Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Он приблизился, остановился в одном шаге, и жёсткость в его лице понемногу ослабла.

– Со мной тебе тоже говорить рано. Ты вернулся от дальнего края, принёс в сердце то, чему здесь никто не знает имени, и стал человеком, которого я пока вижу только кусками. Я сам отправил тебя к мясникам. Своими руками провёл за камень, отдал письмо Рэну и позволил себе поверить, что сделал всё по обычаю, значит, сделал правильно. Во мне до сих пор живёт человек, которому хочется оправдать тот день. Он может услышать в твоих словах удобное, ухватиться за одну фразу и закрыть ею всё остальное, чтобы снова назвать себя справедливым старшим. Потому и мне нужны эти три дня тишины. Мне надо смотреть на тебя без твоего голоса, пока старые оправдания не угомонятся. Принять это тяжело, я понимаю. В этом доме я всё ещё старший, и, если желаешь остаться под его крышей, придётся выдержать моё слово до конца.

Я тяжело дышал, чувствуя, как холодный воздух царапает грудь. Молчун стоял возле Кар-Роха, замерев с одеялом в руках. Драконы тоже притихли. Даже Сухарь перестал скрести камень и лежал, прижавшись мордой к моей ноге.

Дед посмотрел на него, потом снова на меня. Уголки его рта дрогнули в усталой улыбке, и он положил живую ладонь мне на грудь, точно поверх сердца.

– Другим ты стал, это всякий слепой увидит, коли даст себе труд посмотреть. А то, как у тебя сердце рвётся за этого зверя, говорит мне больше, чем десять речей перед Советом. Ты ведь помнишь, как я любил Хан-Раха?

Память пришла сразу.

Огромный багряный лежал возле родового дома, занимая почти весь двор, и маленький Аррен спал у него между передних лап, укрытый крылом. Дед сидел рядом и вычищал щёткой пепел из швов между чешуями, разговаривая со зверем так тихо, что слов было не разобрать. Хан-Рах отвечал гулом, от которого дрожали миски на столе. В другом воспоминании они возвращались после зимнего вылета: у деда была рассечена щека, у дракона дымилось пробитое крыло, а оба держались так, словно дорога только началась. Потом пришёл последний день. Багряный уже не мог поднять голову, дед лежал рядом с ним на камне, прижавшись лбом к его морде, и весь Очаг стоял далеко, потому что никто не решался войти в это пространство, что принадлежало только им.

Полвека. Для человека это почти вся жизнь.

Я вдруг почувствовал потерю деда во всей её тяжести. Она сидела в нём глубже костяного протеза, глубже вины перед внуком, и каждое утро после смерти Хан-Раха старик просыпался в мире, где половина его самого больше не дышала. Потому он собирался уйти в Тэр-Ашт, как я уже успел здесь узнать, потому сидел в Чаше Молчания, готовясь сделать последний шаг туда, где его дракон ещё ждал.

Я опустил глаза и кивнул.

Ладонь деда задержалась на моей груди, затем ушла. Старик постоял рядом, глядя поверх моего плеча на заложенную щель, и повернулся к тропе.

– У Серой зверь того же корня, – бросил он через плечо. – Живёт высоко, летает далеко и дохнуть без Пелены вроде твоего не собирается. Значит, Серая знает способ. Только серые ничего не дают за тёплое слово и благодарность. Для них у всякой помощи есть цена, которую называют после того, как человек уже согласился.

Я поднял голову. Значит дед всё-таки пошёл мне навстречу, оставив единственную дверь, которую мог открыть без кладки и без нового камня в руках Ветряных. Я коротко склонился в знак благодарности.

Он видно заметил движение краем глаза, постучал посохом по камню и пошёл прочь, медленно спускаясь вдоль стены. Я дождался, пока дед скроется за кормовым навесом, и повернулся к Сухарю. Пряха находилась где-то в Очаге, её теневой штурмовой лежал на въездной площадке.

До первых изменений в разуме Сухаря оставалось несколько часов.

Глава 4

Я дождался, пока последний удар растворится среди звуков просыпающегося селения, выглянул из-за навеса и осмотрел ограду. Караульные стояли далеко, у входа на уступ. Оттуда кладку закрывали скала и крыша кормового сарая. Один всадник грел ладони над закрытым фонарём, второй разговаривал с товарищем, склонившись к капюшону. Сюда они не смотрели.

