Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Сухарь вдруг поднял голову. Он втянул воздух, медленно повернулся к северной стене и встал. Слабость словно отступила на шаг. Дрейк опустил морду к снегу и пошёл, переставляя лапы коротко и часто.

Я узнал этот рисунок движения. Так он искал на карнизе над Мглой. Сухарь двигался зигзагом, тыкался носом в трещины и несколько раз возвращался к одному месту. Потом резко менял направление и шёл дальше вдоль стены. Я поднялся и последовал за ним. Молчун зашагал рядом, оглядываясь на оставшихся драконов.

Подросток ускорился. Я тихо шикнул, призывая его остановиться, и только после этого вспомнил об обете. Сухарь всё равно не отреагировал. Он миновал кормовой навес, обогнул скальный выступ и добрался до северной кромки, где старый бортик уходил прямо в породу.

Там находилась щель.

Её заложили крупными плоскими камнями, подогнанными один к другому. Кладку успел покрыть лишайник, в швах лежала старая промёрзшая глина. Она выглядела частью стены, пока не подойдёшь вплотную. Руки человека поработали здесь давно и старательно.

Память Аррена шевельнулась – Дед приводил его сюда. Мальчик был маленьким, едва доставал до верхнего края бортика. Гром-Дед стоял рядом и держал костяную ладонь у него на плече. Дальше воспоминание рассыпалось, оставив только запах мокрого камня и запрет подходить к кладке одному.

Сухарь прижал нос к узкому шву и жалобно запищал. Потом принялся скрести камень когтем.

Я поймал его за гребень, осторожно отвёл голову и сел рядом. Он дёрнулся к щели снова, пришлось удержать крепче и гладить по шее, пока дыхание не стало ровнее.

Молчун опустился возле кладки. Провёл пальцами по швам, поскрёб глину ногтем и заглянул в тонкую тёмную линию между камнями. После долгой проверки повернулся ко мне и покачал головой.

С той стороны он кажется ничего не увидел.

Я положил ладонь на ближайший камень. Сухарь уже затих и прижался боком к моему плечу, продолжая смотреть на заложенную щель. Я запомнил место.

Глава 2

Ночь я провёл без сна.

Метель ходила вокруг дома широкими кругами, наваливалась на стены, выла в дымоходе и время от времени с такой силой бросала снег в затянутое бычьим пузырём окно, что по мутной плёнке пробегала мелкая дрожь. Я лежал под тяжёлым меховым одеялом, смотрел в темноту над собой и ворочался, хотя лежанка была мягче всего, на чём мне доводилось спать за последние месяцы, а тепло держалось под мехом, доходило до ступней и понемногу вытягивало из тела усталость долгой дороги.

Стоило закрыть глаза, как передо мной вставал Клан. Я видел доски барака, почерневшие от сырости, слышал кашель Червей и сонное бормотание тех, кто разговаривал во сне. Потом приходила Тихоня. Она лежала у кромки Пелены с серым лицом, и сколько бы память ни возвращала меня к тому утру, я каждый раз снова смотрел на её шею и искал след укуса, которого там не было. Вспоминались остальные, оставшиеся в тесном лагере над поднявшейся Мглой, люди, с которыми я таскал мешки, делил похлёбку и ждал очередного гонга, хотя сейчас они уже могли идти по зимним дорогам куда-то дальше, переселяться в новый лагерь или погибнуть там, где Верхний ярус станет последним островком над Приливом.

Теперь между нами лежали полтора дня полёта. Время и расстояние уже отделили меня от Железной Узды, а поверить в это всё равно не получалось. Мне казалось, что утром откроется дверь, войдёт Трещина и гаркнет, чтобы Падаль поднимал задницу на Каменный поток, после чего весь Громовой Очаг исчезнет вместе со Столом Крыла, черепом Хан-Раха и запахом родового дыма.

Тила приходила чаще остальных – сидела возле стены в сером платье, поджав ноги, и смотрела на меня своими большими карими глазами. Иногда я видел её на зелёном поле из сна, где она смеялась и убегала по траве, а потом снова возвращалась та каменная комната, кувшин на столе и её осторожный голос. Мне хотелось, чтобы она оказалась здесь. Просто сидела рядом, касаясь плечом моего плеча, и одним своим присутствием делала этот дом менее чужим.

