Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Наверное, ему хотелось что-то сказать или просто постоять рядом. Ведь стоял он не со мной, а с тем мальчиком, который всё ещё теплился где-то под моими рёбрами и временами стучал в сердце особенно сильно.

Брат.

Лучший друг.

Тот, с кем Аррен исследовал карнизы, лазил к Горлу и получал общие наказания. Человек, рядом с которым когда-то не требовалось выбирать слова.

Я повернул голову. Ясень в ту же секунду повёл глазами в мою сторону, будто ждал этого движения.

– Троих ты приручил, – сказал он. – Они ведь дикими были? Когда ты их встретил.

Я кивнул.

Он медленно выдохнул и снова посмотрел на серого.

– А с ним смог бы?

Вопрос оказался не таким простым, как звучал.

Мог ли я установить связь с потерянным? Система прежде не показывала запрета. Но одно дело – взрослый дикий дракон, который никого не выбирал. Другое – зверь, чья нить оборвалась вместе с человеком. Попытка предложить ему новую связь могла оказаться помощью, а могла – тем же насилием, только без кнута.

Я покачал головой: не знаю.

Ясень заметил ответ и чуть опустил плечи. Возможно, ожидал от меня уверенного кивка. Чуда по заказу. Если отвергнутый связал троих, почему бы не вернуть и потерянного?

Мы долго молчали. Серый грозовой больше не смотрел на нас. За соседней стеной плеснула вода, кто-то из молодняка гулко ударил хвостом по камню. С дальней площадки донёсся смех, затем окрик. Жизнь общих загонов продолжалась, обходя этот отсек стороной.

Ясень не уходил. Уже одно это, похоже, давалось ему нелегко.

– Ветряные всё ко мне лезут, – заговорил он наконец. – Вейр думает, что самый умный. Решил, будто я против тебя на Совете выступлю. Видит во мне трещину и ковыряет её пальцем.

Вейр.

Имя наконец потянуло за собой воспоминание. Вейр Долгая Дорога, старший Ветряных. Высокий, сухой мужчина с лицом, будто вырезанным из старой древесины. Волосы он собирал в длинную седую косу, перекинутую через плечо, а правое веко у него чуть опускалось после давней грозовой вспышки. Из-за этого казалось, что Вейр всегда прицеливается одним глазом. Говорил он негромко, редко повторялся и любил задавать вопросы так, чтобы любой ответ уже работал на него.

Маленький Аррен его не любил. Вейр всегда гладил детей по голове и тут же спрашивал что-нибудь такое, после чего взрослые за столом надолго замолкали.

– Дурак он всё-таки, если думает, что я стану говорить за него, – продолжил Ясень.

Я не двигался. Смотрел на его лицо и на застарелую тоску, которая словно жила прямо под кожей.

– Только давит он правильно, – добавил Ясень. – Туда, куда я сам смотрю.

Я вопросительно наклонил голову.

Он повернулся ко мне.

– Я не знаю, кто ты такой.

Теперь голос звучал твёрже, хотя пальцы на сбруе сжались сильнее.

– Ни взгляд, ни походка, ни то, как ты слушаешь… Ничего не похоже на того, кого я помню. Ты голову держишь иначе. Сначала смотришь на руки, потом в лицо. Раньше ты отвечал, не дослушав, а теперь молчишь даже тогда, когда можешь говорить. И когда я смотрю на тебя и говорю себе, что ты мой брат, я себе не верю. Будто вру.

Каждое слово попадало прямо в грудь и отзывалось там отдельным толчком.

Они видели.

Пряха увидела пришлого. Кремень услышала два сердца. Айра заметила другой шаг. Ясень, который знал Аррена лучше большинства, узнавал несовпадение в каждой мелочи. Все подходили к правде с разных сторон, останавливались возле неё и почему-то не произносили последнего слова.

Молчание помогало мне сейчас как никогда.

