Текст книги "Чисто альпийское убийство"

Автор книги: Йорг Маурер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

– Я чувствую слабый пульс. Этот человек еще жив.

– Не обижайтесь, коллега, – возразил доктор Бадер, – но этот человек мертв. Неужели бы мы не сумели определить у него пульс!

– Попробуйте сами, увидите, – предложил Коллбек.

– Это исключено, – покачал головой Бадер, но все-таки протянул руку к запястью пострадавшего. – О Боже, он жив!

Вот тут-то и была обнаружена вторая жертва – Инго Штоффреген, крепкий, мускулистый, хоть и невысокий молодой человек, и не какой-нибудь там, а «железный», который пришел на концерт против своей воли и оказался в неподходящий момент в неудачном месте. Тучное тело капельдинера не только погребло под собой незадачливого искателя женской ласки, но и задвинуло его так глубоко под сиденье, что даже после того как Либшера оттащили, под кресло пришлось заглядывать дважды, чтобы наконец обнаружить там миниатюрный комок мускулов.

– Надо поднять труп, чтобы извлечь из-под него второго пострадавшего, – предложил Йозеф Шаррбигель. В виде исключения это был не медик, а член совета общины и одновременно владелец булочной-пекарни «Шаррбигель».

– Нет! Ни в коем случае! Положение трупа менять нельзя! – завизжала с галерки копия Мардж Симпсон.

Однако владелец пекарни настоял на своем. Тело Либшера со всеми предосторожностями переложили в другое место, и Штоффреген оказался в положении лежа на боку. Из ушей несчастного текла кровь.

– Плохой знак, – констатировал доктор Шваммингер.

Известие о том, что обнаружена вторая жертва, молниеносно распространилось среди оставшихся. Началась новая волна паники. Неизбежный эффект испорченного телефона превратил «вторую жертву» в «еще несколько жертв» и даже «в огромное число погибших и тяжелораненых». Каким образом в эти драматичные приукрашивания и спонтанные спекуляции затесалось слово «инфекция», осталось загадкой, но в итоге измученный разум оставшихся в зале вскипел еще раз, и новая волна паники чуть было не переросла в цунами, которое наверняка сделало бы невозможной транспортировку обеих жертв. «Заразно! Очень заразно! Чрезвычайно заразно!» Слово спонтанно мутировало, приобретая угрожающие формы и распространяясь в публике так стремительно, словно оно и было той самой инфекцией.

Однако в этой суматохе, среди истошных воплей, отчаянных просьб о помощи и беготни, пианистку Пе Файнингер вдруг посетила вполне разумная идея. Артистка села за рояль и продолжила игру с того самого места, на котором остановилась. «Пир-рили-бум… пир-рили-бум», – нерешительно прозвучало со сцены. И как в той легенде, в которой дикие, агрессивные медведи, готовые вот-вот разорвать жертву, успокоились и улеглись на землю, услышав звуки виолончели, льющаяся из-под пальцев скандально известной пианистки мелодия сумела притушить зарождающуюся в публике истерию.

Два патрульных полицейских сделали все от них зависящее. Вообще-то их никто не вызывал – дежурство поначалу шло как обычно, без происшествий, они не спеша расхаживали по улочкам в наушниках, слушая радиотрансляцию футбольного матча. Заметив буйство проблесковых маячков возле концертного зала, патрульные позвонили в участок, вызвали подкрепление и вскоре уже топтались в фойе, пытаясь разобраться в происходящем. Увидев двух окровавленных человек, выходящих из дверей (это были доктор Валлмайер и доктор Шивельфёрде), копы решили, что случилась какая-то крупная катастрофа – террористическая атака или падение самолета в самую середину зрительного зала. Действуя строго по инструкции, они вызвали Службу технической помощи, позвонили в военную полицию американского гарнизона, квартирующего здесь с конца Второй мировой войны, и на всякий случай – в расположение войск бундесвера. Ведь именно армия с недавних пор отвечала за контртеррористические операции, об этом даже писали в какой-то газете.

– Я направляю вам в помощь эскадрилью истребителей из двенадцати боевых самолетов, – сказал дежурный офицер из части имени Иоганна Генриха Люттенгоффера.

