Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Вот так Вейр и ходит по долгой дороге, – сказала она. – Один шаг делает сам, три следующих заставляет сделать других.

Я перевёл взгляд на камень сомнения. Семь борозд сходились к белому глазу. До возвращения сборщиков оставалась целая ночь, а до ответа Вейру – несколько часов.

Серый грозовой сейчас лежал у решётки и, возможно, всё ещё чувствовал внутри крупицу Тепла Истока. Сухарь спал между лапами Кар-Роха, пока три всадника летели за его Пеленой. Две драконьи жизни оказались связаны одним камнем на дедовом столе.

И теперь Вейр предлагал заплатить одной за другую.

Глава 12

Дед медленно поднялся из кресла. Чаша с отваром осталась возле его костяной руки почти полной, и Айра сразу обратила на это внимание – недовольно хмыкнула, подошла к столу и взяла чашу, будто собиралась проверить, что именно в её вареве отпугнуло старика.

– Вижу, ты нынче слишком мрачен для моего отвара, Гром. Даже змей Вейр его похвалил, а от тебя доброго слова не дождёшься.

Дед повернулся к ней. Он смотрел строго и устало. После разговора с Вейром плечи у него словно стали тяжелее, костяная рука висела вдоль тела и едва слышно поскрипывала в сочленениях.

– Над Громовым Очагом закрылось тёмное небо, а старая хранительница толкует о своём вареве.

– Иногда человеку полезно вспомнить о простых вещах, которые ещё удерживают радость в сердце, – спокойно ответила Айра. – Иначе дух однажды решит, что держаться ему больше не за что.

Дед уже открыл рот для ответа, однако передумал. Его взгляд на мгновение ушёл к огню. Возможно, слова Айры задели что-то, о чём он сам старательно молчал последние дни. Он простоял так несколько секунд, затем подошёл к хранительнице и протянул живую руку.

– Дай сюда.

Айра снова хмыкнула. Остывший отвар она выплеснула в пустую хозяйственную чашу, подняла котелок с края очага и налила свежего. Пар сразу поднялся над тёмным деревом, запах кисловатых ягод, хвои и горького корня снова наполнил Зал. Айра протянула чашу деду и задержала её в пальцах на лишнее мгновение, словно передавала вместе с отваром требование хотя бы ненадолго оставить камень сомнения лежать без внимания.

Старик принял чашу, однако пить сразу не стал. Несколько секунд смотрел на Айру, потом медленно обернулся ко мне.

В боковом очаге треснуло полено. Из прогоревшей коры высыпались мелкие искры, коротко поднялись над углями и погасли под сводом. Огонь шёл по сухой древесине ровно и неторопливо. Красный свет скользил по чашам, по краю Стола Крыла и вырезанным на стене именам. Где-то внутри полена тихо щёлкала смола – от этого звука Длинный Зал вдруг показался особенно тёплым.

За толстыми стенами лежали ночь, ветер, люди Вейра и всё племя, готовившееся измерять меня перед Советом, а здесь горел огонь, Айра ворчала над котелком, а дед держал в руке горячую чашу. Несколько мгновений я чувствовал себя в безопасности. Пожалуй, впервые после возвращения Громовой Очаг открылся мне местом, куда можно прийти во время шторма, закрыть дверь и услышать, как спокойно трещат дрова. Мальчик Аррен знал это ощущение задолго до меня. Теперь оно понемногу становилось общим.

Дед вернулся к своему месту, но садиться пока не стал. Сделал два медленных глотка и бросил взгляд на Айру.

– Добрый отвар, – произнёс он с такой небрежностью, будто просто уточнял погоду.

Хранительница удовлетворённо поджала губы и отошла к очагу. Дед поставил чашу на стол, посмотрел на чёрный камень сомнения, а затем перевёл взгляд на меня.

– Вейр говорил о потерянном драконе. О том, которого ты сегодня поднял.

