Текст книги "Дом ночи (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Проснувшись, я поначалу принял этот звук за сирену, но затем понял: это звонит телефон в прихожей.

Я полежал немного, прежде чем осознал, что мама не собирается брать трубку. Возможно, виной тому было снотворное, прописанное врачом после того, как она выставила отца за дверь. Звонки прекратились, но стоило мне задремать, как телефон зазвонил снова. Сердце заколотилось как бешеное. Ведь я, само собой, понимал, кто звонит. Я встал и на цыпочках прокрался в прихожую, стараясь как можно меньше касаться ледяного пола ступнями. И снял трубку.

– Алло? – тихо произнес я.

– Ричард, мальчик мой, – раздался в трубке сквозь тяжелое дыхание высокий, почти женский голос отца. – Ты ведь хочешь отпереть дверь.

– Отпереть?

– Я хочу войти. А ты хочешь впустить меня.

– Папа...

– Тс-с. Ты мой мальчик. Моя плоть и кровь, и ты сделаешь то, что я говорю.

– Но...

– Никаких «но». Мне уже лучше, просто твоя мама ничего не понимает, она не желает слушать. А мне нужно поговорить с ней, чтобы она поняла: мы семья.

– Да, папа.

– «Да, папа» – что?

– Да, папа, мы семья.

– Вот и умница. Так что отомкни дверь и возвращайся в постель. Завтра утром ты проснешься – а мы с мамой уже все уладили, и мы вместе позавтракаем, как раньше. Разве не здорово?

– Но ты же...

– Я принял лекарства, в голове все прояснилось, мне лучше. Открой дверь и ложись спать, Ричард, тебе завтра в школу.

Я закрыл глаза. Представил себе этот завтрак. Сидя на своем стуле за кухонным столом, я вижу дом напротив; солнце еще прячется за ним, но озаряет крышу сияющим ореолом, который поднимается все выше, пока мама и папа короткими фразами обсуждают житейские мелочи, планируя день. Семья. Любовь. Защищенность. Причастность. Смысл.

Следующее, что всплывает в памяти, – я лежу в кровати. Я только что проснулся от сновидения: мы с мамой и отцом едем в машине по плоскому лесному пейзажу, держим путь к тюрьме, где собираемся навестить одного из дядьев отца; дорога пыльная, лобовое стекло грязное, пахнет омывающей жидкостью. Я лежал в постели и прислушивался. Запах стеклоомывателя все еще стоял в носу, а еще я услышал какой-то звук – возможно, упавшего и покатившегося стула. Я выбрался из-под одеяла и вышел в коридор. В нос ударил запах спирта, а паркет под босыми ступнями был влажным и липким. Дверь в мамину спальню была открыта, из нее струился свет. Я на цыпочках подошел к ней и заглянул внутрь.

На полу и вправду валялся перевернутый стул. А над ним висела мама. Вернее, она медленно кружилась на месте, а ее босые ноги словно тянулись к полу, тщетно пытаясь нащупать опору. С ее прозрачной белой ночной сорочки капало: кап, кап, кап. Из-за того что тело вращалось, я сначала увидел ее спину и связанные за ней руки. Затем она повернулась ко мне передом, и я поднял глаза. Волосы облепили ее лицо, будто под дождем. Рот был заклеен серебристым скотчем. Глаза были широко раскрыты, но я понимал, что этот остекленевший, невидящий взгляд уже ни на что не смотрит. Веревка на шее тянулась к потолку – к тому же крюку, на котором висела люстра. Я никогда прежде не видел мертвецов, но знал столь же твердо, как и то, что сам еще дышу: мама мертва. Горло перехватило, но я все же сумел выдавить из себя слова, когда увидел маленький желтый огонек.

– Нет. Папа, не надо.

Отец медленно обернулся; он стоял рядом с мамой и смотрел на меня глазами лунатика. На его лице расплылась кроткая улыбка, и, держа в руке горящую спичку, он прижал указательный палец к губам.

– Но, мальчик мой, я ведь уже говорил тебе. Если хочешь убить их по-настоящему, это нужно сделать дважды. Иначе они возвращаются.

