Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9

– Эти насекомые называются магицикадами, – повторил Толстяк, уплетая лазанью Дженни. – Они совершенно безвредны. Просто их ужасно много разом. Но вы бы видели, как испугался Ричард!

Дженни, Фрэнк и Толстяк рассмеялись, а я почувствовал, как краска заливает щеки. Я уставился на Толстяка, но тот ничего не замечал и продолжал трещать.

– Я понял, что это магицикады, в ту же секунду, как увидел рой, а потом вспомнил, что на следующей неделе мне исполняется тринадцать.

– Должно быть, это те, кого мы зовем просто цикадами, – сказал Фрэнк, подливая воды в стакан Толстяка. – Сам я их никогда не видел, только слышал о них. Но при чем тут твой день рождения?

– Мама рассказывала, что магицикады роились, когда я родился. А роятся они каждые тринадцать лет. – Толстяк победоносно улыбнулся и выглядел очень довольным собой, красуясь за столом в самом центре внимания.

– Неужели? – удивилась Дженни, подкладывая лазанью на тарелку Толстяка. – И чем же они занимаются все это время?

– Они живут под землей. Никто не знает, как они понимают, когда пора вылезать наружу, но как-то понимают – все одновременно. Миллионы цикад. И они такие счастливые, потому что у них наконец-то появились крылья! – Толстяк прямо-таки сиял, обводя взглядом стол, словно проверяя, все ли успевают за его мыслью. – Так что они закатывают праздник. Заводят детей и откладывают яйца пару недель. Знаете что, миссис Эпплби? Это самая вкусная лазанья, какую я пробовал в жизни.

– Спасибо, Джек. – Дженни рассмеялась, но я видел, что его приторная лесть попала точно в цель. – Какие чудесные манеры!

– Я совершенно серьезно! – заверил он с идиотски искренним выражением лица.

– Еще более чудесные манеры, – усмехнулся Фрэнк и посмотрел на меня, словно намекая, что мне есть чему поучиться.

– Значит, ты наверняка знаешь, что происходит с цикадами, когда вечеринка заканчивается? – спросила Дженни, уперев локоть в стол и подперев подбородок ладонью; она смотрела на Толстяка так, будто этот паршивец мог рассказать ей хоть что-то, чего она еще не знала.

– Потом они умирают, – сказал Толстяк.

– Мог бы и догадаться, – сказал Фрэнк. – Но ведь не все же?

– Ага, – подтвердил Толстяк. – Все до единой.

– Фух, – выдохнул я.

Остальные трое недоуменно уставились на меня. Но что еще я должен был сказать? Я понятия не имел о магицикадах; я знал лишь, что меня до крайности раздражает то, с какой готовностью Фрэнк и Дженни глотают унылые россказни чужака, тогда как моим словам они явно не поверили ни на грош – когда я рассказывал им, например, о пожирающих плоть телефонах. Да и вообще, не так уж сильно я и испугался.

– Ну что ж, – сказала Дженни, возвращаясь к плите. – Рано или поздно всем нам придется умереть, так что куда лучше, если это произойдет в разгар веселья.

Я был не согласен: уж лучше умирать, когда тебе и так паршиво. Но промолчал.

– И все же, что вы делали возле того дома? – спросила Дженни.

– Мы просто проходили мимо, – ответил я, пока Толстяк уплетал последние остатки. Его челюсти ходили ходуном, перемалывая еду в мелкую кашицу. Он выглядел столь же голодным, как и в самом начале. Под конец он дочиста выскреб тарелку вилкой, а затем с громким хлюпаньем втянул в себя остатки соуса, словно... ну, прямо как телефон.

– Десерт, мальчики? – с усмешкой спросил Фрэнк.

Я ждал от Толстяка громогласного «Да!», но вместо этого он состроил скорбную мину.

– Мама мне не разрешает. В нашей семье легко полнеют, так что сладкое мне можно только по субботам.

– Мы понимаем, – сказала Дженни, склонив голову набок и глядя на Толстяка со своей жалостливой улыбкой «бедняжка». – Что ж, тогда можете выйти из-за стола и пойти поиграть в комнате Ричарда.