А может быть…

Если всё-таки заговорить? Сказать, что Клан изменил меня. Что после Железной Узды, Пелены, пыток и смерти человек просто не может смотреть, ходить и думать по-прежнему. Это даже не было бы полной ложью. Аррен действительно прошёл через всё это, вернее я прошел его телом, его памятью, его именем.

Может, услышав голос, Ясень нашёл бы во мне брата.

Порыв возник внезапно. Я заметил его ещё в зачатке и тут же остановил. Слишком опасно. Слова, однажды выпущенные наружу, уже не вернёшь.

Но другое движение остановить не смог: рука сама потянулась к плечу Ясеня. Он дрогнул и чуть отшатнулся, будто ожидал удара или боялся прикосновения. Однако остался на месте. Я положил ладонь на мех его куртки и крепко сжал плечо – руку не убирал, просто держал и смотрел ему в глаза.

В этот момент я не врал. Мне действительно хотелось прикоснуться к нему. Хотелось дать хоть какой-то ответ, который не требовал голоса. Этот человек был близок Аррену, а значит, каким-то сложным и не до конца понятным образом стал близок и мне. Память тела, чужая тоска, обрывки детства – какая теперь разница? Я не хотел отдавать Ясеня Вейру. Не хотел, чтобы он остался один со своей виной и чужими вопросами.

Он был мне нужен, не как голос на Совете и не как союзник рода.

Просто нужен.

Ясень застыл. На секунду глаза его заблестели, но он будто усилием воли загнал влагу обратно. Сглотнул. Сбруя в его руках перестала шевелиться.

– Он мне так и говорит, – произнёс Ясень тише. – «Ты сам видишь. И духи видят. Все видят, что вернулся не тот. А что видишь ты?»

Он опустил взгляд к моей руке на своём плече. Дышал тяжело, хотя мы просто стояли.

– Что видишь ты… – повторил он, будто пытался разобраться сам.

Серый грозовой за решёткой медленно повернул голову. Взглянул на нас и снова отвернулся к воротам.

– Я Вейру ничего не сказал, – продолжил Ясень. – И не скажу. После той ночи много думал. О том, что с тобой могли сделать у Мясников. Как могли изменить. Ты ведь даже до камня уже был не тот, кого я знал раньше. После третьей тишины ходил как пустая шкура.

Он шагнул ближе. Между нами почти не осталось расстояния.

– Иногда мне кажется, что ты ненавидишь род. Это место. Деда. Всех нас за то, что мы сделали. И презираешь. Имеешь право, наверное.

Ясень замолчал, собираясь с силами. Потом отвёл взгляд.

– А потом понимаю, что это я просто не могу признать другое.

Он снова сглотнул.

– Что ты ненавидишь меня.

В последних словах голос надломился.

Я крепче сжал его плечо. Ясень видно почувствовал движение и посмотрел на меня. Влага снова появилась в глазах, теперь удержать её стало для него словно труднее.

– Я должен сказать, что будет на Совете, – заговорил он быстрее, словно боялся, что если остановится, то уже не продолжит. – Ветряные могут положить не один камень. Если их поддержат Каменная Жила и дальние очаги, Громовых ограничат в общих правах. Сначала отберут место у весенних кладок. Потом могут закрыть дорогу на Гранёное Поле, пока род не пройдёт очищение.

Он дёрнул сбрую, затягивая ремень до скрипа.

– Могут урезать долю соли и железа, запретить общую охоту, отодвинуть наших торговцев от имперских караванов. Если решат, что дед укрывает порчу, потребуют снять его со старшинства до проверки. А если Серая Печать скажет против тебя… тогда могут потребовать, чтобы тебя увели из Очага. Вместе с драконами или без них – тут уже кто громче крикнет.

Голос его повысился. В соседнем проходе кто-то остановился, но Рогдан коротко окликнул человека, и шаги удалились.