Я кивнул. Мысли уже перебирали способы объяснить случившееся у решётки. Простого ответа у меня не имелось. Тепло появилось само, Система только дала ему название и перечислила последствия, хотя рассказывать о ней я в любом случае не собирался. Оставалось описать всё через видение в Каменной Утробе и память Аш-Рааха.

– Я сам услышал круговую весть, которую пустил Рогдан, – продолжил дед. – Хранители общих загонов пользуются ею, когда перемена в сильном звере касается нескольких родов. Один входит в Ясную Степь, касается ближайших связанных и оставляет короткий отголосок. Имя зверя, место, опасность, произошедшая перемена. Дальше весть расходится от всадника к всаднику, пока её не примут старшие очагов.

Память Аррена сразу подхватила объяснение. Круговую весть редко использовали для обычных дел. Сломанная кормушка или заболевшая виверна могли дождаться гонца. А вот побег штурмового, начало родов у ценной самки, странное поведение потерянного требовали быстрого слова. Полного разговора через Тэр-Ашт такой способ не давал – каждый связанный получал короткое ощущение и несколько образов, а затем пересказывал их своим языком. По дороге подробности стирались, зато сама суть доходила быстро.

Значит, Рогдан выполнил обязанность хранителя. Он увидел перемену в грозовом и сообщил старшим. Вейр поймал эту весть одним из первых и сразу присоединил её к своей сделке.

– Рогдан передал, что потерянный три недели лежал в глубине отсека, – сказал дед. – После твоего прихода он встал, подошёл к решётке и лёг у двери. Хранитель почувствовал в нём перемену, которой не сумел подобрать имени. Что ты сделал с драконом?

Вопрос звучал просто, почти буднично, но все же за ним пряталось слишком многое: Совет, Серая Печать, моя связь с Аш-Раахом, три дракона и способность, происхождения которой я сам толком не понимал. Можно было сослаться на опыт Клана, на запах Шаэ-Рааха или на обычное успокоение голосом, но каждое такое объяснение оставило бы правду в стороне.

Кремень потребовала честности в главном. Я дал ей согласие.

Я решил говорить.

– Я сам до конца не знаю, – начал я и замолчал, собирая дыхание. В груди уже поднималось что-то тяжёлое, требовавшее долгого рассказа. – В последний день в Клане я получил видение. Это случилось перед прилётом отца на Тхар-Гхоре.

Дед медленно опустился в кресло. Устроился глубже, положил живую руку рядом с костяной и чуть прищурился. Чаша осталась возле локтя. Всё в его позе говорило, что теперь он готов слушать долго.

– Видение? – переспросил он. – Каким образом оно связано с потерянным?

– Напрямую. Только начать придётся с того, что со мной случилось в Клане.

Я посмотрел на огонь. Рассказывать о Каменной Утробе под родовой крышей оказалось тяжелее, чем я ожидал. До этого дед слышал отдельные куски – он видел мои раны, знал про плен, про Яму и людей, которых племя называло Мясниками, но целиком ту ночь я ему ещё не описывал.

– После побега меня поймали и вернули в Железную Узду. Грохот решил использовать меня как приманку для драконов, а потом отправил в место под Верхним ярусом. Оно называлось Каменной Утробой. Большая пещера глубоко в скале, с кольцами, цепями и бороздами от когтей на стенах. Там годами ломали волю зверей и людей.

Дед смотрел на меня неподвижно. Тревога появилась в его глазах сразу. Следом проступило смятение, а затем кажется вина, которую он не успел спрятать, ведь именно он провёл Аррена за камень, согласился с решением рода и отпустил мальчика к Мясникам. Теперь каждый новый кусок рассказа будто возвращал старому человеку цену того выбора.

– Ко мне пришла женщина, которую звали Ржавой Иглой, – продолжил я. – Она была одной из Железных Рук и заведовала ломкой. Страшная женщина. Её боялись Черви, Псари и опытные кнутодержатели. Она умела находить в человеке слабое место, давить на него и ждать, пока воля начнёт расползаться. Этим ремеслом она жила. Порой мне казалось, что другого удовольствия в её жизни уже не осталось.