– Большое спасибо за ужин, мистер и миссис Эпплби.

У него за спиной я передразнил эти манерные речи, но Дженни и Фрэнк сделали вид, будто ничего не заметили.

—

– Во что будем играть? – спросил Толстяк, когда мы поднялись в мою комнату. Он сидел на одном из крошечных детских стульчиков перед ящиком с игрушками. Они стояли здесь еще до моего приезда. Дженни и Фрэнк так и не потрудились объяснить, с какой стати подростку нужна детская мебель или почему ему должно нравиться возиться с деревянными кубиками, а я почему-то так ни разу и не спросил. И вот теперь Толстяк развалился там с хозяйским видом – будто это его, а не меня усыновили Фрэнк и Дженни.

– Мы будем играть в то, как ты прямо сейчас убираешься домой, – сказал я.

В наступившей тишине мне почудился далекий гул роя, пирующего где-то за открытым окном; звук походил на низкое гудение электрической подстанции. Если только этот зуммер не звенел у меня в голове – симптом ярости, какой я прежде за собой не знал. Ярости, которая лишь разгоралась от одного вида его ошарашенной физиономии.

– И еще одно. Никому ни слова о том, что я испугался. Ни в школе, нигде. Только вякни – раздавлю тебя как гребаного таракана. Потому что я не испугался. Это вранье! Понял?

Он не ответил, но я видел, как он сглотнул, а гудение в голове становилось все громче и громче. Как и мой голос.

– Ты понял меня, Джек-Таракан?

Затем Толстяк, похоже, оправился от шока. Он покачал головой – почти снисходительно, точно взрослый, вынужденный иметь дело с сопляком, который не умеет себя вести. С сопляком, лишенным всяких манер.

– Но, Ричард, тут нечего стыдиться. Миллион насекомых...

– А если вякнешь, – сказал я как можно холоднее, – я всем расскажу, что ты влюблен в Оскара-младшего.

И вот тут он наконец выглядел по-настоящему уязвленным.

Я мог бы на этом остановиться. Я знал, что должен был остановиться, – вернее, мне следовало остановиться гораздо раньше. Но не мог: ярость катилась вперед, словно сорвавшийся снежный ком, над которым я потерял контроль.

– Слышишь, Джек-Таракан? – продолжал я. – Ты настолько гребано отвратителен, вот почему никто не хочет с тобой играть. Джек-Таракан. Джек-Таракан.

У него отвисла челюсть, но даже если он и пытался что-то сказать, наружу не вылетело ни звука.

– Джек-Таракан! Джек-Таракан! Джек-Таракан!

Вместо этого стекла его очков начали запотевать. И я продолжал скандировать новую кличку, нависая над ним, пока он сидел, зажатый между подлокотниками крошечного стульчика. Он закрывал лицо и очки руками, словно пытаясь защититься от моих слов, но я наклонился еще ближе. Я услышал глухие всхлипывания, и крупные слезы потекли между пальцами по его круглым щекам.

С моим голосом тоже творилось что-то неладное, будто в механизм набился песок. Странно, но я, похоже, тоже плакал. Однако голос зазвучал увереннее, когда я закричал еще громче.

– Джек-Таракан! Джек-Таракан!

Затем случилось нечто странное.

Из сгорбленной спины Толстяка что-то росло.

Я не нахожу иного способа это объяснить. Сквозь его свитер начало проступать нечто тонкое, похожее на пищевую пленку или на материал, из которого делают прозрачные зонты. Оно стало расправляться, точно крыша кабриолета; что-то черное и блестящее принялось облегать его тело, напоминая скорлупу лесного ореха. Или панцирь насекомого. Потому что теперь я видел: то, что росло из его спины, на самом деле было крыльями.

– Джек? – позвал я.

Он убрал руки от лица и посмотрел на меня снизу вверх.

Я отшатнулся. Я хотел закричать, но во рту пересохло. Его очки больше не были очками: это были два выпуклых, мерцающих красным, фасеточных глаза, уставившихся на меня.

