек. Теперь он стоял абсолютно голый, застыв в классической балетной позе и не сводя с меня глаз. Руки вытянуты над головой, кисти округлены навстречу друг другу, одна нога скрещена перед другой. Пятая позиция. Откуда я это знал? Читал об этом, видел картинки в одной из книг в библиотеке, где, по их словам, я проводил все свое время? Неужели я и вправду это делал?

Гудение исходило от его крыльев. Они торчали у него из спины – тонкие, прозрачные, и трепетали так быстро, что были различимы лишь как рябь в воздухе.

Он выпрямил стопы так, что лишь самые кончики пальцев касались мраморного пола. Пока даже они не оторвались от земли...

Он парил в воздухе.

У меня снова перехватило дыхание. Жужжание этих крыльев было единственным звуком. Тело Джека, казавшееся застывшим в неподвижной позе, поднималось вверх. Я посмотрел на запрокинутые лица остальных. Они не выглядели особо удивленными – скорее благоговейными, словно это было предреченное чудо или нечто такое, что они уже видели прежде. Оскар блаженно улыбался. Рита казалась зачарованной, ее губы шевелились, будто творя молитву. Ванесса и Виктор стояли, сложив две пары рук в молитвенном жесте.

Джек поднялся на уровень галереи и двинулся ко мне. Я чувствовал поток воздуха от его крыльев. Радужки его глаз изменились, они стали красными. Я едва не расхохотался: эти галлюцинации казались настолько реальными, что, протяни я руку и коснись его, я наверняка ощутил бы кожу подушечками пальцев. Дело в таблетках? Это они управляли галлюцинациями или я сам? Знать наверняка я не мог, но казалось, будто у меня есть определенная степень контроля, будто я сам режиссирую происходящее. Будто я одновременно мог и не мог решать, что случится дальше, словно у повествования была собственная воля, своя внутренняя логика. А если так, мог ли я его остановить? Или это был всего лишь обыкновенный кошмар, спектакль, который ты разыгрываешь сам перед собой, будучи беспомощным зрителем, у которого нет иного выбора, кроме как смотреть и слушать? В таком случае я хотел проснуться прямо сейчас. Я прочистил горло.