– Что-что вы нам посылаете? – изумленно переспросил обермейстер полиции Остлер, коренной житель курортного городка.

– Ничего. Я пошутил. Такие вещи не входят в сферу нашей ответственности. Вы твердо уверены, что это была террористическая атака?

Нет, твердой уверенности в этом у Остлера не было, поэтому они с коллегой, обермейстером полиции Хёлльайзеном, решили позвонить в Мюнхен, в Федеральное ведомство уголовной полиции.

– Кто приедет? – поинтересовался Хёлльайзен.

– Гаупткомиссар Еннервайн, – отозвался Остлер.

– Еннервайн?..

С лукавым видом подтолкнув напарника в бок, Хёлльайзен вполголоса завел первый куплет знаменитой песни о трагической судьбе браконьера[5]5
  Здесь «браконьер» – это не обычный нарушитель правил охоты, а именно бедняк, негласно промышляющий в господских угодьях. См. текст «Песни…» в конце книги.


[Закрыть] Еннервайна:

– Жил-был охотник, молодой и статный…

– Кто же его отправил на тот свет?! – вполголоса пропели дуэтом полицейские и так же тихонько довели куплет до конца.

5

К тому моменту, когда на месте происшествия появился тезка воспеваемого в этой песне охотника, гаупткомиссар полиции Губертус Еннервайн, большинство следов оказались растоптаны и утрачены, жертв еще не увезли в судебный морг, самые важные свидетели ушли домой, не оставив никаких координат, и, напротив, в фойе скопилась огромная толпа доброхотов, желающих «непременно и срочно» дать свидетельские показания, что нередко оборачивается еще более серьезной проблемой, чем мучительный поиск свидетелей.

Еннервайн энергично выпрыгнул из машины. Это был мужчина среднего роста, со среднеразвитой мускулатурой и усредненно-приятной внешностью, и ни одно кастинговое агентство в мире не взяло бы его на роль комиссара уголовной полиции. Несмотря на живость взгляда и доброжелательное выражение лица, наш герой был из тех, на кого вряд ли обратишь внимание на улице – если только вы специально не ищете человека без особых примет. Неопределенный цвет волос – что-то между темно-русым и светло-каштановым – не позволял судить о возрасте их обладателя. (Между нами: ему было сорок восемь.) Природа наградила Еннервайна таким лицом, что, даже проехав с этим человеком всю Германию в одном купе, вы напрочь забудете, как он выглядит, едва сойдя на платформу. Вместе с тем именно данное обстоятельство и составляло капитал, который Еннервайн всегда имел при себе. Заурядный облик сослужил ему неплохую службу при раскрытии нескольких преступлений, ведь неприметность, как известно, лучшая маскировка. Он не выглядел человеком дела – он был им. Еннервайну ничего не стоило съесть венский шницель на конгрессе строжайших вегетарианцев – и остаться при этом незамеченным; из-за крайне неброской наружности его вполне могли проглядеть спасатели, вызволяющие людей, скажем, из горящего автомобиля. Но главной гордостью гаупткомиссара была стопроцентная раскрываемость преступлений, которые ему когда-либо поручали расследовать. Привыкший к успеху, избалованный им, Губертус думал, что так будет всегда.

Обойдя вокруг своей машины, Еннервайн сложил боковые зеркала, не раз страдавшие в подобных обстоятельствах, и задумался, видел ли он хоть один детективный фильм, где комиссар заботился бы о зеркалах перед началом расследования. Он не мог припомнить ни одной киноленты. Еннервайн никогда не стремился примчаться на место преступления первым, и сегодняшний случай не был исключением. Опытный сыщик считал, что руки у него связаны до тех пор, пока «воинство небесное» из всевозможных экспертов, дактилоскопистов, криминалистов, специалистов по изъятию улик, по осмотру трупов, по профилированию преступников, а также всяческих компьютерщиков, серологов, баллистиков, физиков, энтомологов и прочих педантов не выполнит своей рутинной, но очень важной работы. С каждым годом, с каждым новым словом в науке и технике эти службы разворачивали свою деятельность все масштабнее, сжимая кольцо не только вокруг преступников, но и вокруг следователей тоже. Давно канули в Лету те времена, когда инспектор полиции с окурком в зубах догадывался о многом при первом же осмотре места происшествия; давно на пенсии те криминологи с феноменальной интуицией, которые зрили в корень с самого начала расследования, наподобие знаменитого Коломбо. Все это вчерашний, позавчерашний, позапозавчерашний день. Теперь в раскрытии преступления шагу нельзя ступить без результатов анализа ДНК, скрупулезных отчетов о поведении мясных мух и психологических исследований уровня латентной преступности.