Айра перестала возиться возле очага. Я чувствовал её взгляд на своём затылке, хотя она не произнесла ни слова.

– Меня приковали к стене и оставили с ней. Она должна была выжечь из меня всё, что мешало Клану. Если бы Игла закончила работу, от меня прежнего ничего бы не осталось.

– Ты и сейчас сильно отличаешься от мальчика, которого я помню, – тихо сказал дед.

Я поднял на него глаза.

– Я говорю о полном разрушении. Человек продолжает дышать, есть и выполнять команды, а собственные желания, выбор и способность решать исчезают. В Клане таких драконов называли пустыми. С людьми происходило то же самое, просто для них отдельного слова не придумали.

Дед отвёл взгляд к столу. Его пальцы легли возле края чаши, но пить он больше не пытался. Казалось, он представлял Каменную Утробу слишком ясно: кольцо в стене, железный ошейник, кровь на камне и шестнадцатилетнего внука, которого сам отправил вниз по дороге.

– Бедный мальчик, – вырвалось у Айры.

Дед вздрогнул. Костяные пальцы коротко стукнули по граниту. Он всё же поднял глаза и заставил себя смотреть прямо на меня.

– Продолжай.

Я вдохнул глубже. В памяти снова закапала вода. Один и тот же звук падал с потолка пещеры, растягивал время и удерживал меня возле последних ясных мыслей. Я вспомнил запах сырости, старого жира и крови, боль в ноге, холод железного ошейника. Следом пришло шипение Иглы, ласковое и страшное.

– Когда она начала, я понял, что могу не пережить эту ночь разумом. Тогда я закрыл глаза и стал дышать так, как меня учили в Клане и возле Пелены. Слушал вдох, задержку, выдох. Старался удержать себя внутри каждого движения воздуха и отпускал мысли, которые метались от ужаса. В какой-то момент Каменная Утроба исчезла.

Я остановился. Рассказывать дальше без Системы было трудно. Именно она выдернула моё сознание из тела, назвала Аш-Рааха и объяснила временную интеграцию. Для деда такой язык ничего бы не изменил – он верил в Тэр-Ашт, память предков и духовные переходы. Моё переживание вполне помещалось в знакомые ему образы, хотя масштаб увиденного выходил далеко за пределы племенных песен.

– Меня потянуло через время и расстояние. Я очнулся в теле существа такой величины, что горные хребты лежали вдоль его боков. В груди у него били два сердца. Они держали единый ритм. За спиной раскрывались крылья, способные накрыть тенью ущелье, и вместе с ними я чувствовал руки, разум, речь. Всё это соединялось свободно и естественно.

Глаза деда медленно расширились.

– В том теле уже был хозяин, – продолжил я. – Древнее сознание. Оно увидело меня и дало место внутри себя, словно пустило под крышу измученного путника. Я чувствовал его мысли, память и любовь к этому миру. Оно называло себя Аш-Раахом.

Костяная рука деда резко сжалась. Сочленения тихо хрустнули. Айра возле очага втянула воздух.

Имя они кажется знали, возможно, слышали его в старой песне, обрывке обряда или рассказе, который давно перестали понимать буквально. Я увидел это по лицу деда. Взгляд его словно провалился в глубину земли – там жили страх, узнавание и сопротивление человека, услышавшего рядом с собственным огнём слово из времени, которое давно стало сказкой.

– Аш-Раах, – повторил он почти беззвучно.

Я сглотнул и продолжил, пока хватало решимости.

– Его глазами я увидел прежний мир. Там ещё существовали Цельные. Люди и драконы тогда составляли одно существо. В каждом жили крыло и рука, зверь и разум, пламя и слово. Два сердца держали общий ритм. Потом из глубины поднялся Изначальный Голод. Он чувствовал этот ритм и находил Цельных по свету их сердец. Добравшись до них, он выпивал волю, память и саму суть.