– Ты понимаешь, что стоит на кону? – спросил Ясень. – Не один дед. Весь Очаг. Старики, дети, молодые без своих зверей. Если нас выдавят с общих пастбищ, следующей зимой придётся резать племенных самок. Если закроют кладки, через пять лет у рода не останется новых всадников.

Он почти кричал, хотя голос всё равно ломался на каждом втором слове.

– Поэтому мне так важно знать, есть ли за что бороться! Что ты – это ты. Что все эти слухи просто страх, который червями лезет из чужих ртов. Что Вейр увидел нашу ссору и решил сделать из неё нож.

Ясень замолчал.

Лицо его раскраснелось от холода и напряжения. Те чувства, которые прежде не могли пробиться наружу, теперь будто полезли все разом. Нижняя губа дрожала. В глазах стояла такая надежда, что я едва не отвёл взгляд.

Я уже чувствовал, как ответ поднимается к горлу. Одно короткое слово. Самое простое из возможных.

Да.

Да, я Аррен.

Да, за меня стоит бороться.

Да, ты не бросил брата во второй раз.

Я был готов сказать это прямо сейчас. Нарушить обет окончательно, не перед Пряхой и не ради Сухаря, а ради человека, который много лет носил в себе вину и всё-таки не отдал меня Ветряным.

Потом понял.

Это ведь была ложь.

Ложь была бы удобной. Одно слово вернуло бы Ясеню брата, дало Громовому Очагу ещё одного защитника на Совете и хотя бы ненадолго закрыло трещину, в которую Вейр совал пальцы. Наверное, именно такую ложь люди потом называли спасительной и прощали себе легче прочих. Да и сам себе сказал буквально недавно о том, что совру. Но я совру человеку, которому нужна правда, не для совета, а просто потому, что он хочет уведить брата. Хочет знать что он здесь. А еще… Если правда вскроется, это станет ударом для него, а последствия могут быть катастрофическими.

А еще Кремень потребовала от меня не лгать в главном – ни голосом, ни рукой, ни телом. Я согласился. Тогда казалось, что речь шла о Совете и о вопросах старой шаманки. Теперь её условие настигло меня здесь, возле общего загона, где никаких свидетелей почти не было и никто не заставлял держать обещание.

Я не мог кивнуть не потому, что боялся старухи. Просто Ясень стоял слишком близко и смотрел слишком открыто. Пряха хотела получить от меня ответ как плату. Совет будет вытаскивать ответ как признание. А он просил его потому, что десять лет пытался понять, в какой момент потерял брата и можно ли ещё что-нибудь исправить.

Отдать ему ложь сейчас было бы хуже, чем снова промолчать. Но я могу сделать то, что просила шаманка: не лгать в главном.

Я медленно убрал руку с его плеча. Надежда в глазах Ясеня сразу дрогнула и лицо стало ещё тяжелее, будто тот самый плохой ответ всё-таки прозвучал.

– Понятно, – произнёс он.

Я схватил его за предплечье прежде, чем он успел отвернуться. Ясень дёрнулся и посмотрел вниз, на мою руку. От резкого движения рукав сполз к локтю, и я похолодел раньше, чем сообразил почему. Серая жила шла от запястья вверх и в сумерках казалась темнее, чем при дневном свете.

Отдёрнуть руку значило показать, что мне есть что прятать. Поэтому я держал крепче. Не силой, просто не давая закончить разговор там, где он сам уже поставил точку.

Ясень поднял глаза. Смотрел он мне в лицо.

Свободной рукой я коснулся груди. Под пальцами лежал материнский платок, под ним – кожа, серые жилы и сердце, в котором давно уже трудно было провести чёткую границу между моим и чужим. Затем указал на Ясеня и снова на себя.

Он нахмурился.

Я повторил. Ты. Здесь.