Первым делом я всё-таки обошёл навес. Проверил тропу, заглянул за каменный короб с кормом, прислушался. Пусто. Только драконы дышали за спиной, да Сухарь временами выпускал слабый дребезжащий скулёж, от которого мне хотелось схватиться за кладку и разнести её голыми руками.

Я вернулся к Молчуну и кивнул ему ближе.

– Хорошо, – тихо сказал я. Голос после долгого молчания вышел хриплым, пришлось прокашляться в кулак. – С тобой молчать я не намерен. К чертям их обет. Тут нас никто не слышит.

Молчун дёрнулся и сразу оглянулся на селение. Потом поднял ладонь к подбородку, нарисовал пальцами в воздухе длинную бороду и нахмурился так похоже, что я даже узнал деда. Следом он постучал воображаемым посохом по снегу и ткнул пальцем мне в грудь.

– Будет зол?

Молчун решительно кивнул.

– Не узнает. Сейчас у нас дело поважнее.

Он задержал на мне взгляд. Всего на миг, вроде бы, только я мне уже приходилось ловить такие мгновения у зверей и людей, которые очень старались ничего не показать. В тёмных глазах мелькнула растерянность. Молчун посмотрел на родовой дом внизу, затем снова на меня, и я вдруг понял, что именно он увидел: вернувшийся наследник прятался за кормовым навесом и проверял, не следят ли за ним собственные родичи. Для человека, выросшего в Клане, это выглядело знакомо. Для человека, который вроде как пришёл домой, – уже хуже.

– Чего? – спросил я.

Он покачал головой и отвёл глаза.

Я сделал полшага ближе. Молчун оказался почти вплотную к стене, хотя отступать от меня он вроде бы не собирался.

– Слушай. Ты всё правильно понял. Меня отсюда убрали. Провели за камень и отправили туда, где я должен был сдохнуть в первый месяц. Ну и как, по-твоему, я теперь обязан относиться к этим людям?

Молчун опустил взгляд на снег. Носком сапога он раздавил кусочек старой глины, отвалившийся от шва, потом поднял голову, и в глазах уже появилась прежняя ясность.

– Теперь понял? – продолжил я тише. – У нас свои задачи. У них свои. Сейчас надо привести Сухаря в норму, и решать всё это жестами даже с тобой я не стану. Полный бред получается.

Молчун подумал, потёр шрам на горле и кивнул. Один раз, твёрдо.

– Вот и ладно. Пошли ещё раз его посмотрим.

Сухарь лежал у кладки, положив морду на передние лапы. Кар-Рох устроился рядом и прикрывал его бок грудью, отдавая тепло через каменную чешую. Шаэ-Раах стоял чуть поодаль, у края навеса. Грозовой следил за тропой и временами поворачивал голову к младшему.

Я присел перед Сухарём, сунул ладонь под морду и осторожно приподнял её. Он застонал. Именно застонал, сдавленно, почти по-человечески, и открыл мутные глаза. Лиловый свет в них плавал где-то глубоко. Из ноздрей вышла тонкая дымка, быстро растворилась у моих пальцев и оставила на коже слабый холод.

– Малыш, – пробормотал я. – Худо тебе, вижу. Потерпи ещё. Мы что-нибудь придумаем.

Сухарь ответил скулежом и попытался ткнуться носом мне в ладонь. Сил хватило на половину движения. Голова снова легла на лапы, тяжёлая, будто чешуя разом стала каменной.

Я выпрямился, отошёл на пару шагов и сел задницей прямо в снег. Холод сразу пробрался через штаны. Ладно, зато голова начала проясняться после дыма Кремень. Молчун опустился рядом на корточки. Я ещё раз глянул в сторону караульных, увидел над крышей навеса край одного копья и заговорил едва слышно:

– Давай прикинем. До Пелены шесть часов полёта. Сухарь сам уже не поднимется.

Молчун указал на дрожащую лапу подростка, затем сложил ладони крыльями и позволил им сразу упасть. Само собой, он и без Системы видел достаточно.