Слова звучали безумно даже для меня. Я слышал собственный голос со стороны и понимал, как легко принять этот рассказ за последствия пыток, Мглы или дурного отвара. Но воспоминание Аш-Рааха сохраняло ясность, которой обычная память почти никогда не имела. Я видел чистое небо, белые города, огромные крылья и Семерых, уходящих вниз. Всё пережитое тогда казалось плотнее нынешнего камня под ладонями.

– Семеро самых могучих Цельных спустились на дно мира, – сказал я. – Они легли над брешью и придавили Голод собственными телами и их сон продолжается до сих пор, а Мгла поднимается из глубин вместе с их дыханием.

Дед сидел неподвижно. Только борода едва заметно дрогнула, когда он выдохнул.

– Остальные спасались через Раскол – они разрывали себя на части. Одни сохраняли крылья, чешую, пламя и древнюю память тела и так появились драконы, а другие получали руки, голос и человеческий разум. После разделения обе половины светили слабее, и Голод терял их след.

Я провёл ладонью по груди. Под материнским платком билось моё сердце, а рядом с ним временами ощущался чужой ритм, который слышали Кремень и дед.

– Аш-Раах сохранил цельность. Он научился приглушать свет своих сердец и прятаться в складках мира. Ему требовалось помнить прошлое, пока остальные забывали. Он оставался здесь и следил, как раздробленные части снова ищут дорогу друг к другу.

Голос дрогнул. Я замолчал и посмотрел на деда.

Он выглядел старше, чем несколько минут назад. Глаза ушли глубоко под брови, костяная рука лежала на столе неподвижно. В его лице читался испуг перед глубиной рассказа и одновременно какая-то часть старика словно уже знала услышанное. Возможно, старые песни всю его жизнь хранили те же слова в искажённом виде. Возможно, Тэр-Ашт сам подтверждал их.

Айра смотрела на меня сквозь слёзы. Она даже не пыталась их скрыть. Одна капля прошла по морщине возле носа и затерялась у края губ.

– Он остался, чтобы помогать разделённым частям находить друг друга, – продолжил я тише. – Люди и драконы происходят из одного целого. Я знаю это так же ясно, как знаю, что передо мной сидит Гром-Дед, а возле очага стоит Айра.

Хранительница прижала пальцы к груди. Дед коротко посмотрел на неё, затем снова повернулся ко мне.

– Тэр-Ашт связан с ним, – сказал я. – Белое пространство, куда входят всадники, существует внутри Аш-Рааха. Он развернул собственное сознание и сделал его местом встречи для тех, чьи сердца снова нашли друг друга. Каждый всадник, входящий в Ясную Степь, касается памяти Цельного, хотя уже давно не знает его имени.

В очаге снова треснуло полено. Огонь осел ниже, обнажив красную сердцевину углей. Айра машинально взяла железную кочергу, поправила древесину и подбросила тонкую ветку. Обычное хозяйственное движение помогло всем троим удержаться в Зале, возле стола, чаш и знакомого тепла.

– Сегодня я смотрел на потерянного грозового и чувствовал его боль, – продолжил я. – Место погибшего всадника всё ещё жило внутри зверя. Он каждый вечер садился у ворот, ждал знакомых шагов и снова ложился, когда человек не приходил. Я хотел, чтобы грозовой хотя бы на несколько мгновений вспомнил: его связь с целым сохранилась. Всё прожитое осталось в нём. Полёты, голос, прикосновения, радость и сама способность быть рядом с другим существом никуда не исчезли.

Я поднял руку и разжал пальцы, вспоминая золотистое свечение.

– Когда я почувствовал это, из ладони пошло тепло. Оно выглядело как тусклый золотой свет с мелкими частицами, похожими на пыльцу. Грозовой встал, подошёл к решётке и вдохнул этот свет. После этого пустота в его глазах отступила. Он продолжал ждать погибшего человека, только ожидание уже не давило на него всей тяжестью. Дракон увидел мир вокруг и лёг возле двери свободнее.