Губертус Еннервайн жалел о том, что романтический ореол профессии детектива меркнет с каждым днем. Специальность, которой он овладел ради того, чтобы как можно чаще ездить, все крепче и крепче привязывала его к письменному столу. Корпя над бумагами в своем кабинете, гаупткомиссар становился похож на загнанного зверя. Но сегодня он вырвался на волю и пружинистой походкой пересекал площадь перед концертным залом.

С первого же взгляда ему стало ясно: здесь случилось что-то экстраординарное. Такое невероятное скопление машин экстренных служб, вызываемых в спешке и на всякий случай, он видел впервые в жизни. Пожарных машин было так много, что они мешали друг другу. Подходы к зданию заблокировала добрая дюжина карет «скорой помощи», также здесь стояли: джип с логотипом бундесвера, автомобиль для перевозки трупов, «БМВ» с тонированными стеклами, автокран Службы технической помощи, мини-экскаватор из Центра ликвидации катастроф и автобус «Фольксваген» с какой-то аббревиатурой на табличке, которая могла означать все, что угодно.

– Наконец-то вы приехали, гаупткомиссар! – воскликнул обермейстер Остлер, стоявший у главного входа в культурный центр.

– Гм, значит, вы – Остлер? Что-то знакомое…

Фамилия Остлер была одной из самых распространенных не только в этом курортном городке, но и во всей округе. Иногда в каком-нибудь учреждении насчитывалось до семи Остлеров одновременно, причем до трех человек из них могли зваться Иоганнами.

– Что случилось? – спросил Еннервайн. – Судя по такой прорве спецтехники, можно подумать, что время пошло вспять и тут началась Вторая мировая война.

– Да нет, ничего сверхъестественного не произошло. Правда, мы и сами сначала подумали, что разразилась какая-то катастрофа.

– Ну, если катастрофы нет, уже хорошо. Так в чем же суть происшествия?

– Имеется труп: мужчина, около шестидесяти лет, документов при нем не обнаружено, личность устанавливается, предположительно сотрудник данного культурного учреждения. Также имеется тяжелораненый: мужчина, около двадцати пяти лет, документов также не обнаружено, личность устанавливается. Предположительно – слушатель концерта.

– Дело пахнет разборкой между ними?

– Да нет, ничего подобного не зафиксировано. Внезапно, прямо посреди концерта, эти двое рухнули на пол. Они лежали друг на друге – сверху труп, снизу раненый.

– Внезапно?

– Да-да, именно внезапно! Кое-кого из свидетелей я уже опросил и записал их данные.

– А сколько всего было свидетелей?

– Примерно четыреста или пятьсот.

– Просто блеск!

– Да уж… И главное, никто ничего толком не понял. Кроме того, многие ушли до того, как мы сообразили…

– Ладно, разберемся. Оружие?..

– Не найдено. Первичный осмотр жертв показал, что повреждения у них вызваны ударом. Это подтверждают врачи, а их в зале было великое множество.

Встав у одного из входов в зал, Еннервайн с Остлером проследили, как врачи и санитары эвакуируют на каталке тяжелораненого. В другую дверь внесли черный гроб, куда вскоре опустили погибшего.

– Нос не забудьте! – крикнул санитар, стоявший в середине одного из рядов, и поднял высоко над головой какой-то предмет, неразличимый с того расстояния, на котором находились Остлер и Еннервайн. Вокруг Инго Штоффрегена суетились врачи «скорой помощи». Один из них обернулся и ответил:

– У этого с носом все в полном порядке.

Таким образом, гроб с телом Либшера пришлось открывать еще раз, чтобы дополнить его содержимое важным компонентом.