Наверное, ей я сумел бы рассказать всё. Сказал бы про Сережу Волкова, про другой мир, про снег за окном реабилитационного центра и про льва, которого защищал в последние минуты своей первой жизни. Рассказал бы про мальчика Аррена, чьё тело досталось мне вместе с памятью, стыдом и тоской по дому. Тила выслушала бы, провела пальцами по моим волосам и тихо произнесла настоящее имя, словно знала его с самого начала.

«Сергей. Я всегда чувствовала, что ты особенный».

Мысль получилась сладкой и глупой. Я повернулся на бок, натянул мех до подбородка и долго лежал лицом к стене.

Сколько прошло времени, я уже не понимал. За окном посерело, хотя до рассвета оставалось ещё далеко. Я сел на лежанке, закутался в одеяло и посмотрел на мутный прямоугольник окна. В груди жило странное тепло, которое появилось ещё при подлёте к Громовому Очагу и с тех пор никуда не ушло. Иногда оно становилось почти восторгом. Я находился дома, хотя этот дом принадлежал человеку, которого больше нигде не было.

Прошлую жизнь я вспоминал всё реже. Она отдалялась без моего разрешения, превращаясб в длинный рассказ, прочитанный когда-то давно, и всё труднее было поверить, что я действительно прожил тридцать восемь лет под другим небом. Мои руки стали руками Аррена, его дыхание давно стало моим, а имя отзывалось быстрее собственного.

– Аррен, – произнёс я вслух.

Слово прозвучало тихо и осталось под низким потолком.

Обет уже действовал. Я нарушил его, хотя в комнате никого не было и вопроса мне никто не задавал. От этого внутри шевельнулась тревога, затем затихла.

– Аррен, – повторил я.

Мне хотелось позвать мальчика, вытащить его из глубины и посадить рядом, чтобы он наконец объяснил, кто мы теперь друг другу. Я бы спросил, злится ли он за украденное тело, попросил бы совета перед Советом и рассказал, что у него теперь есть драконы, который пришли за ним в Громовой Очаг. Ответом осталось тихое тепло под рёбрами, похожее на голос без слов. Может быть, это и был Аррен, но доказательств у меня не было.

Дверь тихо отворилась. В щели показалась седая борода, затем вошёл тёплый свет свечи и выхватил из темноты сухое лицо Гром-Деда.

Он посмотрел на меня, сидящего в одеяле.

– Одевайся, – сказал дед вполголоса. – Время пришло.

Я вопросительно поднял голову.

– Кремень ждёт.

Он закрыл дверь и оставил меня собираться.

Через несколько минут мы уже шли по спящему селению. Метель усилилась. Ветер гнал снег вдоль стен, забивал проходы и швырялся крупой в лицо, отчего приходилось пригибать голову и смотреть под ноги. Дед шёл впереди, опираясь на длинный посох. Его костяная рука лежала поверх рукояти спокойно, ведь мороз для неё ничего не значил. Я держался следом, узнавая дорогу.

Дома молчали. Только возле северных загонов горел огонь в закрытом фонаре, и его слабое пятно плавало за снежной завесой.

Я сразу подумал о Сухаре. За несколько часов его состояние могло ухудшиться. Щель у северной стены, к которой он привёл меня ночью, осталась заложенной, а за кладкой явно находилось что-то, связанное со Мглой. Я видел, как он скрёб камень, слышал его жалобный писк и чувствовал, как под чешуёй дрожат истощённые мышцы. Обет связывал мне рот, люди Ветряных уже следили за каждым шагом, Пряха ждала своего часа вместе с теневым штурмовым. Но мой Сухарь уже не мог ждать и нужно было что-то придумать срочно.

Дед свернул между двумя домами, прошёл под низкой каменной аркой и остановился. Снег ложился ему на плечи и таял в бороде.

– Перед Советом Кремень должна увидеть тебя первой, – проговорил он, глядя куда-то поверх моей головы. – Таков порядок для тех, кто вернулся после трёх тишин. Она хотела смотреть на рассвете, пока сердце ещё ходит беспокойно и человек не успел приготовить себе удобное лицо.

Я ждал продолжения.

