Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Будто я шагнул глубоко в Пелену, минуя склон и верхний слой. Под рукой лежала холодная бездна, огромная и живая. Из неё поднимался знакомый гул, который обычно слышался сквозь толщу Мглы, только сейчас звук шёл по костям пальцев. Рука онемела до запястья.

Правой ладонью я коснулся Сухаря. Его чешуя казалась почти мёртвой после Шаата, слабый отклик по нити дрогнул и оборвался.

– Держи обоих, – сказала Пряха. – Вдох.

Я вдохнул.

Шаат тоже втянул воздух. Под левой ладонью что-то сдвинулось, мощное, вязкое. Оно вошло через пальцы и поднялось к локтю.

– Задержка.

Ашш эн-на.

Я здесь.

– Выдох.

Внутри словно начала открываться заслонка. Сначала по капле, с трудом. Потом поток усилился.

Горечь вошла через руку. Она поднялась вдоль кости, дошла до плеча и разлилась под рёбрами. Знакомая тяжесть Пелены оказалась внутри тела, где ей вроде бы места не было. Сердце сжало холодным обручем. Пальцы на морде Шаата начали каменеть.

– Дыши, – жёстко сказала Пряха. – Долго держишь. Хуже сделаешь.

Я выдохнул остаток воздуха и снова вдохнул. Перед глазами поплыла лиловая муть. Снег, кладка и драконы стали дальними, будто я смотрел на них через толщу мутной воды.

Ашш эн-на.

Я здесь.

С каждым выдохом поток шёл легче. Шаат отдавал его ровно, тяжёлыми волнами. Часть проходила через грудь и уходила в правую руку, к Сухарю, а другая будто оседала во мне. Я чувствовал её в рёбрах, словно под кожей прокладывали тонкие холодные нити.

Система собралась из лилового света.

[АШШ-НАРРА: АКТИВНА]

[Источник: теневой штурмовой – СТОРОННИЙ]

[Приёмник: Сухарь]

[Резонанс пустоты: 6% → 9%]

[Проходимость канала: 62%]

[ВНИМАНИЕ: КАНАЛ ОТКРЫТ В ОБЕ СТОРОНЫ]

[Тренировка метода: АКТИВНА]

[Рекомендация: стабилизировать дыхательный ритм]

[Удерживать образ приёмника]

Сухарь.

Я собрал его внутри целиком: худое тело, восстановленное крыло, радость первого полёта, снег на морде. Вспомнил, как он чихал после того, как зарылся носом в сугроб, и как копировал рык Шаэ-Рааха. Нить отозвалась.

[Резонанс пустоты: 12% → 17%]

[Деградация контура: ЗАМЕДЛЕНА]

Дышать становилось труднее. На вдохе воздух доходил лишь до середины груди, а дальше встречал холодную преграду. Я продолжал. Вдох. Задержка.

Я здесь.

Выдох.

Пелена клубилась уже внутри меня. В ней двигались тени, сперва похожие на сгустки дыма. Одна пронеслась вдоль рёбер и исчезла возле сердца. Следом прошла другая. Потом ещё одна, гораздо дальше, словно внутреннее пространство внезапно стало огромным.

Я держал Сухаря.

[Резонанс пустоты: 21% → 28%]

[Состояние приёмника: СТАБИЛИЗАЦИЯ]

И тогда кто-то повернул голову.

Голоса не было. Морок тоже не пришёл. Просто очень далеко существовало нечто, занятое своим движением или сном, и на одно короткое мгновение оно словно почувствовало открытый канал. Расстояние там ничего не значило. Это напоминало Тэр-Ашт, хотя белого света рядом не оказалось. Здесь лежало серое поле, глубокое и протянувшееся сквозь горы. Чужое внимание нашло меня сразу.

[ВНИМАНИЕ]

[ОБНАРУЖЕНО СТОРОННЕЕ ВНИМАНИЕ]

[КЛАССИФИКАЦИЯ: НЕОПОЗНАНО]

[НАПРАВЛЕНИЕ: НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ]

Сердце окаменело. Ужас пришёл волной, холодной и такой сильной, что я перестал чувствовать ноги. Чужой взгляд задержался. Он словно видел меня изнутри канала, вместе со всеми тремя нитями и тем сквозняком, который нашла Пряха.

Я здесь.

Фраза рассыпалась.

Я попытался вдохнуть и не смог. Пальцы сами разжались. Левая рука соскользнула с морды Шаата, правая сорвалась с Сухаря, и мир перевернулся.

Щекой я ударился в снег.

Некоторое время вокруг оставалась фиолетовая тьма. Она пульсировала в такт сердцу, потом сквозь неё пробился холод под лицом. Я услышал шаги и тяжёлое дыхание драконов. Кто-то взял меня под мышки, приподнял и усадил.

– Спиной к каменному, – сказала Пряха. – Сиди с ним. Он тебя соберёт.

За лопатками оказалась горячая грудь Кар-Роха. Нить каменного встретила меня плотным теплом. Я откинул голову ему на чешую и несколько раз вдохнул. Воздух снова прошёл глубже. Сердце колотилось, а обруч понемногу отпускал.