Полицейские все еще стояли у входа в зрительный зал. Привстав на цыпочки, гаупткомиссар попытался разглядеть основное место происшествия. Такая кровавая драма прямо посреди концерта фортепианной музыки, и никто ничего не заметил? Еннервайн машинально посмотрел наверх, на балкон, проводя воображаемую пунктирную линию между определенной точкой на парапете и тем местом в зале, где были обнаружены жертвы. Сказав Остлеру, чтобы тот никуда не уходил, Еннервайн вышел в фойе и стал искать лестницу, ведущую на следующий этаж. Между тем в здании культурного центра, помимо санитаров, уже рыскали бойцы военизированной полицейской части и пограничники, так что гаупткомиссару приходилось то и дело предъявлять служебное удостоверение, чтобы его не выгнали отсюда как зеваку. Вскоре к нему подскочила незнакомая пожилая дама:

– Господин унтер-офицер, не могли бы вы мне помочь?

Понижение в должности на восемь званий Еннервайн принял со спокойной усмешкой.

– Да-да, конечно. Ведь я здесь именно для этого.

– Господин унтер-офицер, моя дочка была на концерте! И я слышала, есть убитые!

Еннервайн успокоил ее, однако ответить на вопрос, где сейчас находится дочь этой женщины, он, естественно, не мог. Записав фамилии обеих дам на купюре в пять евро, поскольку ничего более подходящего под рукой не нашлось, гаупткомиссар сунул ее снова в кошелек и тут же забыл об этом. Он увидел, что на место прибыли первые эксперты-криминалисты. Собственно, пока этот дотошный люд с чемоданчиками и всевозможной замысловатой аппаратурой не закончит своей работы, в зале ему делать нечего. Еннервайн пошел вверх по лестнице, на балкон.

Туда вела только одна дверь. Внутри царили пустота и беспорядок, на полу валялись забытые в суматохе сумочки, растоптанные очки и скомканные бумажные платки. Еннервайн подошел к широкому парапету, перегнулся через него, не касаясь руками, и посмотрел вниз, в партер. Балкон довольно значительно выдавался над залом, так что некоторые места находились непосредственно под ним. Несколько сотрудников в униформах выгоняли из зала последних любопытных из числа зрителей, направляя к выходу, где полицейские записывали их личные данные. Требовалось поскорее освободить территорию, чтобы не мешать экспертам.

Зрительный зал и сцена были ярко освещены. На сцене стоял рояль с высоко поднятой крышкой. Инструмент обладал определенным сходством с тем самым гробом, который недавно вынесли отсюда, только блестел поярче. Одно место в середине четвертого ряда было перемазано кровью, в зале почти не осталось зрителей, кроме двух человек, сидевших в следующем ряду, точь-в-точь за тем злополучным креслом. Остлер терпеливо уговаривал их уйти, но граждане явно не торопились слушаться. В боковом проходе о чем-то советовались три санитара из пожарной команды, а в нескольких шагах от них стояла каталка с Инго Штоффрегеном, вокруг которого суетились медики. Они делали пострадавшему искусственное дыхание и что-то вводили ему из шприца, отрывисто произнося медицинские термины вперемежку с данными в миллилитрах и миллиграммах.

Еннервайн стал размышлять над тем, как мог произойти этот инцидент. Действительно ли его можно считать несчастным случаем? Воображаемая линия начиналась вот здесь, на парапете, и заканчивалась на месте обнаружения тел – однако оно находилось не точно под балконом, а в нескольких метрах в сторону. Поэтому несчастный случай исключается. Самоубийство? Еннервайн представил, как один из двоих пострадавших влезает на парапет и отталкивается, дабы спрыгнуть вниз. Но чтобы достичь того места, ему нужно было оттолкнуться со страшной силой. С какой?.. Однако разве самоубийцы прикладывают все силы для того, чтобы прыгнуть как можно дальше? «На первый вопрос должны ответить физики, на второй – психологи», – подумал Еннервайн. В дверь постучали, и вошел Остлер в компании стильно одетой, ухоженной дамы, которая сразу же назвалась директором культурного центра, не представившись при этом по фамилии.