Я попятился к двери, пока он деревянно и словно со скрипом поднимался со стула. Я потянулся к двери, намереваясь сбежать, но замер. Потому что Толстяк уменьшался. Да, прямо на моих глазах он сжимался в размерах и выглядел уже не столь угрожающе. Если не считать пары усиков, торчащих из головы, и лишней пары зазубренных черных лапок, выраставших по бокам его живота. Он сделался уже настолько крошечным, что стульчик пришелся ему в самую пору.

– Толстяк, перестань, – прошептал я; это было все, на что меня хватило. – Прекрати это, слышишь?

Он издал резкий щелкающий звук, будто пытаясь ответить азбукой Морзе. Теперь он был ниже стульчика – не больше плюшевого мишки в ящике для игрушек. Черный панцирь смыкался над его головой, но на той части лица, что еще была видна, застыл ужас, и я понял: это не он сам такое вытворяет, это то, что с ним делают.

– Толстяк? – шепотом спросил я. – Джек?

Теперь он был не больше букашки. Или, если точнее, он *и был* насекомым. Магицикадой, которая снизу вверх смотрела на меня красными глазами.

Я смочил пересохшие губы, чтобы позвать Фрэнка. Но не стал. Может, не смог. А может, и не захотел. Потому что мне в голову пришла мысль: это сделал я. Не знаю как, но, наверное, мне не следовало столько раз повторять те слова про таракана. Вообще-то, возможно, мне не стоило произносить их вовсе.

Я уставился на насекомое. Конечно же, мне было жаль Толстяка – ведь ему крышка, теперь он все равно умрет через неделю, если то, что он нес за ужином о магицикадах, правда. Вся моя ярость улетучилась, сменившись нарастающим чувством паники. Если во всем виноват я и кто-нибудь об этом проведает, Макклелланд наверняка захочет не просто запереть меня куда-нибудь в темноту. Он захочет увидеть меня на виселице – я кончу тем, что буду болтаться под потолком в какой-нибудь камере. Я прямо-таки видел эту веревку, крюк от светильника, к которому ее привязали, выбитый из-под меня табурет.

Сердце бешено колотилось, и в голове оставалось место лишь для одной мысли.

Избавиться от улик!

Я занес ногу и обрушил ее на насекомое.

Но нет – оно молниеносно ускользнуло и юркнуло под стул. Я схватил с прикроватной тумбочки книгу Кафки и на четвереньках подполз к стулу. Но когда я занес книгу, чтобы размазать магицикаду по полу, та расправила крылья и взлетела. Она рванула прямиком к открытому окну, а я вскочил на ноги – слишком поздно. Когда я подбежал к подоконнику, ее уже не было: вечерняя тьма проглотила ее без следа. Я вглядывался в ночь. Мне показалось, будто там мерцает пара красных глаз, но Толстяк исчез. Некоторое время я прислушивался к низкому гудению, доносившемуся из Зеркального леса. Возможно, Толстяка наконец-то позвали на ту вечеринку, куда таких, как мы, никогда не зовут. Я просидел там, пока сердце не успокоилось. Затем закрыл окно и спустился вниз к Дженни и Фрэнку.

Глава 10

Шериф Макклелланд стоял у окна комнаты для совещаний и смотрел на улицу. Доску в дальнем конце комнаты закрывала карта окрестностей, на которой кружками были обведены разные места, а некоторые из них – зачеркнуты. Я уже понял, что в этих районах они уже искали Тома.

На парковке за окном светило солнце. В дальнем ее конце, рядом с пожарной частью, высилась смотровая вышка, явно бывшая самой высокой точкой на много миль вокруг. Фрэнк отвел меня туда через несколько дней после моего приезда – возможно, в надежде, что это произведет на меня впечатление. Мол, вышка начальника пожарной части. У меня не хватило духу сказать ему, что дом, в котором я жил в городе, был в два раза выше. Он рассказывал мне, что летом на вышке круглые сутки дежурят наблюдатели, чтобы следить за лесными пожарами. Он говорил, что они случаются часто и обходятся очень дорого маленькому городку, живущему за счет леса. И этого у Баллантайна было не отнять: леса здесь и правда хватало. И чертовски мало чего-либо еще. Людей, к примеру. Прямо сейчас добрая их половина, наверное, прочесывала округу в поисках Толстяка и Тома, пока я торчал тут на стуле между Фрэнком и Дженни.