– Молчание будет твоей защитой, – сказал дед. – Что бы она ни услышала, сиди спокойно. Что бы ни произнесла, слушай до конца. От неё всё равно ничего не спрячешь.

Я вспомнил слова Рэна на перевале: врать Кремень бессмысленно, она отбросит ложь как шелуху и увидит тебя голым.

Кивнул, а дед развернулся и пошёл дальше. Дом шаманки стоял на ветреной стороне, у Чаши Молчания, низкий и почти целиком вросший в склон. Крыша скрывалась под снегом, дверь представляла собой тёмную доску с вырезанным знаком раскрытого крыла. Дед постучал костяными пальцами один раз и вошёл, не дожидаясь ответа.

Внутри царила темнота. Под потолком висели сухие пучки трав, от стен тянуло корнями, старой кожей и тем горьким запахом, который остаётся на одежде после долгого погружения в Пелену. На шнурах покачивались кости. В глубине комнаты слабо светился мглокамень, вмурованный в плоскую чашу, и его лиловый свет лежал на полу узким кругом.

Кремень стояла к нам спиной. Она оказалась ниже, чем помнил её Аррен, маленькая и сгорбленная, словно годы постепенно складывали старуху пополам. Длинные белые волосы спускались до пола и собирали пыль. Тёмно-серая кожа на руках казалась высушенной над дымом, а балахон из драконьих шкур был увешан мелкими амулетами, которые тихо постукивали друг о друга при каждом вдохе.

Гром-Дед закрыл дверь, отошёл к стене и сел на низкий табурет. Посох лёг поперёк коленей.

Кремень заговорила, всё ещё стоя спиной:

– Голос старший запер. Хорошо сделал. Отвечать будешь рукой. Одно нажатие значит «да», два означают «нет». Ясно тебе, мальчик?

Я один раз сжал пальцы.

Она коротко засмеялась.

– Уже отвечаешь. Значит, дошло.

Я не могу поверить как она почувствовала, что я уже сжал пальцы, ведь она стояла ко мне спиной.

Кремень обернулась. Белые глаза смотрели немного выше моего лица, в пустое место над головой. Она протянула руку к стене, сняла сухую ветвь с чёрными листьями. Затем довольно ловко для слепой старухи подожгла от кремня кончик, он вспыхнул слабым огнём, затем начал тлеть.

Старуха провела ветвью по кругу, обкуривая комнату. Дым оказался сладковатым. Первый вдох ничего со мной не сделал, после второго тело стало тяжёлым, словно я всю ночь разгружал камни, а к третьему стены слегка качнулись. Сердце забилось быстрее.

– Садись, – сказала Кремень и указала на узкое ложе возле мглокамня.

Я сел. Камень под меховой подстилкой был холодным. Комната продолжала медленно плыть, а лиловый свет казался гуще и будто цеплялся за края предметов.

Кремень поставила тлеющую ветвь в чашу и подошла ко мне. Сначала взяла мои руки. Долго ощупывала ладони, проводила сухими пальцами по мозолям и старым шрамам, нажимала на суставы, слушая что-то своё. Потом положила ладонь на грудину. Я почувствовал её холод даже через рубаху. Она держала руку долго, вторую положила мне на горло, коснулась затылка и снова вернулась к груди. Белые глаза оставались поднятыми к потолку.

– Два вдоха, – прошептала она. – Два выдоха. Два сердца.

Сказала спокойно, словно за стеной шёл снег и она просто сообщила о погоде.

Моё сердце ударило так сильно, что ладонь старухи чуть приподнялась.

Значит, увидела. В груди сразу поднялось желание заговорить. Слова уже толкались в горле, требовали выйти все разом. Я хотел рассказать ей про смерть, про пробуждение на арене, про Систему и Аш-Рааха. Хотел выложить всё, что носил внутри, и принять любой приговор, который последует. Даже смерть в этот миг казалась легче бесконечного ожидания, когда каждый человек мог узнать правду по взгляду или случайному движению.

Дым пропитал комнату. Тело стало ватным, мысли распахнулись, и я вдруг понял, откуда взялась эта готовность.

Ветка! Это она меняет мое восприятие.