Я замолчал. Дыхание сбилось, в груди собрался плотный комок боли и тепла. Слова начали выходить порывисто, и мне пришлось несколько раз медленно вдохнуть, чтобы вернуть голосу ровность. В глазах уже стояла влага. Я смотрел на деда, потом на Айру, пытаясь понять их мысли. Оба молчали.

Система назвала случившееся Теплом Истока. Она показала снижение тревоги и апатии, предупредила о временном действии и расходе резонансного резерва. Деду я сообщил главное – потерянный получил краткий доступ к памяти цельности. Теперь он хотя бы чувствовал, что утрата всадника не превратила всю его жизнь в пустое место.

– Вот что произошло сегодня, – сказал я уже тише. – Теперь я знаю и другое. Если мы согласимся на условие Вейра, потерянного заберёт Империя. Его передадут в один из кланов, где из зверя станут вытравливать память о погибшем всаднике. Голод ослабит тело. Боль свяжут с сопротивлением. Одиночество заставит искать любого, кто откроет дверь и принесёт еду. Потом ему наденут чужую сбрую и потребуют лететь по чужому голосу.

Я вытер щёку тыльной стороной ладони. Пальцы дрожали, и прятать это уже не имело смысла. Чёрный камень сомнения лежал посреди стола. Отказ от сделки отправлял его на Совет и ставил под удар весь Громовой Очаг, но решение всё равно оставалось за дедом. Я понимал цену, которую Вейр рассчитал для каждого рода, для весенней кладки, для железа и будущих всадников.

Сейчас все эти расчёты казались мне продолжением той же старой ошибки. Живого дракона собирались превратить в оплату за корни, отданные другому живому дракону. Обычай позволял разложить жестокость по семи долям, и тогда совесть каждого участника получала удобное оправдание.

Я посмотрел прямо на деда.

– Я знаю, что второй камень может дойти до Совета. Знаю, сколько людей зависит от твоего решения. Только потерянного всё равно сломают голодом, болью, унижением и одиночеством. Это разрывает мне сердце, дед. Понимаешь?

Дед долго смотрел на меня. В его лице ничего не менялось, только живая рука медленно передвинулась по столу и накрыла край камня сомнения. Костяные пальцы остались возле чаши. Между ними лежали несколько ладоней гранита, и впервые мне показалось, что старик ощущает этот стол целиком: каждую выемку, каждое имя на стене за спиной, все решения, которые принимали здесь до него и оставили потомкам вместе с домом.

Айра подошла ближе. Она поставила кочергу возле очага и остановилась за моим плечом. От неё пахло дымом, сухими травами и тем самым отваром, который дед всё-таки похвалил. Тёплая ладонь легла мне на затылок, пальцы осторожно прошли по волосам и замерли у края материнского платка. От прикосновения слёзы потекли сильнее. Я опустил голову и позволил себе несколько вдохов, пока комок в груди понемногу расходился.

– Понимаю, – произнёс дед.

Голос прозвучал хрипло. Одного слова ему явно оказалось мало, однако продолжение требовало времени. Он снял руку с камня, взял чашу и выпил отвар почти до дна. Айра ничего не сказала, хотя по её лицу было видно, что сейчас старик наконец сделал хоть что-то правильно.

– Я помню Хан-Раха ещё в яйце, – заговорил дед, глядя в чашу. – Уже там он толкал скорлупе, бил и кажется даже рычал, когда я ее касался. Но при этом при каждом касании – камень был теплым, словно он кричал мне о том, что видит и слышит меня. Кремень тогда была молодой и зрячей – она засмеялась и сказала, что дракон нашёл себе такого же упрямца.

В его голосе появилось тепло, очень слабое и от этого особенно живое. Я уже слышал про полвека их Связи, видел лобную пластину Хан-Раха над дверью и знал, какую пустоту оставила его смерть. Сейчас дракон впервые возник передо мной совсем вылупком.