– Кошмар! Просто неслыханно! Это был первый концерт госпожи Файнингер в наших краях…

– Да уж, приятного мало, – кивнул Еннервайн.

– У меня есть один деликатный вопрос. Простите, может быть, в данный момент не слишком-то уместно говорить об этом…

– О чем?

– Завтра у нас матине, то есть утренний спектакль…

– Я знаю, что такое матине. Половина баварских полицейских имеет аттестат зрелости. Я вхожу в их число.

Стильная директриса сглотнула слюну.

– Итак, завтра утром у нас представление. Я что, должна его отменить?

– Думаю, вам придется отменить все спектакли на ближайшие дни.

– До какой конкретно даты?

– На этот вопрос мы сможем ответить лишь после того, как закончим работу на месте.

Начальница выслушала это известие в скорбном молчании.

– У меня тоже есть один деликатный вопрос, – сказал Еннервайн. – Мне нужен список всех сотрудников центра, включая рабочих сцены, вспомогательный персонал, гардеробщиков – всех без исключения, задействованных в подобных представлениях. Как минимум тех, у кого сегодня рабочий день.

– Да, конечно, но для чего? Разве этот случай… – Руководительница замялась в поисках подходящего слова.

– Уголовный, вы хотите сказать? Моя работа состоит как раз в том, чтобы выяснить это, госпожа…

– Бреннер. Собственно, фон Бреннер, но…

– Понимаю: в сфере культуры приветствуется скромность. Однако я хочу задать вам еще один вопрос, последний, госпожа… Бреннер.

– Ничего подозрительного я не заметила.

– Я не об этом. У вас есть список сегодняшних посетителей?

– С этим не ко мне. Резервированием занимается госпожа Дойтике, поговорите с ней.

Упомянутая госпожа оказалась на месте и вскоре предстала перед Еннервайном, настроенная гораздо доброжелательнее своей начальницы. Гаупткомиссар сразу же перешел к делу:

– У вас есть список сегодняшних, посетителей?

– Полного списка, разумеется, нет, но большинство зрителей предварительно резервировали билеты, в обязательном порядке оставляя контактные данные. Треть билетов мы продали через вечернюю кассу – естественно, при этом никто не сообщал нам своих фамилий с телефонами…

– Выходит, у вас зафиксировано около трехсот имен с соответствующими телефонными номерами?

– Да, около того.

– Вы могли бы отксерокопировать для меня этот список?

– Конечно.

– Тогда будьте так добры, сделайте это прямо сейчас.

– А вы позволите мне задать один вопрос? Что с тем молодым человеком, который лежит внизу, на каталке?

Собеседники посмотрели вниз, в боковой проход. Действия врачей, столпившихся вокруг ложа Инго Штоффрегена, уже не были такими лихорадочными, как раньше. Не слышалось ни отрывистых распоряжений, ни данных в миллилитрах и миллиграммах. Один из санитаров пожарной команды снял шлем и закурил сигарету.

К сожалению, это не означало, что для «железного человека» самое страшное осталось позади. Перевозчик душ Харон уже сопровождал его через реку Стикс в подземное царство мертвых. Возможно, Инго даже сам правил лодкой. Или преодолевал эту дистанцию вплавь, на скорость.

6

– Какой именно звук вы слышали – треск или щелчок?

– Треск, щелчок – какая разница?!

– Очень большая. Не могли бы вы описать услышанное поточнее?

– Нет, не могу. Я шел слушать концерт, а не анализировать отдельные звуки.

«Хорошенькое начало расследования», – подумал обермейстер полиции Иоганн Остлер. Муть какая-то, а не показания. Свидетель сидел на балконе и не видел ничего, ровным счетом ничего, и даже не может толком сказать, что именно он слышал.

– Но ведь треск и щелчок – это совсем разные вещи, – терпеливо сказал полицейский. – Звук был скорее глухой – или скорее звонкий? Для нас это очень важно. Попытайтесь, пожалуйста, вспомнить.

– Я могу сказать только одно: шум был едва ощутимым и длился совсем недолго. Не будьте таким педантом. Слова «треск» и «щелчок» просто пришли мне в голову первыми.