Кар-Рох повернул голову ко мне. Нить отозвалась теплом под рёбрами, тяжёлым и ровным. По ней пришёл вопрос. Когда дракон сосредоточился, его зрачки расширились, почти проглотив тёмную радужку.

Я потянулся к нему через связь и собрал образ: Сухарь лежит поперёк широкой спины, Кар-Рох спускается к лиловому полю, удерживая крылья ровно. Добавил ощущение осторожности и спросил, сумеет ли он донести младшего.

Каменный поднялся. Снег осыпался с его груди. Он обошёл Сухаря, долго примерялся, потом опустил шею и попробовал подвести её под худой бок подростка. Сухарь жалобно пискнул, лапы соскользнули по пластинам. Кар-Рох замер, дал ему устроиться и медленно приподнялся. Тело Сухаря сразу поехало к крылу. Каменный опустился обратно, раздражённо фыркнул и передал мне образ широкой кожаной полосы, охватывающей грудь. Через спину шли крепления, стянутые жилой. В них лежал дракон, плотно прижатый к чешуе.

– Крепление нужно, – сказал я. – Особое. Такое за пару минут не свяжешь.

Молчун подошёл к Кар-Роху, провёл ладонью над спиной и показал, где должны пройти ремни. Потом развёл руки на длину целой шкуры, указал на навес и покачал головой. Я и сам понимал. Даже если кожа найдётся, её придётся резать, размягчать и подгонять под двух разных зверерей, а Сухарь к тому времени начнёт забывать собственное имя.

– Кар-Рох его не унесёт, – проговорил я. Каменный недовольно качнул гребнем и фыркнул мне в лицо горячим паром. – Я знаю, дружище. Ты смог бы с хорошей сбруей. Где её сейчас взять?

Молчун вдруг начал размахивать руками. Сначала показал огромный живот, потом вытянул подбородок и ткнул вверх. Я нахмурился.

– Рэн?

Он кивнул и сложил руки широкими крыльями.

– Тхар-Гхор. Ну да. Владыка донесёт и пятерых таких.

Молчун указал вниз, потом сложил ладони крышей и показал на большой дом за верхним рядом построек.

– Рэн ушёл туда?

Кивок.

– К старейшинам, значит.

Молчун сцепил пальцы, сделал важное лицо и долго шевелил губами, изображая разговор. Получилось довольно убедительно. Я посмотрел на серое утреннее небо. Сверху сыпался мелкий сухой снег, редкий, почти невидимый. Воздух пах свежестью, хотя возле кладки к ней примешивалась знакомая горечь Пелены, слишком слабая для человека и вполне достаточная, чтобы Сухарь полз к ней через боль.

– Сейчас идти к Рэну, вытаскивать его от старейшин, потом объяснять, что случилось. Ещё обет этот. Ладно, объясню на пальцах. Дальше надо придумать, как закрепить Сухаря на Владыке. Тхар-Гхор, конечно, может взять его лапой…

Я представил эту картину и поморщился. Молодой теневой висит в когтях огромного дракона, под ним шесть часов зимних хребтов, а сил поправиться при каждом порыве ветра уже почти нет. Тхар-Гхор удержит. Наверное. Вот только стоило ему сжать лапу чуть сильнее или Сухарю дёрнуться во время спуска, и спасать дальше станет некого.

– Нет. Пока договоримся, пока соберёмся, уйдёт всё оставшееся время. И в лапе его тащить нельзя. Плохо дело.

Я поднялся и подошёл к кладке.

Горло, как назвал его дед. Мгла была совсем рядом, всего по другую сторону нескольких слоёв плоского камня и старой глины. Сухарю хватило бы лечь у открытой щели. Возможно, даже лезть внутрь не пришлось бы. Низовой ветер принёс бы муть сам, дал ему вдохнуть, насытил чешую. Такая простая вещь. Кар-Рох тоже приблизился, коснулся носом стены и отправил мне новый образ: тяжёлое плечо врезается в кладку, камни лопаются по швам и валятся внутрь. Судя по ощущению, ему потребовался бы один удар. Ну, может, два, если старая глина с драконьей костью держала крепче обычного раствора.

– Знаю, что ты можешь, – тихо сказал я. – Ты каменный. Эти кирпичики тебе на один хороший толчок.