Я сосредоточился на ощущениях. Холодная ладонь лежала на груди. Подо мной давил камень. Пот стекал от виска к скуле. Желание признаться поднялось внутри и медленно поплыло дальше, как низкое облако над хребтом. Я позволил ему пройти.

Кремень убрала руки и села напротив. Её белые глаза смотрели в потолок, рот приоткрылся, из груди вышел долгий выдох.

Я перевёл взгляд на деда – он сидел неподвижно, держа посох на коленях. По лицу прочесть ничего не получилось.

Старуха вдруг начала напевать. Голос у неё был тонкий, скрипучий, временами срывался на шёпот. Мотив тянулся медленно и колол где-то под сердцем. Большую часть слов я не понимал, древняя мова сохранилась в памяти Аррена обрывками, однако несколько строк сложились сами.

Дальний странник шёл сквозь зимнее небо,

нёс за пазухой имя, которому негде было жить.

Земля услышала шаг и открыла тёплый камень,

а забытый дом назвал его сыном.

Тогда странник оставил дорогу у порога

и впервые уснул, не считая чужие звёзды.

Я знал эту сказку.

Её рассказывали детям Громового Очага во время долгих метелей. Древний странник пришёл из места, куда не вели ни драконьи пути, ни тропы Мглы, долго ходил по миру и в конце нашёл гору, признавшую его своим. В детской версии он становился первым хранителем одного из родов, но вот дальше память путалась.

Слёзы выступили сами. Я сидел перед старухой, слушал песню и чувствовал, как они текут по лицу. Вытереть их я не мог. Казалось, любое движение оборвёт что-то важное, поэтому я просто дышал и позволял песне проходить сквозь меня.

Кремень резко умолкла – последняя нота исчезла, оставив комнату пустой. Дед повернул к старухе голову, и она улыбнулась.

– Скорлупа тебе тогда правду сказала, мальчик, – произнесла она, временами соскальзывая в старую мову. – Все три раза сказала правду. Тот, кому полагалось услышать зов, ещё не пришёл. Теперь пришёл.

Я смотрел на неё и понимал слишком хорошо: вот он я, когда у скорлупы стоял прежний Аррен, ответа не было. Потом появился я, и взрослые дикие драконы начали один за другим протягивать ко мне нити.

Я перевёл взгляд на деда, он нахмурился и подался вперёд.

– Скажи яснее, Кремень. Человек сидит перед тобой живой, три зверя ждут его на уступе, а ты опять заворачиваешь смысл в старые песни. Кто должен был прийти?

Старуха широко улыбнулась. Зубов у неё осталось мало.

– Думаешь, я ведаю? Я слышу ветер. Метель говорит, когда ей вздумается, а мне остаётся передавать. Мальчик ушёл далеко. Пришедший идёт рядом с ним. Дарован один другому, оба держат один шаг.

– Новый? – переспросил дед и посмотрел на меня. – Ты говоришь, мясники так его изменили? Или Аррен сам отрёкся от прежнего имени, пока жил среди них?

Кремень повела головой, прислушиваясь к дыму.

– Четвёртый раз будет, – сказала она. – Так говорят те, кто помнит глубже нас.

– Ты опять ушла от ответа.

– Этого хватит.

Она поднялась и снова подошла ко мне. Сухие пальцы легли на щёки, ощупали скулы и линию подбородка, словно старуха сравнивала моё лицо с тем, которого касалась много лет назад.

– Лицо погрубело. Щёки запали. Жёсткость в нём поселилась, мягкость тоже выросла. Другой Аррен вернулся. Два сердца принёс. Одно брошенное, другое найденное.

Гром-Дед шумно выдохнул.

– Загадки, опять загадки. Скажи хотя бы, есть ли нам чего опасаться.

– Сам решай. Я говорю, что вижу.

Кремень отошла к чаше и замерла, опустив лицо к тлеющей ветви.

Дед долго смотрел на неё и сказал:

– Другим знать об этом пока не следует. Слова про два сердца люди истолкуют так, как им выгодно. Ты всегда Громовым помогала, старуха, хотя делала вид, будто слышишь только ветер. Что скажешь на Совете, когда Ветряные потребуют твоего слова?

– Говорить мне пока не велят, – ответила Кремень. – Всё идёт своим путём.