– Вы могли бы воспроизвести этот звук?

– Как это – воспроизвести?

– То, что вы слышали, напоминало «крк»… – Остлер изобразил звук ломающегося стаканчика для йогурта, – или скорее «фумп»?

Последнее очень походило на удар острой мотыгой по мешку, набитому картошкой.

– Скорее «фумп».

– Значит, «фумп». Вы уверены?

– Да, теперь я ни капли не сомневаюсь: прозвучало нечто вроде «фумп».

– Большое спасибо, вы нам очень помогли. Вот номер телефона, позвоните в участок, пожалуйста, если вспомните что-нибудь еще.

Дама в пышном вечернем платье положила в рот жевательную резинку и стала жевать ее под мелодичное позвякивание собственных серег. Ее наряд был безнадежно испорчен, макияж расплылся, но ни одной травмы она, похоже, не получила. Еннервайн глядел как завороженный на грудь женщины, где красовалась громадная брошь в виде паука.

– Меня зовут Эрика Цигенспёкер, я педагог по классу фортепиано. На концертах я всегда сижу с закрытыми глазами, поэтому ничего не видела.

– Но ведь одна из жертв, а именно вторая по счету, пробиралась мимо вас на свое место. Возможно, вам даже пришлось встать, чтобы пропустить опоздавшего. Разве в тот момент вы не обратили на него внимания?

– Я открыла глаза лишь на несколько мгновений и закрыла их снова.

– А потом?

– Потом я услышала: «Р-р-румс!»

– Вы сидели совсем рядом с тем злополучным местом и слышали только «р-р-румс!», больше ничего? Как вы это объясните?

– Чего же тут объяснять? Передо мной уже никого не было, тот опоздавший, слава Богу, протиснулся мимо. И вдруг раздается этот отвратительный звук. Что за неандерталец, подумала я, он даже сиденье не может откинуть как следует!

– И что было дальше?

– Услышав это «р-р-румс!», я инстинктивно отвернулась в сторону.

– Так-так. Значит, инстинктивно.

– Да, именно инстинктивно! Потом началась неразбериха, и я бросилась к выходу. Поскорее бы выбраться отсюда, только и было у меня на уме.

– И вы побежали, даже не поглядев в сторону пострадавшего, не попытавшись понять, что произошло?

– Послушайте, чего вы от меня хотите? Вы считаете, это я сбила с ног того нарушителя спокойствия? Отхлестав его своей программкой, да?

– Нет, конечно, я ничего такого не имел в виду, госпожа Цигенспёкер. Но разве у вас не промелькнула мысль, что человеку может понадобиться медицинская помощь?

– Вы смеетесь надо мной? В зале сидела добрая половина врачебного состава больницы, а первую помощь должна была оказывать я, скромная учительница музыки?!

– Я все понял, госпожа Цигенспёкер. Теперь у вас есть мой телефон, звоните, если все-таки вспомните что-нибудь еще.

Пугливая лань в пышном вечернем платье, скромная учительница музыки, уже не смотрела на гаупткомиссара. Схватив в каждую руку по туфле, дама в позвякивающих серьгах помчалась прочь босиком – наверное, опять под влиянием инстинкта самосохранения. «Смерть взмахнула косой в двух шагах от нее, и это многое извиняет», – подумал Еннервайн, выключая диктофон. Уже опрошены несколько свидетелей, но ничего толкового они не рассказали – кроме того, что слышали удар или грохот, дребезжание или треск, шорох или царапанье. Всякие «р-р-румс!» и «бом!». Некоторые уверяли: звук был, как будто что-то раскалывается или лопается, а один мужчина упрямо твердил, что слышал «тс-с-са-вонк!». При этом никто ничего не видел.

«Вот дьявольщина», – подумал Еннервайн.

На место прибыли еще два члена следственной бригады, с которой он обычно работал. Это были гаупткомиссар Людвиг Штенгеле и комиссар Николь Шваттке. Еннервайн созвал коллег на короткое совещание.