После этого покачал головой, коснулся его плеча и провёл большим пальцем поперёк горла, словно отсекая сказанное о ненависти. Надеялся что он поймет меня. Жест вышел грубым, но кажется понятным. Не ненавижу. Не презираю.

Ясень застыл. Губы шевельнулись, однако сразу ничего не сказал. Тогда я положил ладонь ему на грудь, туда, где под мехом и кожей билось сердце. Потом снова коснулся собственной.

Брат. То, что я чувствовал сейчас, стоя рядом с ним. Связь могла остаться даже там, где прежнего человека уже не было. Драконы доказывали мне это каждый день.

– Ты говоришь, что не ненавидишь меня? – тихо спросил Ясень.

Я кивнул.

Он шумно вдохнул через нос. Взгляд опустился к моей руке на его груди, потом вернулся к лицу.

– И что я тебе всё ещё брат?

На этот раз ответить оказалось труднее. Кремень требовала честности в главном, а я сам пока не знал, кому именно Ясень приходился братом. Мне – никем. Аррену – самым близким человеком после матери и деда. Мне нынешнему… человеком, чья боль отзывалась внутри так, словно я прожил с ней все эти годы.

Я не стал кивать. Вместо этого снова коснулся его груди, затем своей и оставил ладонь там. Ясень долго смотрел на жест.

– Не можешь сказать проще? – произнёс он.

Я покачал головой.

– Или не хочешь?

На это я тоже не ответил. Не потому, что уходил от вопроса. Правильного жеста просто не существовало.

Ясень высвободил руку, но не отошёл. Сбруя выскользнула у него из пальцев и мягко упала в снег. Он посмотрел вниз, будто удивился, что всё это время держал её, затем наклонился и поднял. Стряхнул снег с ремней медленными движениями.

– Ты всегда так теперь делаешь? – спросил он. – Отвечаешь ровно столько, сколько сам решил?

Я чуть пожал плечами.

– Раньше всё было наоборот. Из тебя слова выскакивали быстрее мысли. Потом ты ходил и придумывал, как объяснить, что имел в виду совсем другое.

В уголке его рта дёрнулось что-то похожее на улыбку. Не удержалось, но лицо хотя бы немного отпустило.

– Помнишь, как назвал Вейра старой виверной?

Память отозвалась сразу. Длинный Зал, летний ветер из открытой двери и высокий мужчина с седой косой, сидящий напротив деда. Маленький Аррен прятался под столом вместе с Ясенем. Вейр говорил долго, мерно, каждый раз возвращаясь к одному и тому же вопросу. Аррен высунул голову и во всеуслышание спросил, почему старая виверна опять кружит над падалью, если уже поняла, что мяса не дадут.

Ясень тогда зажал себе рот обеими руками, но всё равно заржал. Их обоих отправили таскать воду к верхним загонам. Вейр не рассердился. Только на прощание сказал деду, что у громовой крови язык созревает раньше головы.

Я невольно улыбнулся.

Ясень увидел.

– Помнишь, – сказал он.

Я кивнул.

– А как мы потом ведро уронили?

Обрывок пришёл сразу, только неполный. Ступени, деревянная дужка, вода, тёмные пятна на чужих сапогах. Я кивнул и показал два пальца: уронили вдвоём.

Ясень не улыбнулся.

– Одно, – сказал он. – И держал его я. Ты только руку подставил.

Лицо у него снова закрылось. Я понял, что промахнулся, и заодно понял, зачем вообще были эти вопросы. Он спрашивал о том, что помнил сам до мелочи, и слушал, сойдётся ли.

Я посмотрел на собственную ладонь.

Память отозвалась болью. Дужка вырвалась и содрала кожу поперёк, у основания пальцев, и потом эту руку два дня щипало в воде. Я повернул ладонь к нему и провёл по старому следу.

Ясень наклонился ближе. Взял мою руку и подставил под остатки света. Я успел испугаться за рукав, однако смотрел он только на ладонь. Шрам был еле виден, тонкая белая полоска, которую в темноте пришлось искать пальцем.