Кар-Рох переступил передними лапами и приготовился. Я коснулся нити, удерживая его, затем обернулся к Молчуну.

Тот стоял, сжав губы, и медленно качал головой. Он показал на кладку, провёл ребром ладони по горлу, потом указал вниз, вслед ушедшему деду. В его жестах встречалось много способов сообщить о смертельной глупости, и сейчас Молчун, кажется, использовал сразу половину из них.

Я снова посмотрел на стену. Разбить её легко. Последствия окажутся тяжелее камня. В этих горах глава рода оставался хозяином дома, обычая и памяти. Его запрет слышали поколения, а сегодня он произнёс его мне в лицо. Дед сожалел о прошлом и пытался исправить совершённое, однако гордость старого всадника никуда не делась. Я уже видел людей такого склада. Они могли простить удар, нанесённый врагом, и годами помнить непослушание близкого. Вскрытое Горло даст Ветряным готовое оружие к Совету, а деду придётся защищать меня после прямого нарушения его воли.

Кар-Рох снова прислал треск камня, уже нетерпеливее.

– Подожди, – попросил я. – Этот выход пока оставим.

Он отступил, хотя недовольство по нити пришло тяжёлой волной. Шаэ-Раах коротко рыкнул от края навеса. Кажется, он был согласен с каменным: младший умирал рядом, а люди берегли стену.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить всё, что могло нести пустотный резонанс. Пелена. Мглокорень. Первородный Разлом, который сейчас находился дальше любой доступной дороги. Теневые драконы, взрослый штурмовой Пряхи. Потом перед внутренним взглядом всплыл дом Кремень и плоская чаша возле стены. В неё был вмурован мглокамень, и лиловый свет цеплялся за края вещей. Такой же кристалл когда-то давал Тень. Его хватало, чтобы видеть в Пелене и поддерживать слабое поле вокруг себя. Вроде логично. Мглокамень родился во Мгле и наверняка сохранял часть её резонанса.

Я сосредоточился на Сухаре и мысленно запросил оценку.

Система ответила после короткой задержки.

[ИСТОЧНИК: МГЛОКАМЕНЬ – МАЛЫЙ КРИСТАЛЛ]

[Концентрация резонанса пустоты: НЕДОСТАТОЧНА ДЛЯ НАСЫЩЕНИЯ]

[Возможный эффект при прямом контакте:]

[– временная стабилизация резонансного контура]

[– отсрочка дальнейшего распада: ориентировочно 1–1,5 часа]

[Полное восстановление ресурса: НЕВОЗМОЖНО]

Час. Может, чуть больше. Запасной выход получался скверный, однако он всё-таки существовал. Для него требовалось снова идти к Кремень, просить камень из чаши и садиться под её белые глаза. Старуха наверняка ещё раз полезет слушать мои сердца, а после утреннего дыма я пока с трудом доверял собственным ногам.

– Мглокамень возможно сможет придержать распад, – сообщил я Молчуну. – Час, может, полтора. У Кремень такой есть. Оставим на крайний случай.

Молчун поднял палец, показывая, что запомнил.

Я вернулся к Сухарю и опять вызвал сканирование. Перед глазами дрогнули строки. Несколько символов расплылись, собрались заново, будто сама Система ловила прерывистый сигнал.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк – Теневой – Подросток]

[Физическое состояние: ИСТОЩЕНИЕ – ПРОГРЕССИРУЕТ]

[Резонанс пустоты: 8% – КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ]

[Внешнее поле IV ранга: НЕСТАБИЛЬНО]

[Деградация резонансного контура: РАЗВИВАЕТСЯ]

[Связь с носителем: ПОМЕХИ]

[Искра Связи: 30% / колебания]

[Передача эмоционального отклика: ПРЕРЫВИСТАЯ]

Я потянулся к нему через нить. Раньше Сухарь ощущался лёгким тёплым пятном возле сердца, беспокойным и живым, с быстрыми вспышками интереса. Сейчас тепло приходило рывками. Возникало, пропадало, снова било под рёбра, причём каждый следующий отклик делался слабее.

Я сел рядом и вдруг заметил, как спокойно перебираю варианты. Полёт. Сбруя. Тхар-Гхор. Горло. Мглокамень. Всё лежало передо мной рабочими задачами, как когда-то у клетки с умирающим зверем, когда следовало проверить дыхание, вызвать врача и подготовить инструменты. Я умел так делать. Холодная голова спасала жизни, чего уж там.