Он поднес зажигалку, и пламя лизнуло подол маминой сорочки. Раздался глухой хлопок, словно комната разом выдохнула весь свой воздух. И в тот же миг мама вспыхнула. Сквозь стену огня я едва мог различить ее силуэт. Огненные клочья падали на пол, который тоже мгновенно занялся. Я попятился, глядя на языки пламени, ползшие ко мне по луже спирта, словно длинные желто-голубые пальцы. Я не хотел отступать, я хотел броситься вперед, сорвать одеяло со своей кровати и обмотать его вокруг мамы, сбить огонь, потушить его. Но тело отказывалось подчиняться. Ведь папа – как обычно – оказался прав. Я был трусом. Слабаком. Мусором. И потому я пятился назад. Прочь от двери, обратно по коридору, пока ненасытное пламя ползло за мной по пятам, пока я наконец не нащупал дверь в свою комнату, не юркнул внутрь и не захлопнул ее, отрезав себя от остального мира. А затем зажал уши ладонями, зажмурился изо всех сил и закричал.

Не знаю, сколько я так простоял, но когда ощутил волну жара, ударившую в лицо и тело, я открыл глаза и увидел отца: он заслонял собой дверной проем, а позади вся прихожая пылала. Я перестал кричать, но крик продолжался, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: кричу не я, а надрывается пожарная сигнализация. Отец вошел в комнату, прикрыл за собой дверь, опустился передо мной на корточки и положил руки мне на плечи. Снаружи непрерывный вой сирены сменился прерывистым завыванием. В паузах между гудками я слышал пламя – нарастающий треск, словно тысячи трупных личинок пожирали плоть.

– Так должно было случиться, – произнес отец тем самым мягким голосом, каким обычно объяснял, почему нужно дать школьному врачу сделать мне укол или почему он не может взять меня в киноклуб на «Ночь живых мертвецов», раз уж мама против. – Так велели голоса, а они знают лучше. Ты ведь понимаешь это, правда?

Я кивнул. Не потому, что понимал, а потому, что не хотел, чтобы он подумал, будто я его не понимаю или встал не на его сторону. Отец прижал меня к себе.

– Ты тоже слышишь голоса? – прошептал он мне на ухо.

Я не знал, кивнуть мне или покачать головой. Вдали, в промежутках между воем пожарной сигнализации, я и вправду что-то слышал. Не голоса, а сирены.

– Слышишь? – повторил он, легонько встряхнув меня.

– Что они говорят? – спросил я.

– Разве ты не слышишь? Они говорят, что мы улетим. Мы с тобой улетим далеко-далеко, как... как два светлячка.

– Куда? – спросил я, пытаясь сдержать рыдания, застрявшие комом между животом и горлом.

Отец закашлялся. Затем поднялся и подошел к окну. Он раздвинул шторы и распахнул обе створки по бокам от центральной стойки. Я тут же ощутил, как лицо обдало волной холодного ночного воздуха – словно квартира все это время задерживала дыхание. Отец выглянул наружу, запрокинув голову к небу.

– Их не разглядеть, потому что мы в городе, – сказал он. – Но знаешь что, Ричард? Там, вверху, миллионы таких, как мы. Светлячки, застывшие во времени. Звезды. Они сияют, указывая путь. Но никто не может их поймать. Иди сюда.

Он уже забрался на подоконник и сидел на корточках в оконном проеме. И теперь протягивал мне руку. Я оставался стоять возле двери.

– Иди сюда! – приказал он, и едва я услышал, как переменился его голос, обретя резкие, стальные нотки, то подчинился без раздумий.

Он взял меня за руку и втащил на подоконник рядом с собой. Мы сидели на корточках по обе стороны от центральной стойки рамы, высунув головы наружу; он намертво сжимал мою ладонь. Стоило кому-то из нас наклониться чуть сильнее и сорваться вниз, второй неизбежно последовал бы за ним. Сирены звучали уже совсем близко, и внизу, на улице, я видел, как собирается толпа и к ней из подъезда нашего дома выбегают все новые люди. Посмотрев наверх, я и вправду различил звезды – они словно танцевали на ночном небе. Его рука грела мои пальцы. Все казалось нереальным, словно дурным сном.