– Значит, Джек Рууд ушел из вашего дома в восемь часов? – спросил Макклелланд. – Отправился домой?

– Да, – ответил Фрэнк.

Макклелланд провел большим и указательным пальцами по усам, затем кивнул полицейскому, который сидел за столом и делал записи.

Я пока почти ничего не говорил. Это Фрэнк посоветовал мне предоставить большую часть разговоров ему, а самому отвечать коротко и лишь на те вопросы, которые будут обращены непосредственно ко мне. И уж точно ни словом не упоминать о водосточной трубе.

Когда я спустился в гостиную после того, как Толстяк – или то, что когда-то было Толстяком, – вылетел в окно, я соврал и сказал им, что он ушел домой, спустившись по водосточной трубе за окном моей комнаты. Они слегка удивились, поскольку Толстяк вовсе не производил впечатления любителя акробатики. Но они поверили мне, так как сами не раз ловили меня, когда я спускался по водосточной трубе, хотя мне и было строго-настрого запрещено так делать – не только потому, что это опасно, но и потому, что трубы были не слишком прочными и стоили кучу денег. И когда позже тем вечером позвонили родители Толстяка, чтобы узнать, где он, Дженни ответила, что он ушел в восемь часов, умолчав о водосточной трубе. Теперь, когда я наконец-то привел домой друга, ей не хотелось, чтобы мы выглядели безответственной семьей. Вот почему они с Фрэнком держались этой версии, когда сразу после полуночи позвонила полиция. И конечно же, Фрэнк и Дженни наверняка думали о том, что за очень короткий срок уже второй из моих приятелей бесследно исчез, так что, пожалуй, лучше не оставлять места для сомнений – и они подтвердили, что да, собственными глазами видели, как Джек Рууд вышел за дверь.

– Очень вежливый мальчик, – сказала Дженни. – Исключительно приятный человек.

Я бывал всего на двух похоронах, но знал: подобные вещи говорят о малознакомых людях, только когда те мертвы. Однако Макклелланд, похоже, никак не отреагировал. У Дженни ведь не было причин считать Толстяка мертвым, верно? Ведь, насколько всем было известно, он просто немного... пропал.

– Ладно, – сказал Макклелланд, поворачиваясь обратно к нам и уставившись на меня. Несмотря на поросячьи глазки и жидкие усы, вид у него был довольно добродушный. Возможно, так оно и было, а возможно, он просто старался выполнять свою работу как можно лучше. И прямо сейчас это означало наблюдать за мной, проверяя, нет ли у него рентгеновского зрения и не сумеет ли он понять, что творится у меня в голове. А творилось там в эту минуту немало.

– Спасибо, можете идти, – сказал он, все так же не сводя с меня глаз. – Скоро мы еще поговорим.

Глава 11

– Это еще хуже истории с телефоном, ты ведь понимаешь? – Карен стояла у самого края крыши и смотрела вниз, на школьный двор. Я рассказал ей все: про дом, про рой и про превращение Толстяка.

– Понимаю, – пробормотал я. – Потому и не могу никому рассказать: все просто решат, что я худший врун на свете, и не поверят ни единому слову.

– А с чего ты взял, что я тебе верю? – спросила она, повернувшись ко мне.

– Потому что ты... – Я замялся. – Разве ты мне не веришь?

– Думаю, ты сам в это веришь, – пожала плечами Карен.

– И что это должно значить?

– В Баллантайне люди никогда не пропадают, Ричард, – вздохнула Карен. – Это уже второе исчезновение за несколько дней, и в обоих случаях ты был последним, с кем они были. Что выглядит еще страннее, ведь все знают: друзей у тебя вообще-то нет.

– У меня есть ты.

– Я сказала «друзей». Во множественном числе.

– Но у меня есть доказательство, я же говорю! – Я понял, что повысил голос. – Старый телефонный справочник!

– Я слышу, ты говоришь, будто нашел имя Иму Йонассона, но это еще не значит...