Только Сухарь чувствовал меня через нить. Мой младший дракон лежал у стены, гас и всё ещё доверял, что я вытащу его отсюда.

Слово «клиент» даже мысленно к нему уже не подходило.

Я положил ладонь ему на морду. Чешуя возле ноздрей была холодной, хотя у здорового теневого там всегда держалось живое тепло. Сухарь открыл глаза. Нить дрогнула, и на этот раз отклик пришёл сильнее, словно близость помогла ему нащупать дорогу через помехи.

Система вывела новую строку.

[КРИЗИСНАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ: АКТИВНА]

[Физический контакт со связанным существом поддерживает формирование Нити]

[Скорость деградации канала: временно снижена]

– Я тебя не брошу, – сказал я.

В прошлой жизни я говорил это много раз. Волку, который рвал себе лапу о решётку. Старому медведю после операции. Леопарду, восемь месяцев отказывавшемуся подпускать людей. Животные не понимали слов целиком, зато слышали дыхание и знали, когда человек врёт.

Сухарь смотрел на меня мутными глазами. Через несколько ударов сердца лиловый отсвет стал чуть яснее.

– Ты тоже чувствуешь, да, малыш?

Из его груди вышло слабое урчание. Оно оборвалось посередине, однако по нити прокатилось тёплое узнавание. Я прижал ладонь плотнее и посидел так ещё немного, пока дыхание подростка не выровнялось хотя бы на несколько вдохов.

Дед оставил дверь. Серую, неприятную, с ценой, которую назовут после согласия. Остальные двери либо требовали времени, либо рушили дом вместе с кладкой.

Я поднялся.

– Идём к Серой, – шепнул я Молчуну.

Он сразу коснулся шрама на горле, потом указал на мой рот и развёл руками. Получилось ясно: один связан обетом, второй лишился голоса много лет назад. Торговцы из нас выйдут отменные.

Я впервые за утро усмехнулся.

– А у тебя в мешке что лежит?

Молчун вопросительно поднял брови.

Я подошёл к навесу, где стоял его тощий дорожный мешок. Молчун дёрнулся следом, но я уже развязал горловину и осторожно раздвинул свёрнутые тряпки. Под дощечками нашёлся короткий обломок угля, рядом лежал обрезок светлой кожи, приготовленный для новых записей.

Я поднял оба предмета.

– Будем пользоваться твоим инструментом.

Молчун посмотрел на уголь и уверенно кивнул. В его лице появилось деловое выражение. С разговорами он справлялся хуже многих, а с записями – лучше половины Клана.

Перед уходом я подошёл к Кар-Роху и положил ладонь на надбровную пластину. Тепло нити приняло меня сразу.

Останься с ним. Держи в тепле.

Передал образ Сухаря между ним и Шаэ-Раахом, укрытого их крыльями.

Чужих не подпускай. Людей деда не пугай и не рычи на них, что бы здесь ни случилось. Мы скоро вернёмся.

Кар-Рох прислал недовольный образ копья, приближающегося к младшему.

Только если подойдут к Сухарю, уступил я. Тогда встань между ними. Без огня и без пара.

Каменный качнул тяжёлой головой. Шаэ-Раах подошёл сам – Грозовой тихо щёлкнул зубами, развернулся и лёг возле Сухаря, прикрыв его бок крылом.

Молчун спрятал уголь и кожу во внутренний карман, проверил завязки мешка и закинул его на плечо. Мы вышли из-за кормового навеса.

Караульный у ограды заметил нас сразу. Молодой парень с обветренным лицом переставил копьё к другой руке, осмотрел меня, потом задержал взгляд на Молчуне. Вопросов не задал. Обет деда защищал от них, пока люди помнили, кому принадлежит слово в этом дворе.

Он отступил и пропустил нас на тропу.

Я прошёл первым. Уже спускаясь к верхнему ряду домов, почувствовал спиной чужой взгляд. Караульный провожал Молчуна: его клановую одежду, шрам через горло и мешок, в котором человек без рода нёс всю прежнюю жизнь. Молчун тоже это видимо почувствовал. Плечи у него на миг поднялись, затем он поправил ремень и пошёл рядом со мной.