– Разве не красиво? – спросил отец.

Я ничего не ответил.

– Я сосчитаю до трех, а потом мы полетим, – сказал он. – Договорились? Раз...

– Папа, – прошептал я. – Пожалуйста, не держи меня так крепко.

– Почему? Мы должны держаться за руки.

– Я не смогу взлететь, если ты держишь так сильно.

– Кто это сказал? – спросил он и вместо того, чтобы ослабить хватку, сжал пальцы еще сильнее.

– Голоса, – ответил я. – Так говорят голоса. А они ведь знают лучше всех, разве нет?

– Два, – произнес он бесцветным голосом после долгого взгляда на меня, и его тело уже начало крениться вперед. Это не сон, подумал я. Все происходит наяву. Мы падаем.

– Три, – сказал он, и я почувствовал, как его большая теплая ладонь чуть ослабила хватку. Я резко выдернул руку, вцепился в центральную стойку рамы и увидел, как отец вполоборота повернул голову ко мне. На его лице промелькнуло удивление. А затем он исчез.

Несколько секунд я следил за тем, как его тело без единого звука летит вдоль стены здания. Оно исчезало во тьме и вновь появлялось в полосах света из тех окон, где горел свет. Сигнализация смолкла, и единственным доносившимся до меня звуком оставалась песнь сирен пожарных машин: «Мы уже едем, мы уже близко». Я не услышал, как тело отца ударилось об асфальт внизу, – долетели лишь истошные вопли толпы. А затем их крики, когда они заметили меня в окне девятого этажа. Не знаю, сколько я просидел в ожидании на подоконнике, но к тому моменту, когда подоспела пожарная машина, внизу уже растянули спасательный брезент и снизу мне орали, чтобы я прыгал, – моя кровать позади уже пылала вовсю. Теперь кричали все люди внизу на улице, словно слаженный хор.

– Прыгай, прыгай, прыгай!

И я прыгнул.

На этом текст обрывался.

Я снова перечитал первые фразы, пытаясь отыскать то, чего не находил. Того человека, которого никак не мог нащупать, – незнакомца, который, по всей видимости, прошел через весь этот ад. Или все это выдумал. Но даже прочитанное не оживило в памяти ни единого воспоминания. Означало ли это, что я исцелился, пошел на поправку? Ну, на поправку в том же смысле, в каком идет на поправку человек после ампутации.

Да, пожалуй, именно так все и ощущалось. Но как я мог быть уверен?

Послышались шаги; я заколол страницы обратно, захлопнул блокнот и положил его на стул.

– Ричард! – с улыбкой воскликнул главврач доктор Росси, пожимая мою руку обеими своими ладонями, словно мы были закадычными друзьями. В этом не было ничего странного, учитывая, что из моих пятнадцати лет в Баллантайне он работал здесь уже восемь, однако я предпочитал сохранять определенную дистанцию. Росси же, напротив, был сторонником разрушения барьеров между врачом и пациентом. «Если люди хорошие, в переходе на личности нет никакой опасности», – говаривал он. Полагаю, рассуждать и поступать так куда проще, если ты работаешь в заведении с таким объемом ресурсов на одного пациента, каким располагал Баллантайн.

Следом за ним вошли Карен и Дейл. Дейл был психологом и исследователем из университета. Он изучал возможности ЭСТ по стиранию воспоминаний о травме у пациентов с ПТСР и наблюдал за мной и еще двумя больными, проходившими то же лечение в Баллантайне. Как обычно, Дейл – в отличие от Росси – был безупречно одет в строгий черный костюм под стать своей густой, иссиня-черной гриве волос.