– Мы прожили вместе пятьдесят два года, – продолжил Гром-Дед. – За это время он трижды вытаскивал меня из Пелены, один раз нёс домой с перебитой спиной и две зимы грел боком, когда после раны отнялась половина тела. Я тоже кое-что для него сделал, хотя всякий всадник любит считать свой долг большим. После его ухода я каждое утро просыпался и несколько ударов сердца ждал знакомого присутствия. Потом вспоминал. Снова и снова.

Он поднял взгляд на меня.

– Вейр предлагает отдать Империи такую память. Я понял это ещё до твоего рассказа. Просто человек, который держит Очаг, обязан считать дальше собственного сердца. Сколько железа получат роды, кто починит водосбор, кому достанется место у кладки, сколько молодых вернётся живыми с восточного дозора. Вейр умеет собирать подобные нужды в одну связку. Потом он затягивает её, и каждый узел кажется разумным.

Дед коснулся чёрного сланца костяным пальцем. Раздался сухой щелчок.

– Сегодня он почти затянул её на мне.

Айра убрала ладонь с моего затылка и обошла стол. Она села возле очага, расправила юбку на коленях и посмотрела на старика с привычной прямотой.

– Почти считается только в песнях, – сказала она. – В жизни человек либо отдал зверя, либо оставил ему имя и память.

Гром-Дед нахмурился, однако спорить с ней не стал. Он перевёл взгляд к стене, где среди имён ушедших было вырезано имя его дракона. Я уже замечал эту надпись раньше: широкие глубокие знаки, выбитые рукой, которая несколько раз останавливалась посреди линии. Возможно, дед высек их сам после смерти Хан-Раха.

– Потерянного зовут Саар-Грай, – сказал он. – Его человек носил имя Орхан. Младшая ветвь Каменной Жилы, кровь матери шла от Ветряных. Парень был спокойный, надёжный. В северном проходе попал в боковой ветер, что была там дальше никто не знает – как именно случилась трагедия. Тело нашли через два дня на карнизе.

Имя дракона сразу закрепилось в памяти. Саар-Грай. Серый грозовой у решётки, длинные голубые прожилки, обломанный зубец гребня и взгляд, который каждый вечер искал одного человека среди возвращавшихся работников.

– Почему его держат за решёткой? – спросил я, вытирая лицо рукавом.

– В первые дни он бился о стены и бросался на всякого, кто подходил с ремнями. Двум хранителям раздробил кости, ещё одному обжёг руку. Потом успокоился и сам выбрал дальний отсек. Решётку закрыли для людей. Ты уже видел, что ему она помехой не станет.

Я кивнул. Рогдан говорил почти теми же словами. Граница существовала, пока дракон соглашался её соблюдать. В этом имелось больше свободы, чем в иных распахнутых воротах.

– Вейр сказал, что Империя даст ему небо, – продолжил дед. – Красивое слово. Через луну прилетит приёмщик, наденет на Саар-Грая сонный намордник и увезёт к людям, умеющим вычищать прежнюю жизнь из зверя. Через год дракон снова поднимется в воздух. Возможно, даже проживёт обещанные двадцать лет. Только Орхана в нём будут выжигать каждый день, пока запах крови, голос и привычка ждать у ворот не превратятся в источник боли.

Дед провёл ладонью по бороде. Его взгляд сделался тяжёлым и ясным.

– Я оставлю камень на столе.

Тишина после этих слов получилась глубокой. В очаге осыпался уголёк, по красной поверхности пробежала тонкая трещина. Айра медленно выдохнула и закрыла глаза. Я почувствовал облегчение, однако следом пришёл страх за людей Громового Очага. Решение спасало Саар-Грая и одновременно открывало Вейру дорогу к старшинству деда, кладкам, кромке и общим правам рода.

– Тогда второй камень пойдёт на Совет, – сказал я.

– Пойдёт, – подтвердил дед. – Я сам его понесу. Вейр положил сомнение по обычаю, и семь голосов должны услышать мой ответ. Прятать камень после отказа от сделки означало бы признать собственную слабость.