Она протянула мне руку ладонью вверх.

– Дай свою.

Я вложил пальцы в её сухую ладонь. Старуха сжала их неожиданно крепко.

– Совету всего не скажу, но плата будет одна – мне не лги, ни голосом, ни рукой, ни телом. Ложь я всё равно найду, а времени у нас осталось мало. Правда способна погубить человека, потому держи её внутри, пока она нужна там. В главном оставайся честен. Так желает метель.

Её большой палец лёг поверх моих костяшек.

– Согласен, мальчик? Да или нет?

Я посмотрел на деда, а он ждал, не вмешиваясь. Ложь вскроется. Правда может погубить.

Я сжал руку Кремень один раз.

Она ещё несколько мгновений держала мои пальцы, потом отпустила, отошла к табурету и села. Плечи её опустились, голова склонилась, словно короткий обряд забрал все силы, которые старуха успела накопить за ночь. Тлеющая ветвь погасла, дым начал оседать, и мысли понемногу становились яснее.

Кремень долго молчала, прислушиваясь к чему-то под полом потом перебрала пальцами амулеты на груди и сказала тихо:

– В поле кто-то ходит поперёк.

Дед поднял голову.

– Мы уже почувствовали его в дороге.

– Он ищет, – продолжила она. – Ищет кого-то, кого я ещё не знаю.

Белые глаза повернулись ко мне.

– Никто не знает.

Глава 3

Из дома Кремень мы вышли уже на рассвете. За время обряда метель успела выдохнуться, снежная пыль ещё ползла вдоль стен тонкими струями, зато над восточным краем плато открылось чистое бледное небо, и мороз сразу сделался злее, потому что ветер больше не мешал холоду оседать на камне и хватать всё живое за пальцы. Дым тлеющей ветви продолжал ходить у меня в голове, ноги казались набитыми мокрой шерстью, ступени то становились выше, то возвращались на место, поэтому я держался на шаг позади деда и смотрел на костяную кисть, лежавшую поверх посоха. Он с самого выхода не проронил ни слова. Один раз оглянулся, быстро провёл глазами по моему лицу и снова отвернулся, словно увиденного ему хватило. Можно было представить, что сейчас ворочалось у него внутри после слов Кремень про два сердца, дальнего странника и того, кто пришёл лишь к четвёртому разу, хотя по сухой спине старика ничего прочесть не получалось.

Громовой Очаг просыпался вокруг нас медленно. Селение лежало на каменных ступенях, вырубленных вдоль склона широкой дугой, и каждый новый ряд домов поднимался на несколько человеческих ростов выше предыдущего, так что крыши нижних жилищ служили дворами для верхних. Между ними тянулись узкие проходы с низкими бортиками, защищавшими детей от падения, а там, где тропа пересекала расселину, лежали мостки из толстых досок, стянутых драконьей жилой и покрытых насечками для когтей. Дома врастали задними стенами в гору, каменные фасады темнели от многолетнего дыма, двери сидели низко, чтобы меньше выпускать тепло, и над каждым входом висел свой знак: обломок гребня, старая когтевая пластина, высушенное крыло маленькой виверны. На плоских крышах уже сгребали снег лопатами, возле желоба двое подростков кололи лёд шестами, а из открытого хозяйственного двора доносилось раздражённое блеяние горных козв. Люди замечали нас задолго до встречи, замедляли работу и провожали взглядами. Женщина с корзиной мокрых тряпок остановилась у стены, старик возле коптильни замер с ножом над тушей, мальчишка, тащивший охапку хвороста, едва не врезался в столб, потому что смотрел на меня поверх веток. При дедушке никто ничего не спрашивал. Шёпот начинался уже за спиной и тянулся следом по тропе, догоняя нас обрывками, в которых я различал своё имя, мясников и три тишины.

У развилки дед свернул к родовому дому, и я прошёл за ним ещё несколько шагов, пока сквозь остатки дурмана во мне не поднялось воспоминание о Сухаре, лежавшем возле северной стены. Я остановился. Посох деда стукнул о камень ещё два раза, после чего он тоже замер, видимо услышав, что мои шаги исчезли, и медленно обернулся. Я поднял руку и указал вверх, туда, где за рядом крыш начиналась тропа к северным загонам.