– До меня дошли слухи, что мы работаем настолько здорово, что рискуем тебя потерять, – произнес Росси, усаживаясь на один из трех стульев напротив меня, откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу в уютно разношенных джинсах и винтажных кроссовках «найк». Росси принадлежал к тому типу людей, что носят университетские джемперы и украшают кабинет реликвиями своей юности. Наверное, он надеялся, что это придает ему мальчишеский, свойский и обаятельный вид. Вроде оригинальной фигурки Люка Скайуокера или первого издания комикса «Болотная тварь» в рамке – того самого, с огромной рычащей летучей мышью на обложке. Однажды, когда Росси оставил меня одного у себя в кабинете, я даже подумывал стащить один из его раритетов – просто забавы ради.

– Это еще поглядим, – ответил я, переведя взгляд на Дейла, который тоже опустился на стул. Он сидел с прямой спиной и кивнул.

– Все выглядит весьма многообещающе, – сказал он. – Но даже если вас выпишут, я бы хотел продолжить наблюдать за вашими успехами.

– Все идет отлично, Ричард, но не стоит делить шкуру неубитого медведя, – заметил Росси. – Ты поступил к нам сразу после семейной трагедии и находился здесь все это время. Ты не принимал участия в жизни снаружи, и мы не можем рассчитывать, что адаптация пройдет совсем гладко.

– Институционализирован, – произнес я.

– Гм, именно так. Мы подумываем предложить для начала проводить снаружи два дня в неделю, а затем расширять это время, если увидим, что все идет благополучно. Что скажешь на это, Ричард?

Я уже так долго чувствовал себя относительно хорошо, что теперь считался способным самостоятельно давать согласие по всем вопросам.

– Уверен, все будет хорошо... – сказал я и понадеялся, что он не заметил, как я едва не прибавил в конце фразы «Оскар». Росси любил, чтобы пациенты называли его по имени, и я сам не понимал, почему у меня никак не поворачивался язык. Дело было не только в соблюдении дистанции, но и в том, как именно он смотрел на Карен.

– Отлично, – хлопнул в ладоши Росси. – А теперь давайте взглянем на результаты, оценим динамику и обсудим дальнейшую медикаментозную поддержку и план терапии.

Само собой, никакой реальной дискуссии не предполагалось, но пациенты охотнее шли на сотрудничество, если чувствовали себя участниками процесса принятия решений.

—

– Мы будем скучать по тебе, – сказала Карен, когда мы шли по дорожке к опушке леса. Едва Дейл и Росси закончили и ушли, Карен обмолвилась, что приготовила для меня небольшой сюрприз – что-то вроде прощального подарка.

– Я ведь буду отсутствовать всего два дня в неделю, – сказал я.

– Значит, я буду скучать два дня в неделю, – с улыбкой отозвалась она.

Разумеется, я обратил внимание, что в этой последней фразе она сказала «я», а не «мы». Конечно, это могла быть простая оговорка. Была ли она фрейдистской или нет, в сущности, не имело значения. Она была врачом, а я – пациентом, и эти двое, согласно этическому кодексу ассоциации психиатров, ни в коем случае не могли стать парой. Разве что в моем воображении. А уж если что-то и удавалось мне на славу, так это давать волю воображению.

– Тебе страшно? – спросила она.

– Жизни снаружи? – Я поймал себя на том, что бессознательно подражаю голосу и барским интонациям Оскара Росси. – Ну, я уже пробовал. И все шло неплохо. Какое-то время. Проблема в том...

– В чем же?

– У меня нет никакого дела, – пожал я плечами. – Нет среды, куда я мог бы вписаться. А когда ты пациент, ты хотя бы часть большого механизма.

– Я подумала об этом, – сказала она.

– Да?

– Каждому из нас нужно дело, чтобы чувствовать себя нужным. – Она помахала старому садовнику Фейхте, по-королевски восседавшему на японской газонокосилке, сновавшей взад-вперед по траве, но тот нас не заметил. – И я знаю: ты способен приносить пользу не только как пациент.

– В качестве кого же, если позволено спросить?

Мы пошли по тропинке в глубь леса. Солнечный свет струился на нас сквозь листву.

– Помнишь, перед тем как начать курс ЭСТ, я попросила тебя записать воспоминания о пережитом – так подробно, как только сумеешь вспомнить?