Где-то внизу нас ждала Пряха. А за спиной, у заложенного Горла, нить Сухаря снова дрогнула и на несколько шагов потерялась в помехах.

Глава 5

Мы спускались от северных загонов вдоль верхнего ряда домов, и я впервые смотрел на Громовой Очаг без спешки. Вчера всё смешалось: закрытые ворота, копья на стене, Пряха со своим «пришлым», потом ужин, Ясень и Сухарь, который уже тогда начал гаснуть. Утром дорога к Кремень прошла в метели, обратно меня качало от её дыма, так что селение двигалось вокруг отдельными кусками. Сейчас голова понемногу прояснялась, мороз щипал щёки, редкий снег падал почти отвесно, и можно было наконец увидеть, куда я, собственно, вернулся.

Громовой Очаг оказался меньше целого города и куда больше родового двора, каким я представлял его по памяти Аррена. Каменные дома поднимались по склону ступенями, в каждом жило несколько семей, связанных одной кровью или давним долгом. Между крышами тянулись проходы, по мосткам таскали дрова, возле длинной стены женщины развешивали шкуры, которые тут же покрывались белой пылью. Чуть ниже парень моего возраста выводил из открытого загона виверну, придерживая её за ремень под челюстью. Зверь упирался, скрёб когтями камень, а парень терпеливо ждал, временами почёсывая ему шею. Никто рядом не орал. Крюк у него висел за спиной и выглядел рабочим инструментом, вроде пешни или топора.

У коптильни двое стариков укладывали мясо на деревянную решётку. Один заметил меня, толкнул второго локтем, после чего оба замолчали и проводили нас глазами. Дальше женщина вытряхивала половик с крыши; увидев меня, она так и осталась стоять с поднятыми руками. Ну да, вернулся отвергнутый, привёл троих свободных драконов, ещё и отец прилетел на Владыке. Будет о чём говорить до весны, если Совет раньше не решит, что обсуждать меня следует уже в прошедшем времени.

Молчун шёл рядом и разглядывал дома ещё внимательнее. Он всю жизнь провёл в Клане, где у каждого порога имелась своя цена, а открытая дверь обычно означала, что внутри ждёт приказ. Здесь люди тоже смотрели на него. Клановая куртка выдавала чужака с первого взгляда, шрам через горло объяснял остальное, хотя толком, конечно, ничего не объяснял. Молчун держал ремень мешка одной рукой и слегка сутулился. Когда встречные освобождали дорогу, он каждый раз замедлялся, будто ждал подвоха.

Я коснулся его локтя и показал вперёд. Иди рядом.

Он глянул на меня, расправил плечи и сделал полшага ближе.

За последними крышами склон уходил вниз широкой чашей. Снег там лежал белыми полями, только над редкими постройками поднимался дым. Сначала я решил, что вижу дальние хозяйственные дворы Громовых, потом память Аррена поправила меня. За первым уступом начиналось селение Каменной Жилы. Выше, на гребне, стояли дома Ветряных. Ещё дальше, где скала поворачивала к востоку, жили люди Белого Крыла. Между ними тянулись дороги, гнездовые площадки и общие пастбища. В хорошую погоду от края плато можно было увидеть почти весь Чёрный Коготь, хотя часть родов пряталась за соседними хребтами.

Так вот что называлось племенем.

Раньше это слово рисовало в голове одну деревню, несколько десятков всадников и стариков у общего костра. В реальности передо мной лежала целая страна, просто люди здесь редко употребляли привычные мне названия. Каждый род держал собственный очаг, выбирал старшего, кормил своих драконов и отвечал за свой кусок плато. Вместе они собирали воинов, делили гнездовья и торговали с Империей. Если один дом слабел, соседи могли помочь. Могли и откусить часть его прав, чего уж там. Память подбрасывала обрывки старых споров, имена людей, которых уже давно не было в живых, и детское ощущение, что Ветряные всегда приходят на общий выпас раньше положенного.