– Не значит что? Что я говорю правду? Да я бы в жизни не выдумал такое имя, если бы сам не услышал или не увидел его! – Я потер висок, чувствуя, как подступает головная боль.

– Я просто к тому, что шериф решит, будто ты назвал это имя, потому что оно на слуху, ведь это... как он выразился?

– История городка. Ладно, а ты сама слышала об Иму Йонассоне?

– Нет.

– Вот видишь! А ты прожила здесь всю жизнь. – Я застонал. – Не знаю, в чем тут дело, но вся эта история с Иму Йонассоном, Томом и Толстяком связана воедино, ты и сама это видишь.

– И сама это вижу? – переспросила она, склонив голову набок и уперев руки в бока.

– Извини, я не хотел... Я... прости. – Я развел руками. – Я просто на взводе. Дико на взводе.

– Я знаю, Ричард. И еще кое-что... – Ее взгляд снова смягчился, став прежним – мягким, чисто кареновским. Она умолкла и задумчиво коснулась указательным пальцем нижней губы.

– Что? – нетерпеливо спросил я.

– Если слова шерифа об истории городка – правда, мы сможем узнать об Иму Йонассоне из краеведческих альманахов.

– Краеведческих альманахов?

– Да. Они выходят каждый год. Семейные хроники и всякие события, происходившие в Баллантайне.

– И где их взять?

—

– Они под буквой «Б», – сказала миссис Циммер, указывая на стеллажи в глубине библиотеки. – Сорок восемь томов. Что именно вы ищете?

– Что-нибудь об Иму Йонассоне, – ответила Карен, все еще не отдышавшись после бега от самой школы.

– Про Иму Йонассона там ничего нет, – проговорила в нос миссис Циммер, дважды оглушительно чихнув и оторвав салфетку от стоявшего перед ней на конторке рулона.

– Да? – удивилась Карен. – А откуда вы знаете?

– Оттуда, что я знаю Баллантайн, – отрезала миссис Циммер. – Так же хорошо, как свою библиотеку. Я знаю, к примеру, что ты Карен Тейлор, дочь Нильса и Астрид.

– И я знаю, что у нас пропал один телефонный справочник, – продолжала миссис Циммер, не сводя с меня глаз, пока Карен утвердительно кивала.

– Я... э-э, я просто взял почитать, – пробормотал я, чувствуя, как заливаюсь краской. – Верну его сегодня же днем.

– Я так и подумала. И как же ты достал его оттуда?

– Там стояла высокая лестница, вроде пожарной.

– Чепуха!

– Чепуха?

– Вот именно, никаких высоких лестниц у нас нет. И телефонные справочники мы на дом не выдаем. Как и краеведческие альманахи. Это справочные издания, их положено читать здесь. Но, как я уже сказала, про Иму Йонассона там ничего нет.

Я повернулся к Карен – та сокрушенно покачала головой.

– Все равно спасибо, – вздохнула Карен, и мы зашагали к выходу.

– Там ничего нет, потому что издатели не любят печатать городские сплетни, – прокашлявшись, произнесла у нас за спиной миссис Циммер.

Мы остановились и обернулись.

– Вы знаете, кто такой Иму Йонассон? – спросил я.

– Разумеется.

– Почему «разумеется»?

– Потому что он приемный сын Роберта Виллингстада, который подарил эту библиотеку Баллантайну в тысяча девятьсот двадцатом году. Они жили в Доме ночи.

– В Доме ночи? – переспросила Карен.

– Так его называли в народе. Большой особняк в Зеркальном лесу.

– Вы сказали «жили»? – уточнил я. – Значит, Иму больше там не живет?

– Насколько мне известно, Иму Йонассон не появлялся в Баллантайне с тех самых пор, как его упекли в лечебницу. А это было десятки лет назад.

– Он сделал что-то дурное?

– О да, но лишь после того, как дурно поступили с ним самим.

– Что именно? – спросила Карен. Она выглядела такой же напряженной, как и я.