Пряха сидела передо мной на корточках. Лицо сохраняло обычное спокойствие, только губы были сжаты чуть плотнее.

– Хорошо, – сказала она. – Ты смог.

Я медленно повернул голову к кладке.

Сухарь стоял.

Лапы ещё дрожали, зато он держал голову поднятой и хлопал крыльями, разбрасывая снег. Лиловый отсвет собрался в глазах яркой точкой. Подросток оглядел Шаата, Кар-Роха, замер на грозовом и радостно пискнул, словно вернулся после долгого пути и обнаружил, что все остались на месте.

Потом увидел меня.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк – Теневой – Подросток]

[Резонанс пустоты: 41% – ВЫШЕ ПОДДЕРЖИВАЮЩЕГО ПОРОГА]

[Деградация контура: ОСТАНОВЛЕНА]

[Ориентация: ВОССТАНОВЛЕНА]

[Распознавание связанных существ: ВОССТАНОВЛЕНО]

[Следующий необходимый насыщенный контакт: 26–34 часа]

[Искра Связи: 30% → 37%]

[Примечание: канал укреплён критической нагрузкой]

Сухарь бросился ко мне. Кар-Рох успел чуть отвести лапу, и подросток сунул холодный нос мне за воротник, ткнулся в шею, заскулил, потом полез мордой к лицу. Теперь он явно скулил от радости, а не от боли. Нить под рёбрами вспыхнула тёплым узнаваемым пятном.

– Сухарь, малыш, – выговорил я сипло. – Ну куда ты лезешь? Я здесь. Всё, всё.

Он лизнул меня в губы.

– Язык горький, – сообщил я и засмеялся.

Смех сразу оборвался кашлем. Грудь пронзило, я согнулся, уперевшись ладонью в снег. Сухарь отскочил на полшага и тревожно застрекотал. Кар-Рох загудел за спиной.

– Нормально, – выдохнул я. – Просто твой завтрак мне поперёк горла встал.

СКазал я не глядя на Пряху. Кашель отступил. Я попытался подняться, и Молчун оказался рядом – подхватил меня за локоть, помог выпрямиться, затем замер. Его взгляд опустился к моей руке. Он схватил меня за запястье и завернул рукав.

Под кожей от кисти к локтю тянулись тонкие серые жилы. Они ветвились вокруг обычных сосудов, будто кто-то рисовал углём с внутренней стороны. В первые мгновения линии едва заметно пульсировали. Потом движение стихло, а цвет остался.

Молчун показал пальцем на мою шею, за ухо. Я потрогал кожу. Там тоже проходила тонкая холодная нить. Ещё одна пряталась под воротом возле ключицы.

Система вывела итог.

[АШШ-НАРРА: ПРАКТИЧЕСКОЕ ОСВОЕНИЕ – 10%]

[ОПЕРАТОР]

[Оседание резонанса пустоты: 3% – НЕОБРАТИМО]

[Внешние проявления: пигментация сосудистого рисунка]

[Локализация: предплечья / шея / верхняя часть грудной клетки]

[При достижении 20%: изменения затронут дыхание и зрение]

[Рекомендованный интервал до повторного переноса: НЕ МЕНЕЕ 48 ЧАСОВ]

Я поднял глаза на Пряху.

– Значит, это уже не уйдёт?

– Останется, – ответила она. – След того, что ты сделал для малого.

Пряха подошла ближе. На этот раз в её лице исчезла привычная насмешка. Она посмотрела на Сухаря, который снова прижался ко мне боком, и заговорила тихо:

– Он этого не забудет. В этом можешь мне верить.

– А в другом?

Она улыбнулась краем рта.

– В другом проверяй.

Потом взяла меня за запястье и ещё раз осмотрела серые линии. Палец прошёл вдоль одной жилы, задержался на сгибе локтя.

– Быстро принял, – произнесла она. – Слишком быстро. У обычного человека серое так глубоко за один перенос не садится.

Пряха отпустила руку и отвернулась к Шаату. Похвалой её слова не звучали. Получилось будто хуже: она возможно увидела ещё одну странность и положила её рядом с тремя нитями и сквозняком.

Шаат поднялся по движению её ладони. Огромное тело заслонило часть склона, снег пополз с крыши навеса. Пряха что-то передала ему через нить, потом тоже замерла.

От ограды к нам шёл дед.

Караульные расступились перед ним. Старик двигался через снег медленно, посох мерно стучал по камню, костяная кисть лежала поверх рукояти. Он осмотрел Шаата, задержался на живом Сухаре, потом перевёл взгляд на меня и лицо старика стало тяжелее.

Пряха продолжала ждать. Видимо, даже Серая Печать понимала, когда на чужом уступе лучше дать хозяину подойти первым.

Дед остановился рядом и долго смотрел мне в глаза. Потом заметил серую линию за ухом. Подошёл почти вплотную, взял за подбородок и повернул голову к свету. Его большой палец прошёл вдоль жилы.