Я шёл и постепенно понимал деда. В Громовом Очаге его слово было законом, пока дело оставалось внутри родового дома, но возвращение отвергнутого затрагивало весь Чёрный Коготь. Здесь начинались общие обычаи, и каждый сосед получал право спросить, что именно Громовые притащили из-за камня вместе с тремя драконами. Право неприятное, зато оно работало в обе стороны. Если завтра Ветряные попробуют забрать чужое гнездовье или спрятать больного зверя перед общим смотром, Гром-Дед тоже положит камень сомнения и потребует ответа.

Система эта складывалась веками. Может, почти тысячу лет, если память Аррена ничего не путала. Род разрастался, занимал новый уступ, строил загоны, потом спорил с соседями из-за воды или кладки. После драки появлялось правило. После следующей драки правило уточняли, вписывали в песню или вырезали на камне. В общем, обычай здесь был старым шрамом: когда-то под ним болело живое мясо, теперь по нему определяли, куда можно двигать рукой.

Совет держал всё это вместе. Через него распределяли доступ к имперским торговцам, решали, чьи молодые пойдут на Гранёное Поле и какой род получит яйца после весенних кладок. Ограничение Совета могло оставить селение без соли, железа или права выводить зверей на общую охоту. Тогда люди начинали уходить, молодняк слабел, и через несколько зим род превращался в название на старом камне. Потому каждый очаг жил на виду. Даже тайны старались прятать так, чтобы соседи видели аккуратно закрытую дверь и могли сделать вид, будто за ней ничего нет.

Горло в эту картину вписывалось плохо.

Я оглянулся на северный уступ. За крышами его уже не было видно, однако нить Сухаря время от времени отзывалась под рёбрами слабым теплом. Каждый такой толчок приходил с запозданием, будто подросток звал меня через длинный каменный ход.

Ну ладно. Политика племени могла ждать, но его тело – уже нет.

На следующей развилке я остановился. Въездные ворота находились ниже и чуть западнее, гостевые дома стояли возле главной дороги. Где именно поселили Пряху, я понятия не имел. Спросить первого встречного мешал обет. Можно было достать уголь и нарисовать серую женщину с огромным теневым штурмовым, только после такого рисунка весь Очаг узнает о нашей торговле раньше, чем мы доберёмся до неё.

Молчун посмотрел по сторонам, потом сложил ладони над головой, изображая навес, и повёл согнутой рукой, как длинной драконьей шеей. Следом ткнул вниз, к воротам.

– К зверю, – тихо сказал я, едва двигая губами. – Вроде логично.

Он кивнул, и мы продолжили спуск.

Чем ниже лежала улица, тем больше попадалось приезжих. Родовые знаки на плащах менялись, лица становились незнакомыми даже памяти тела. Возле общей поилки ругались двое мужчин, один держал молодую ледянку под уздцы, второй пытался протащить мимо нагруженного мшистого. Их спор упирался в то, кто обязан уступить дорогу. Оба говорили о древнем праве первого крыла и при этом тянули зверей каждый в свою сторону, пока ледянка не щёлкнула зубами возле чужого рукава. Тогда мужчины дружно отступили, дали драконам разобраться самим, и через несколько мгновений мшистый тяжело полез на край тропы.

Я невольно усмехнулся. Люди могли выстроить обычай длиной в тысячу лет, а два упрямых зверя всё равно решали дело быстрее.

У ворот караулили двое. Вчера на стене стояли копья, сегодня створки держали открытыми, хотя поперёк дороги лежала толстая цепь с костяными пластинами. За ней начиналась въездная площадка, утоптанная множеством ног. На дальнем краю темнел гостевой навес. Даже со спины штурмовой Пряхи занимал возле него столько места, что палатка рядом казалась детской игрушкой.

Он лежал грудью к дороге, сложив крылья вдоль боков. Чешуя собирала вокруг себя тени, и взгляд скользил по телу, с трудом цепляясь за отдельные пластины. Имперская сбруя сидела свободно. Свинцовые пломбы на ремнях слегка постукивали от движений зверя.

Пряха сидела у его морды на корточках и чистила одну из пряжек жёсткой щёткой. Рядом стояла раскрытая сумка, в ней лежали свёрнутые ремни и несколько костяных коробочек. Я успел заметить, как она достала из маленького подсумка серый комочек размером с ноготь, поднесла к ноздрям штурмового и дождалась, пока тот втянет запах. Потом положила ладонь ему на нос, склонилась и долго выдыхала. Серо-лиловая кожа на её шее потемнела, словно под ней прошла тень. Штурмовой прикрыл глаза и довольно загудел. Снег возле его груди дрогнул.