– Ну, Иму был немного не таким, как все, и другие дети над ним издевались. А потом, в один Хэллоуин, когда все ходили по домам и выпрашивали сладости, они напали на Иму гурьбой, раздели донага и привязали к изгороди коровьего загона на ферме Геберхардта. Затем один из них прокрался в сарай и включил ток. Когда Иму нашли, он... он уже не был прежним, если можно так выразиться.

– А каким он был до этого? – спросила Карен.

– Он был добрым, вдумчивым мальчиком. Немного замкнутым, проводил здесь, в библиотеке, уйму времени. Говорил, что станет знаменитым писателем.

– А после?

– Он озлобился.

– В каком смысле?

– Он принялся травить других детей, – сказала миссис Циммер. Она трижды судорожно втянула воздух, но так и не чихнула. – Полагаю, из мести, но доставалось не только тем, кто привязал его к электрической изгороди. Как-то раз он украл велосипед, который соседскому мальчишке подарили на день рождения, и сбросил его в реку. Но больше всего ему нравилось их пугать. Однажды он нарядился покойным отцом одной девочки и стоял в лунном свете под окном ее спальни. Когда шериф поймал его за кражу велосипеда и спросил, мстит ли он, Иму ответил, что не помнит, кто именно привязал его к забору, поэтому мстить будет всем без разбору.

– Не помнил? – переспросила Карен.

– Говорят, сильный удар током может отшибить память, – пожала плечами миссис Циммер. – И сдается мне, с его мозгом произошло кое-что похуже.

– Что именно? – спросил я.

– Он стал странным. Ходил в лохмотьях и не вылезал из Зеркального леса, где, по слухам, охотился на зверье. Один человек утверждал, будто видел, как мальчишка сидел на корточках и пожирал крысу – крысу, которая еще шевелилась, а когда поднял голову, из уголков его рта текла кровь.

– О нет, – сказала Карен, прижав ладони к ушам, но так и не закрыв их до конца.

– О да, – подтвердила миссис Циммер. – Другой говорил, будто видел, как мальчишка ел насекомых: подбирал с земли и хрустел ими, словно попкорном. И у Иму появились странные увлечения. Однажды он пришел ко мне – стоял ровно там, где вы сейчас, – и спросил, нет ли у меня книг по черной магии слов. – Она понизила голос. – Глаза у него были совершенно черные, дикие, одежда грязная, а воняло от него просто невыносимо. Бедный паренек! Ничего удивительного, что его пришлось отправить в лечебницу.

– И что, у вас они есть? – спросил я. – Книги по черной магии слов?

Миссис Циммер посмотрела на меня, но ничего не ответила. Мы стояли в полнейшей тишине, и, быть может, мне лишь почудилось, но издалека донесся какой-то звук. Словно ветер гудел над полым древесным стволом. Или раздался предостерегающий крик совы.

– Где они? – спросила Карен.

– Я же сказала, – прошептала миссис Циммер с внезапной тревогой во взгляде. – У нас нет лестницы, которая доставала бы так высоко.

– Но... – начал я.

– А теперь вам пора уходить. – Она посмотрела в ту сторону, откуда мне послышался странный звук. – Мы закрываемся.

– Сейчас? – удивилась Карен. – Но ведь еще только...

– Никогда не полагайся на часы, Карен Тейлор. А теперь живо, марш на улицу!

—

Я увидел красную машину, едва мы вышли из библиотеки. На сей раз она не пряталась где-то поодаль, а стояла прямо перед входом. Похоже, играть в прятки ей надоело.

– Что там? – спросила Карен, заметив, что я остановился.

– «Понтиак Ле-Ман», – сказал я. – Модель шестьдесят восьмого года.

– В смысле, что не так?

– Сейчас узнаем, – ответил я, потому что дверца распахнулась и из машины выбрался высокий мужчина в черном костюме и узком черном галстуке, с косым пробором в черных волосах – таких блестящих и густых, будто они были вылеплены из фарфора, точь-в-точь как у Супермена. Я ни секунды не сомневался, что именно его видел со спины в комнате для совещаний в полицейском участке.

– Ричард Элаувед, – произнес он, поднимая кожаное портмоне с металлической звездой внутри. – Я агент Дейл из федеральной полиции.