– Подождут твои звери, – произнёс он после паузы. – Сначала войдём в дом, съедим горячего, дадим дыму выйти из твоей головы. Айра-Кость уже поставила котёл, и за остывшую похлёбку она взыщет с меня так, словно я опять мальчишкой вылил жир в огонь.

Я покачал головой. Дед сделал шаг ко мне и долго смотрел, словно стараясь увидеть в моём лице ответ, которого шаманка ему так и не дала. Под этим взглядом стало трудно дышать. От дыма меня ещё слегка качало, вокруг останавливались люди, а я мог только снова указать вверх и надеяться, что старик вспомнит место раньше, чем потеряет терпение. Дед проследил за моей рукой, затем посмотрел на зрителей, которые внезапно нашли себе много срочных дел возле дверей и оград, шумно выдохнул через нос и постучал костяными пальцами по рукояти посоха.

– Хорошо. Раз после встречи с Кремень тебя сразу потянуло к северной кромке, значит, утро у нас вышло достаточно дурное и без хозяйки Очага. Показывай, куда тебя несёт.

Мы поднялись по двум лестницам, прошли вдоль верхнего ряда домов и вышли к ограде северных загонов. Там караулили четверо молодых всадников в меховых плащах, вооружённые короткими копьями с поперечными крюками у наконечников. Увидев деда, они расступились. Один приложил кулак к груди, остальные повторили жест, продолжая разглядывать меня из-под капюшонов. За оградой открывался широкий уступ, где снег успели вытоптать до камня. В скале чернели открытые сверху загоны, каждый отделялся от соседнего толстой перегородкой, по внутренним стенам шли глубокие борозды от когтей, однако запах здесь стоял здоровый, обычный для жилья крупных зверей: тёплая чешуя, мясо, навоз и мокрый камень. Ни привычной клановой вони старой крови, ни кислого духа застарелого страха я не почувствовал. Мы прошли дальше и спустились на утес к моим драконам.

Молчун уже был там. Он сидел у дальней стены, сгорбившись от холода, и накрывал Сухаря своим одеялом, которое привёз из Клана вместе со склянками и записями. Кар-Рох лежал вплотную к подростку справа, Шаэ-Раах устроился слева, прижав к его боку крыло, и оба подняли головы при моём появлении. Каменный издал низкий гул, прошедший по уступу через подошвы. Грозовой ответил коротким урчанием, по гребню пробежали две голубые искры и погасли возле основания шеи.

Молчун увидел меня, поднялся и показал сперва на Сухаря, затем провёл ладонью вниз перед грудью, после чего сжал кулак и дважды дёрнул им возле сердца. Хуже. Сил меньше. Сердце частит. Я подошёл и коснулся его плеча, молча благодаря за проведённое с ним время. Он кивнул и подтянул одеяло, сползавшее с тёмного бока.

– Верный человек у мясников попадается с той же частотой, что тёплый дождь над Ледяным Пиком, – сказал дед, остановившись возле нас. – Коли вправду нашёл такого в яме, значит, есть в тебе что-то, к чему тянутся даже те, кого долго учили держаться подальше от чужой беды.

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на теневого. Сухарь лежал с закрытыми глазами и дышал часто, едва заметно вздрагивая на каждом третьем вдохе. Дед опустился рядом с ним на корточки, опёрся плечом о посох и осторожно провёл ладонью вдоль гребня. Подросток приоткрыл один глаз, узнал чужое прикосновение и тихо пискнул.

Я сосредоточился, и Система сразу откликнулась.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк – Теневой – Подросток]

[Физическое состояние: ИСТОЩЕНИЕ – ПРОГРЕССИРУЕТ]

[Время с момента насыщенного контакта с Мглой: 28 ч 16 мин]

[Резонанс пустоты: 9% – НИЖЕ КРИТИЧЕСКОГО ПОРОГА]

[Рост тканей: активный]

[Расход ресурса: ускоренный]

[Внешнее поле IV ранга: сохраняется / нестабильно]

[Нарушения:]

[– мышечная дрожь]

[– угнетение ориентации]

[– начальная деградация резонансного контура]

[Прогноз при текущей динамике:]

[Ухудшение когнитивных функций: 3–5 часов]