– Давайте поступим следующим образом, – сказал он. – Хёлльайзен и Шваттке остаются здесь, в фойе, опрашивают зрителей и берут у них адреса и телефоны, то есть самый минимум персональных данных. Пожалуйста, не забудьте о гардеробщиках! Задача Штенгеле – организовать оцепление, а Остлер пусть займется прессой, и прежде всего фотографом, шныряющим здесь до сих пор. Все без исключения фото нужно конфисковать. А я попытаюсь найти пианистку.

В следующий момент полицейским пришлось посторониться – мимо них пронесли гроб с «железным человеком». Шум в фойе постепенно утихал. Еннервайн еще раз вернулся в зал, где работали одетые в белое эксперты-криминалисты, собирающие улики, словно китайцы рис. Их головы то выныривали из-за спинок кресел, то снова исчезали. Специалисты изучали следы от обуви, брызги крови и древесные щепки. Рты этих людей прикрывали защитные маски новейшего поколения, но их глаза были открыты, и по ним читалось, что они довольны результатами своей работы. Еннервайн прошел мимо работающих коллег к сцене, поднялся по лесенке и направился за кулисы. Путь в гримерную был отмечен несколькими табличками. Нужная дверь оказалась открытой, и гаупткомиссар осторожно заглянул внутрь.

– Входите, пожалуйста, я уже давно вас поджидаю! – крикнула пианистка, и Еннервайн не без смущения переступил порог гримерной. Он чувствовал себя солдафоном, грубо вторгающимся в мир трепетной, как бабочка, творческой личности, – да еще и со служебным оружием, едва ли не болезненно ощущая его под мышкой. Однако, к великому удивлению полицейского, Пе Файнингер предстала перед ним в джинсах, футболке и поношенных туфлях. Черное концертное платье артистки, переливающееся яркими блестками, уже было упаковано в потертый чехол для одежды, а ядовито-зеленая шляпа лежала рядом, на стуле. Их хозяйка жевала булку с печеночным паштетом, роняя на пол коричневые капли горчицы.

– Здравствуйте, госпожа Файнингер. Я всего лишь хотел спросить: не бросилось ли вам в глаза чего-нибудь необычное?

– Я была всецело поглощена игрой, можете мне поверить. И возлагала на этот концерт большие надежды. Ведь в зале сидели несколько заинтересованных во мне продюсеров, в том числе зарубежных. И публика пришла в такой экстаз, какого только может пожелать себе каждый исполнитель. Открою вам секрет: я даже расстроилась, что этот экстаз был вызван не мной.

– И вы не заметили самого происшествия?

– Нет, я абсолютно ничего не заметила. Софиты освещают сцену так ярко, что разглядеть что-то в зрительном зале практически невозможно.

– На тот случай, если вы все-таки что-нибудь вспомните, вот вам моя визитка.

– Скажите, пожалуйста, сколько продлятся все эти расследования?

– Точно не знаю. Наверное, несколько дней. Госпожа Файнингер, я надеюсь, мы встретимся с вами еще раз, в более благоприятной обстановке.

Они обменялись рукопожатиями.

– Возможно, на моем следующем концерте, господин…

– Еннервайн.

– Что? Вы – тезка браконьера Еннервайна? «Пробита голова, раздробленная челюсть, – пропела музыкант. – Пролил он кровь на твердый камень скал…» Это, случайно, не ваш родственник?

– Ну разумеется. Я последний прямой потомок того самого легендарного Еннервайна.

Оба захохотали. Вообще-то гаупткомиссар терпеть не мог, когда ему в сородичи навязывали «исторического тезку», Георга (Гиргла) Еннервайна, пришедшего в этот мир в 1848-м и трагически погибшего в 1877 году, – однако от такой именитой персоны, как Пе Файнингер, он покорно стерпел эту заезженную шутку.

– Придется мне включить «Песню о браконьере Еннервайне» в свой репертуар, – со смехом пообещала пианистка.

– Серьезно? Даже не верится…

– Даю слово: если вы придете на мой концерт, я сыграю ее для вас в качестве бонуса!

– В таком случае я обязательно куплю билет на ближайший ваш концерт.

Ни тот ни другая еще не знали, что Еннервайн действительно окажется на концерте Пе Файнингер, однако ни до каких бонусов дело так и не дойдет.