– Про это я забыл, – сказал он тихо.

Руку он отпустил не сразу.

– Он тогда велел нам принести второе и вымыть ему сапоги, – продолжил Ясень. – А ты сказал, что дождь бесплатно вымоет.

Улыбка у него стала заметнее, хотя глаза всё ещё оставались влажными.

– За это дед добавил ещё десять вёдер.

Я поднял обе ладони, показывая, что мера была явно чрезмерной.

Ясень коротко выдохнул. Почти рассмеялся, но звук сразу оборвался. Он смотрел на меня уже иначе, словно впервые за всё время нашёл знакомую вещь и теперь боялся прикоснуться, чтобы не исчезла.

– Вейр говорил, память можно вытащить из человека, – сказал он. – Мгла умеет. Шаманы тоже, если долго щупают. Можно знать чужое и всё равно не быть им.

Разумеется. Стоило появиться надежде, как рядом сразу нашлось разумное объяснение, почему ей нельзя доверять. Я и сам подумал бы так же.

Я опустил руки.

– Про ладонь ты сам вспомнил, – добавил Ясень. – Я не подсказывал. Я и не помнил. Такое, наверное, из человека не вытащишь. Оно не в голове лежит.

Я кивнул, хотя доказательством это тоже не являлось. Память Аррена жила во мне не как записи в книге. Она отзывалась запахами, болью, движением руки. Иногда тело вспоминало раньше меня. Для человека снаружи разница наверняка была незаметна.

За решёткой потерянный грозовой поднялся. Медленно, будто суставы успели затечь за время ожидания. Он подошёл к двери, втянул воздух и повернул голову к дальней дороге. Оттуда доносились голоса возвращавшихся работников. Несколько человек прошли между загонами, но нужных шагов среди них для дракона не оказалось.

Гребень его опустился. Он постоял ещё немного и снова сел.

Ясень проследил за ним.

– Рогдан говорит, надо убрать старое седло, – произнёс он. – Запах выветривается, зверь каждый раз на него отзывается. А я думаю, нельзя. Пока ждёт, у него хоть что-то осталось.

Я посмотрел на грозового и вызвал последнее окно. Ничего нового Система не показала. Ритуальное ожидание. Запаховые якоря. Не препятствовать насильно.

– Отец его всадника требует отдать зверя Империи. Говорит, сильный, взрослый, ещё двадцать лет летать может. За него семье дадут место у весенней кладки и две доли железа.

Я нахмурился.

– Совет пока отказал, – продолжил Ясень. – Но если Ветряные продавят нехватку ресурсов, могут вернуться к разговору. Они хорошо умеют сначала отнять, а потом предложить выход.

Вот для чего Вейру могла понадобиться трещина не только между мной и Ясенем. Ослабленный Громовой Очаг потеряет права, а потом будет вынужден поддерживать решения, против которых раньше выступал. Один потерянный дракон, одно яйцо, доля железа – по отдельности всё выглядело мелким спором. Через несколько лет из таких споров складывалась власть.

Ясень покосился на меня.

– Ты сейчас опять смотришь так, будто раскладываешь всё по полкам.

Я вопросительно поднял бровь.

– Сначала на дракона. Потом на ворота. Потом туда, где стоят знаки родов. Раньше бы уже полез открывать решётку.

Я посмотрел на тяжёлый запор. Память Аррена подсказала, что прежний я действительно мог так сделать. Не из мудрости и не из особой любви к зверю. Просто потому, что взрослые запретили.

– И получил бы хвостом, – добавил Ясень. – А я побежал бы за дедом.

Я показал два пальца, бегущих в противоположную сторону.

– Нет, – возразил он. – Ты бы побежал к Горлу. Я за дедом.

Я покачал головой и снова показал на него.

– Я не бегал к Горлу первым.

Я продолжал указывать.