[Начало распада тканей: 7–9 часов]

[ТРЕБУЕТСЯ НАСЫЩЕННЫЙ КОНТАКТ С РЕЗОНАНСОМ ПУСТОТЫ]

Сухарь открыл глаза полностью, словно почувствовал, что на него смотрят, и мутный лиловый отсвет в них едва держался. Он сдвинул лапы под грудь, тяжело поднялся и замер, пережидая дрожь. Молчун протянул руки, собираясь поддержать его, однако подросток качнул головой и двинулся вдоль стены. Шёл знакомым рисунком, который я видел ночью: короткий зигзаг, морда у самого камня, остановка возле каждой трещины, возвращение к месту, где запах казался сильнее. Кар-Рох сразу поднялся и сделал шаг следом. Шаэ-Раах проводил младшего взглядом, расправил крыло и остался ждать возле одеяла.

Мы пошли за Сухарём к северной кромке. За старым кормовым навесом уступ сужался, ограда упиралась в скалу, и там кладка сливалась с породой так хорошо, что днём её было заметить ещё труднее. Плоские серые камни лежали слоями, края успел обжить чёрный лишайник, промёрзшая глина в швах потемнела от времени. Сухарь добрался до середины кладки, ткнулся носом в щель и протяжно заскулил. Из груди вышел слабый дребезжащий звук. Он поскрёб шов когтем, отломил кусок глины и снова прижал морду к отверстию, втягивая воздух с таким усилием, что бока заходили ходуном.

Рядом со мной дед застыл.

По его лицу прошла едва заметная судорога, после чего оно стало неподвижным, тяжёлым, словно старик внезапно увидел перед собой давно закопанную могилу. Он стоял так несколько секунд, глядя на камни, затем поднял костяную руку и положил мне на плечо. Точно так же, как в обрывке памяти, где Аррен был маленьким и едва доставал макушкой до нижнего края ограды.

Я повернулся к нему. Дед медленно снял руку, со скрипом втянув воздух, затем отошёл на пару шагов, оглядел кладку сверху донизу и снова посмотрел на Сухаря, который уже поскуливал при каждом вдохе.

– Ему туда нельзя, – сказал старик глухо. – Никому туда нельзя. Ты, Аррен, должен помнить это крепче собственного имени, потому что я приводил тебя сюда и сам показал горло. Ты тогда полез к камням через три дня, пока меня не было во дворе, и я нашёл тебя вон там, на коленях, с ободранными пальцами. Если память об этом ушла из твоей крови, Кремень, выходит, уловила правду: вернулся ты сильно другим, раз изнутри выпало то, что детям нашего дома вбивают раньше умения держать нож.

Я помнил. Обрывок стал яснее, стоило ему заговорить: холодный камень под коленями, кровь на пальцах, тяжёлое дыхание деда за спиной. Я помнил запрет, ещё чувствовал ладонь на плече и мог почти услышать детский плач, когда меня оттащили от щели. А вот причины в памяти не осталось. Я резко покачал головой и указал сперва на кладку, потом на висок.

Знаю. Помню. Но хочу понять что там.

Дед следил за моими руками, и у меня внутри начало подниматься раздражение. Обет должен был закрывать меня от Ветряных, от Пряхи и от людей, которые искали повод признать вернувшегося чужаком. Но рядом-то стоял человек, увидевший моё двойное сердце в Тэр-Ашт, человек, который сам придумал для меня эти три дня тишины, а я всё равно был вынужден махать руками и надеяться, что меня поймут. Я шагнул ближе, ткнул пальцем в кладку и развёл ладони, требуя объяснения.

– Знаешь запрет и спрашиваешь причину, – произнёс дед, медленно кивнув. – Хорошо. Эту часть я тебе расскажу, раз зверь сам привёл сюда и лёг у камня умирать.

Он подошёл к кладке, коснулся посохом одного из нижних блоков и некоторое время держал наконечник на старой глине, будто проверял, всё ли ещё закрыто.