Он произнёс это спокойно, словно решение уже улеглось внутри и заняло предназначенное место. Я вспомнил его слова о порядке, который со временем становится удобным. Старший говорит, что ничего сделать нельзя, после чего совесть получает чистую рубаху, а сейчас дед принял последствия на себя. От этого угроза никуда не исчезла, зато обрела понятную форму.

– Гром, – тихо позвала Айра. – Один твой ответ Совету мало даст. Вейр принесёт расчёты, нужды родов и слово хранителя кромки. Люди станут слушать животом. Железо, соль и яйца всегда говорят громче памяти чужого зверя.

– Поэтому Саар-Грай тоже придёт, – ответил дед.

Я поднял голову.

Гром-Дед посмотрел на меня, и в его глазах впервые за весь разговор появилось выражение, похожее на задумку.

– Вейр хочет решить судьбу потерянного перед семью голосами. Пусть семь очагов увидят того, чью жизнь они делят. Рогдан откроет отсек и даст Саар-Граю право выйти. Дракон сам выберет, дойти ли до Круга.

– Он может остаться у ворот, – сказал я. – Каждый вечер он ждёт там Орхана.

– Значит, Совет придётся провести возле общих загонов, – отозвалась Айра.

Дед покосился на неё. Хранительница пожала плечами и потянулась за котелком, словно предложила передвинуть лавку ближе к огню.

– Стол Семи стоит в Круглом Доме, – произнёс старик.

– Стол сделан из камня и ног у него нет, – спокойно ответила она. – Люди свои ноги пока сохранили. Дойдут.

Я невольно улыбнулся. Дед кажется заметил это и тоже едва заметно шевельнул уголком рта. Напряжение в Зале ослабло, хотя чёрный камень по-прежнему лежал посреди гранита.

– Совет собирается там, где лежит вопрос, – сказал он после короткого раздумья. – Такая строка в обычае существует. Её применяли после обвала западного водосбора, когда старейшины ходили смотреть трещину. Вейр попробует сказать, что зверь разумного ответа дать не способен.

– Саар-Грай уже ответил, – сказал я. – Он вернулся сюда после гибели всадника, выбрал отсек и три недели соблюдает границу. Каждый вечер сам идёт к воротам. Все эти действия складываются в понятное решение.

Дед внимательно посмотрел на меня.

– Ты сможешь показать Совету ту перемену, которую увидел Рогдан?

Я почувствовал, как серые узелки под кожей отозвались прохладой. Тепло Истока забрало часть резерва, оставило повышенную чувствительность к оборванной Нити и пока подчинялось только искреннему порыву. Вызвать его по просьбе старших, в нужный час, перед толпой людей могло оказаться намного сложнее. Любая попытка превратить пережитое у решётки в представление вызывала внутреннее сопротивление.

– Я попробую поговорить с Саар-Граем ещё раз, – ответил я. – Тепло пришло, когда я почувствовал его боль и захотел вернуть ему ощущение целостности. Для повторения потребуется то же состояние. Приказом его вызвать у меня, думаю, не получится.

– Тогда приказа не будет, – сказал дед. – Пойдёшь к зверю как ходил сегодня. Рогдан останется рядом. Если Саар-Грай захочет подойти, подойдёт. Если останется лежать, Совет увидит и это.

Я опустил взгляд на руки. Одна серая жила пряталась под рукавом и доходила почти до запястья. Перед Советом её требовалось скрывать. Возле потерянного могла раскрыться другая часть тайны, которую дед ещё не связывал с серым резонансом Пряхи. Каждая новая способность постепенно превращала меня в существо, чьи следы становились всё труднее прятать.

– Вейр скажет, что я повлиял на дракона неизвестным способом, – произнёс я. – После трёх тишин и возвращения из Клана любое странное явление станет для него ещё одним свидетельством порчи.

– Скажет, – согласился дед. – Затем слово получат Рогдан, Ясень, Кремень и Пряха. После них заговорит сам зверь тем способом, который ему доступен. Коготь всю жизнь утверждает, что дракон видит суть человека. Пришло время позволить ему показать эту суть Совету.