Пряха оборвала выдох и повернула голову.

Расстояние между нами оставалось приличным, однако её взгляд сразу нашёл меня. Ясные глаза с тёмным ободком вокруг радужки смотрели спокойно, до неприятного внимательно. Женщина медленно поднялась, всё ещё держа ладонь на морде дракона, и провела пальцами по его ноздре.

Я посмотрел на Молчуна, кивнул и достал из внутреннего кармана обрезок светлой кожи вместе с углём.

Уголки губ Пряхи шевельнулись. Она снова села к пряжке и принялась вычищать из шва ледяную крупу.

– Двое немых пришли торговаться, – сказала она, не оборачиваясь. – Ну, садитесь. В ногах правды всё равно мало, а у вас её, погляжу, и в горле поубавилось.

Под навесом стояла низкая походная палатка из серой кожи, закреплённая прямо на камне костяными крюками. Полотнище закрывало её от ветра со стороны ворот. Внутри виднелась лежанка, поверх неё лежал аккуратно свёрнутый мех, рядом стоял сапог с вынутой стелькой. Выходит, Пряха действительно ночевала здесь, возле своего зверя. Ей наверняка предлагали гостевой дом, но она выбрала навес.

Мы сели на сложенные шкуры у края палатки. Молчун устроился рядом, положив мешок на колени. Я протянул ему кожу с углём и показал сперва вверх, в сторону северных загонов, потом изобразил дрожь пальцами – мол нарисуй теневого, напиши его состояние.

Он понял. Разгладил обрезок на колене и уже провёл первую черту, когда Пряха тихо засмеялась. Смех у неё вышел почти без звука, только плечи дрогнули.

– Решили начертить мне, как теневой сохнет без Пелены? – спросила она. – Давайте. Особенно подробно нарисуйте, что у него под третьей пластиной возле сердца. Я, может, всю жизнь ждала, пока клановый червь объяснит мне устройство моего же зверя.

Уголь замер в пальцах Молчуна. Он перевёл взгляд на неё, потом на меня.

Пряха отложила щётку, вытерла руки о край плаща и полезла в палатку. Из полотняного мешочка достала две тёмные лепёшки, плоские и сморщенные. Одну протянула мне.

– Бери. Ашха-сур. Дорожная мякоть.

Я повертел лепёшку в пальцах. Она была холодной, с вкраплениями каких-то семян, пахла дымом и горькими травами. Молчун смотрел на меня, словно ожидая решения. Ну конечно. Отравить нас Пряха могла и без завтрака, однако после ветки Кремень я уже с подозрением относился ко всему, что незнакомая женщина предлагала положить в рот.

Я сосредоточился.

[АНАЛИЗ: ПИЩЕВОЙ КОНЦЕНТРАТ]

[Основной состав: высушенная мякоть горного корня / животный жир / ферментированные семена]

[Токсические компоненты: НЕ ОБНАРУЖЕНЫ]

[Эффект: ускоренное насыщение / поддержание температуры тела]

[Рекомендация: ДОПУСТИМО К УПОТРЕБЛЕНИЮ]

Я благодарно склонил голову и откусил край. Лепёшка сразу прилипла к зубам. Вкус оказался вяжущим, с дымной горечью, которая через несколько мгновений сменилась мягким жиром. Жевать приходилось долго. Зато тепло быстро пошло в живот, и голод, забытый возле Сухаря, напомнил о себе так резко, что я проглотил остаток почти не разжевав.

Пряха протянула вторую лепёшку Молчуну.

– Еда всем годится, – добавила она. – Серым, белым, слишком умным и тем, кто пока только учится.

Молчун взял угощение после короткой паузы. Пряха достала флягу, сделала глоток и передала мне. Металл оказался тёплым. Я понюхал горлышко. Пахло можжевельником и чем-то кислым, вроде забродившей ягоды.

Первый глоток обжёг язык, потом жар растёкся по горлу и опустился к груди. Я ждал привычного алкогольного привкуса. Его не появилось. Пойло было крепким по ощущению, а вот голова при этом осталась ясной.