– За стеной нет пещеры, в которой можно укрыться, – начал он. – Там горлышко. Узкая трещина идёт почти отвесно через тело горы и выходит много ниже, у верхнего слоя Пелены. Когда низовой ветер поворачивает вдоль северной стены, муть поднимается по ней до уступа, потому раньше Громовые держали это место открытым. Молодых приводили сюда на первый вдох, пока им рано было спускаться к кромке, а вылупков купали у щели, понемногу, чтобы кровь привыкала к горечи раньше настоящего полёта. Так делали мой отец и отец моего отца. Горло считалось даром горы, и род жил с ним столько поколений, что в старых песнях уже забыли имя первого, кто его нашёл.

Сухарь снова провёл когтем по камню. Дед замолчал. Посох в его руке чуть повернулся, костяные пальцы крепче обхватили дерево.

– Заложил его мой отец, – продолжил он тише. – В один зимний день низовой ветер пришёл раньше срока. У горла стояли трое молодых. Муть пошла густая, чёрная, со звуком, будто гора дышит через кровь. Потом оттуда что-то вышло. Двое ушли вниз и домой уже не вернулись. Третий вернулся на своих ногах, дошёл до длинного двора, позвал мать по имени и улыбнулся ей. Когда она подошла, он… – Дед оборвал фразу и провёл языком по губам. – Его пришлось остановить. После того отец собрал весь Очаг, велел заткнуть горло камнем и залить швы глиной с толчёной драконьей костью. Каждого ребёнка Громовых с тех пор приводят сюда однажды, показывают стену и запрещают подходить. Тебя я привёл в пять лет. Ясеня годом позже.

Он постучал посохом по кладке, и звук ушёл внутрь глухо.

– Потому выбрось это место из головы. Горло закрыто ради племени, и говорить о нём за пределами семьи нельзя. Слишком многие решат, что старый путь можно открыть снова, особенно теперь, когда Мгла поднялась, а молодёжь хочет силы быстрее, чем тело успевает её принять.

Я твёрдо покачал головой. Такого ответа мне было мало. Подошёл к Сухарю, положил ладонь ему на морду и почувствовал, насколько холоднее стала чешуя возле ноздрей. Он сразу прижался ко мне всем весом, заставив упереться ногой в камень, и поднял глаза. Лиловый отсвет плыл в них мутным пятном, взгляд уже терял фокус, словно подросток с трудом удерживал перед собой моё лицо.

Дед смотрел на нас долго.

– Я кладку не открою, – произнёс он наконец. – Через двое суток Совет. Ветряные уже положили камень сомнения перед старейшинами и привели Серую Печать, а ты в первый же рассвет после возвращения собрался вскрыть родовой запрет, из которого когда-то пришла смерть. Дай им такой подарок, и они разнесут его по всему Чёрному Когтю прежде полудня. Скажут, что чужое в твоём теле почуяло дорогу вниз и тянется к ней через теневого зверя. После этого мой обет станет пустым звуком, Кремень назовут выжившей из ума, а троих драконов объявят доказательством порчи. Я могу поставить против старейшин своё имя. Против страха всего племени одного имени уже не хватит.

Злость поднялась во мне быстро, горячей волной, какой я давно за собой не помнил. В Клане мне хотя бы позволяли отвечать, даже когда за ответ ломали рёбра. Здесь меня защищали молчанием, и теперь эта защита сжималась на горле железным кольцом. Я хотел заставить деда взглянуть на дрожь под чешуёй. Хотел сказать, что Совет может подождать, потому что живой зверь ждать уже почти не способен. Хотел заорать, чтобы все эти люди с их камнями сомнения и древними запретами убирались на Дно, пока я спасаю того, кто верил мне с первой встречи.

Из горла вышел только хриплый воздух.

Я поднялся и посмотрел деду в глаза. Слова уже сложились внутри: тогда я сам уйду отсюда, возьму Сухаря и спущусь к Пелене, даже если придётся нести его шесть часов на своей спине и ещё шесть тащить его обратно. Хотя конечно так я все равно бы не успел, просто чувствовал что уже бессилие меня захватило с головой. Я открыл рот.

Дед ударил посохом в камень.

– Стой, – сказал он жёстко. – Я вижу, как тебе даётся молчание. Вижу и то, что ты сейчас готов выбросить его вместе с моим словом, потому что решил, будто со мной можно говорить без опаски. Послушай старика до конца, внук, раз уж сам потребовал правды.