Я задумался. План оставлял слишком многое на волю Саар-Грая, но именно поэтому он казался правильным. Зверя уже пытались превратить в долю железа, место у кладки и право пройти Гранёное Поле. Вейр распределил будущую пользу между родами настолько аккуратно, что самого дракона почти перестало быть видно. Если Саар-Грай выйдет перед людьми по собственной воле, спрятать его за расчётами станет труднее.

– Его отец… отец Орхана будет там? – спросил я.

– Будет, – ответил дед. – Он просит продажи громче прочих. За просьбой стоит горе. Сын погиб, младшая дочь осталась без права на сильную скорлупу, дом беден, крыша течёт вторую зиму. Империя предложила ему цену, способную вытащить семью. Осуждать такого человека легко возле тёплого очага.

Эти слова отрезвили меня. В воображении уже успел сложиться удобный образ: жадный родственник меняет верного дракона сына на железо и яйцо, но жизнь обычно оказывалась сложнее. Возможно, отец Орхана каждое утро проходил мимо общего загона, видел Саар-Грая и вспоминал погибшего. Возможно, две доли железа означали починенную крышу, инструменты, приданое дочери и шанс для неё получить собственного дракона. Его выбор причинял боль одному существу и спасал нескольких близких.

– Я поговорю с ним до Совета, – сказал дед. – Ему следует услышать, куда на самом деле отправят Саар-Грая. Имперский приёмщик наверняка обещал службу в звене и хорошую сбрую.

– Могу рассказать сам, – предложил я. – Я видел, как в Клане готовят зверей к продаже. Он должен знать подробности.

Гром-Дед долго изучал моё лицо.

– Расскажешь при мне и Айре. Голос твой уже ходит по Очагу, удерживать слух поздно. До совета обет ещё сохраняет силу перед остальными. Я приведу отца Орхана сюда после возвращения сборщиков и временно развяжу тебе язык как старший. Каждое слово придётся взвесить. Горе часто слышит обвинение даже там, где человек предлагает правду.

Я кивнул. С подобными разговорами я сталкивался прежде, в другой жизни. Люди приносили зверя, от которого устали, которого боялись или больше не могли содержать. За раздражением часто прятались деньги, больной ребёнок, развод, смерть близкого, сожжённый дом. Обвинение закрывало человека быстрее двери. Сначала требовалось понять, что именно он пытался спасти своим решением.

Айра поднялась и снова наполнила наши чаши. Мне она положила ладонь на плечо и слегка сжала, прежде чем отойти.

– Тогда до рассвета всем нужен ясный ум, – сказала хранительница. – Ты, Гром, выпьешь ещё одну чашу и поешь. Мальчик тоже. После таких рассказов живот быстро вспоминает, что о нем забыли.

Я только сейчас почувствовал голод. В груди сохранялась тяжесть, виски слегка ломило после долгого напряжения, а ноги под столом успели затечь. Рассказ об Аш-Раахе вытащил наружу воспоминания, которые я старательно держал глубже с самого ухода из Клана. Вместе с болью пришло облегчение. Под родовой крышей теперь ещё двое знали часть правды о Каменной Утробе и существе, чьё сознание держало Тэр-Ашт.

Дед взял свежую чашу обеими руками. Чёрный камень лежал рядом, семь борозд сходились к белой выемке, похожей на мутный глаз. Старик посмотрел на него спокойно.

– Пусть лежит, – произнёс он. – Утром Вейр получит ответ.

Снаружи донёсся далёкий гул. Сначала я принял его за ветер, проходящий между скалами, затем под рёбрами отозвался Кар-Рох. Каменный поднял голову на северном уступе и послал короткое ощущение: высота, холод и одно приближающееся крыло.

Айра тоже словно услышала. Она замерла с котелком в руках и повернулась к двери. Через несколько мгновений над крышей прокатился драконий зов, усталый и встревоженный.

Если это сборщики, то почему возвращается лишь один дракон? И почему так скоро?