– Нет. А должен?

– Тем лучше, что не помнишь. Я сделала это для того, чтобы перед каждым сеансом, оживляя память, мы имели точную запись всего случившегося и не оставили ни единой ниточки, способной потом вернуть память к этому эпизоду. Но прочитав то, что ты написал, я обнаружила кое-что еще.

– Вот как? И что же?

– Тебе нравится писать.

– В каком смысле?

– Ты не просто составил отчет о том, что произошло. Не знаю, задумывал ты это или вышло само собой, но ты стал рассказчиком. Попытался оживить случившееся для читателя, превратить это в литературу.

– Допустим, – с напускным скепсисом отозвался я, хотя внутри все затрепетало. Восторг. Словно я ждал этого всю жизнь. – И что, получилось?

– Да, – просто ответила она. – По крайней мере со мной получилось. И я показала текст паре других людей – они согласились.

Сердце и легкие словно расперло в груди – так бывает после долгого бега, когда меж ребер становится тесно. Но сейчас это было от счастья. И от гордости. Гордости за текст, о написании которого я не помнил ровным счетом ничего, но прочитал всего несколько минут назад. Паре других людей, подумал я. Для меня это значило невероятно много.

Мы перешли по деревянному мостику через лесной ручей. Вокруг звенело яростное птичье пение – точь-в-точь как под окном перед самым рассветом. Мы поднялись на холм, увенчанный беседкой, мимо которой я обычно пробегал во время пробежек.

– Пойдем, – сказала Карен и коснулась моей ладони, беря меня под локоть.

Беседка была шестигранной, со стеклянными стенами – почти оранжерея; она огибала ствол раскидистого дуба, укрывавшего ее тенью. Карен толкнула дверь, и мы вошли внутрь. Там появились стол и стул, которых прежде не было. На столе стояла пишущая машинка, лежала стопка бумаги и стаканчик с ручками.

– Не знаю, захочешь ли ты писать на компьютере или на машинке, – сказала она. – Или от руки. И захочешь ли вообще писать.

Я посмотрел на нее. Она широко улыбалась, но при этом часто моргала, а на шее выступили темно-красные пятна.

– Ого, – сглотнув, произнес я, глядя на вид окрестных холмов. – Я хочу писать. И хочу попробовать на машинке.

– Замечательно, – сказала она, и в ее голосе прозвучало явное облегчение. – По-моему, это вдохновляющее место. По крайней мере здесь можно положить начало.

– Положить начало, – кивнул я.

– Ну что ж, – Карен молитвенно сложила ладони и привстала на цыпочки, как делала всегда, когда радовалась или волновалась. – Не буду тебе мешать. Можешь проводить здесь столько времени, сколько захочешь.

– Спасибо, – сказал я. – Это ведь была твоя идея, правда?

– Пожалуй, да.

– Чем я могу отплатить тебе?

– Ох. Когда тебя наконец выпишут и ты перестанешь быть моим пациентом... как насчет билета в кино?

Она попыталась сказать это небрежно и буднично, без намека на флирт, но было ясно: эту фразу она долго репетировала перед зеркалом.

– Возможно, – сказал я. – Есть какие-то особые пожелания насчет фильма?

– Какую-нибудь романтическую ерунду, – пожала она плечами.

– Договорились.

Она вышла, притворив за собой дверь. Сквозь стеклянные стены я проводил ее взглядом, пока она не скрылась среди деревьев. Я пару раз обошел вокруг стола. Подвинул стул. Сел. Пол был неровным, и стул покачивался. Я заправил лист бумаги в каретку пишущей машинки. Нажал на пробу одну клавишу. Потребовалось больше усилий, чем я ожидал. Но это, наверное, дело привычки. Я выпрямил спину и придвинулся ближе. Стул все так же покачивался. А затем старательно, двумя пальцами напечатал:

ДОМ НОЧИ

– Т-т-т-ты псих, – сказал Том, и я понял, что он струсил, раз уж заикнулся на один раз больше обычного.