Ясень задумался, потом прищурился.

– Врёшь.

Я развёл руками. Теперь улыбнулись оба. Совсем немного, без веселья, но напряжение между нами перестало быть таким плотным.

Рогдан появился в начале прохода с пустым ведром. Остановился, увидев Ясеня рядом со мной, и не стал подходить. Только проверил взглядом решётку и потерянного. Наверное, решил, что ничего опасного пока не происходит.

Ясень тоже заметил его.

– Здесь говорить безопаснее, чем в Очаге, – сказал он тише. – Общая земля. У каждого рода по человеку, и потому все следят друг за другом. Если кто-то станет подслушивать слишком явно, остальные запомнят.

Он снова помолчал. Потом поднял сбрую, перекинул через плечо и посмотрел прямо на меня.

– Я не скажу на Совете, что ты тот Аррен, которого я помню.

Внутри всё сжалось, но я не отвёл глаз.

– Потому что не знаю этого, – продолжил он. – И врать за тебя не стану. Ни Вейру, ни деду. Но я скажу другое. Что ты помнишь наш дом. Что драконы идут за тобой по своей воле. Что своего дракона ты вытянул, заплатив собственным телом, хотя мог бросить. И что меня ты не ненавидишь.

Последнее он произнёс неуверенно, словно всё ещё проверял.

Я твёрдо кивнул.

– Этого хватит?

Я подумал и покачал головой. Не хватит. Пряха могла одним вопросом перевернуть Совет. Вейр наверняка подготовил не только Ясеня. Три свидетельства уже были, камень сомнения лежал, а дед вдобавок отправил людей на общую землю без разрешения. Одного честного голоса мало.

Но это был голос Ясеня. И я не собирался от него отказываться только потому, что он не мог решить всё сразу.

Я коснулся его плеча и кивнул ещё раз, медленнее.

– Не хватит, но важно, – видно понял он. – Так?

Кивок.

Ясень выдохнул. На этот раз свободнее.

– Тогда хотя бы так.

Он повернулся к выходу, сделал два шага и остановился. Некоторое время стоял ко мне спиной.

– После Совета поговорим, – сказал он. – Без деда. Без Печати. И без этих ваших обетов. Ты скажешь, что сможешь, а я…

Он замолчал и постоял, глядя в проход.

– Не знаю. Слушать буду.

Признать во мне брата он не обещал, а обещал слушать. После всего сказанного это стоило дороже, и он, похоже, впервые перестал искать во мне того мальчишку. Мальчишки и правда не было. Даже если бы я никогда не появился, после трёх тишин, Клана и всего остального прошлый Аррен домой прежним не вернулся бы.

Я кивнул ему в спину.

Он будто почувствовал. Плечи слегка опустились.

– И ещё. Вейр придёт сегодня к деду. Не гонца пришлёт – сам придёт. Он уже поднялся от Ветряных и ждёт, когда сборщики уйдут достаточно далеко, чтобы нельзя было вернуть. Хочет положить второй камень за нарушение общей земли.

Я посмотрел в сторону северных хребтов. Значит, к ужину следовало вернуться.

Он наконец пошёл по проходу. Возле Рогдана задержался, отдал ему сбрую и сказал несколько слов о треснувшей пряжке. Потом оба оглянулись на меня. Рогдан кивнул, Ясень ничего больше не сделал и скрылся за поворотом.

Я остался возле потерянного грозового.

Тот снова сидел лицом к воротам. Свет почти ушёл, на чешуе проступили тонкие голубые прожилки. В миске темнело нетронутое мясо. Где-то за общей чашей звали людей к вечерним очагам, закрывали заслонки, пересчитывали молодняк.

Я положил ладонь на деревянную решётку. Дракон повернул голову. Между нами оставались толстые жерди и пять шагов пустого пространства. Он посмотрел на меня, потом мимо, на дорогу, где никого не было.