– До Совета никому не показывай, – сказал он. – Ни Ясеню. Ни отцу. Руки и ворот держи закрытыми. Дракона ты хотел спасти, это я понимаю. А вот это людям видеть нельзя.

Он поднял на меня взгляд и ждал.

Я кивнул.

Дед отпустил подбородок. Пряха тем временем повела Шаата к тропе. Штурмовой развернулся осторожно, переставляя лапы возле стены, и медленно пошёл к ограде. Караульные снова отступили. Люди внизу рассыпались с дороги ещё раньше.

Старик опустился возле Сухаря и протянул живую руку. Подросток обнюхал пальцы, радостно пискнул и потянулся лизнуть его в лицо.

– Но-но, – пробормотал дед, отклоняясь.

Сухарь всё-таки достал языком до бороды. Дед фыркнул и вытер подбородок рукавом. В голосе вдруг появилась мягкость, почти мальчишеская:

– Ласковый какой зверь. Вот ведь липучий. Едва со Дна вытащили, а он уже ко всем в родню лезет.

Он почесал Сухаря возле основания гребня. Подросток прикрыл глаза и подставил шею, довольно урча. Несколько мгновений дед смотрел на него с тихой улыбкой, потом поднялся и снова стал старшим Громового Очага.

На меня он взглянул дольше, чем требовалось. Ничего про нарушенный обет не сказал. Про Шаата на родовом уступе тоже.

– Идём завтракать, внук.

Я покачал головой и указал на Сухаря. Тот уже пытался устроиться между лапами Кар-Роха, всё ещё оглядываясь на меня.

Дед проследил за жестом, положил ладонь мне на плечо и слегка сжал.

– Хорошо. Попрошу Айру принести вам еду сюда. Она поворчит, потому что миски придётся тащить наверх, зато потом расскажет всем, что сама так решила.

Он развернулся и пошёл к тропе. Посох ещё долго стучал по снегу, пока старик не скрылся за оградой.

Уступ опустел примерно через полчаса. Сухарь спал, вжавшись между передними лапами Кар-Роха, и временами дёргал крылом. Шаэ-Раах дремал рядом с приоткрытым глазом. Молчун грел руки дыханием и старательно смотрел куда угодно, только не на мой закатанный рукав.

Я сидел на камне и разглядывал серые нити под кожей. Тонкие ветви напоминали трещины во льду. От Кар-Роха к спине шло ровное тепло. Внизу жил Очаг: стучали лопаты, возле хозяйственного двора блеяла коза, ветер временами приносил дым.

Много лет я таскал зверей на себе. Из клеток в машины, потом в операционные и обратно. Расплачивался спиной, коленями, бессонными ночами. Здесь счёт вырос, а вот валюта осталась прежней. Тело у меня всегда было последним, что нельзя отнять бумагой, приказом или чужой глупостью. Значит, им и платил.

И стоит признать, что теперь Серые жилы делали меня ближе к Тени и Пряхе, то есть к тем, кого встречали копьями в большинстве деревень этого мира. Видимо, так честнее. Нельзя дышать за теневого и сохранить прежнюю чистоту. Да и Мгла уже давно перестала быть для меня проклятием. Семеро в глубине пропускали через себя нечто худшее и выдыхали то, что удерживало мир от Голода.

Где-то рядом, за моими глазами, тихо присутствовал Аш-Раах.

Сухарь во сне дёрнул лапой и я опустил рукав.

Глава 7

Пальцы мёрзли неправильно. Я сидел спиной к горячей груди Кар-Роха, чувствовал через куртку ровное дыхание каменного и всё равно время от времени прятал руки под мышки. Кистям там становилось легче, кожа быстро отогревалась, однако внутри предплечий холод оставался. Он шёл из-под кожи наружу, тонкими дорожками, словно в сосуды мне залили талую воду и теперь она медленно искала выход.

Я снова закатал рукав.

При дневном свете серые нити выглядели яснее – тянулись от кисти к локтю, огибали обычные жилы и кое-где собирались в тёмные узелки, едва заметные, размером с маковое зерно. Я провёл ногтем по одному такому месту, кожа тожа оставалась гладкой, под ней отозвался слабый холод, и по руке сразу побежали мурашки.

Что там вообще скопилось? Мгла? Какой-нибудь резонансный шлак, если здешняя энергия умела оставлять после себя шлак. Звучало глупо, хотя за последние месяцы глупость несколько раз оказывалась точнее самых умных объяснений.

Я сосредоточился на серой линии и мысленно запросил Систему.

Что это за уплотнения? Можно ли их переработать, вывести через дыхание или передать обратно в поле?

Ответ пришёл с задержкой. Перед глазами возникли бледные строки, несколько раз дрогнули и собрались яснее.

[ДИАГНОСТИКА: ОСТАТОЧНЫЙ РЕЗОНАНСНЫЙ СУБСТРАТ]

[Процесс: РЕЗОНАНСНАЯ ИНКОРПОРАЦИЯ]

[Тип воздействия: встраивание резонанса пустоты в сосудистый рисунок и прилегающие ткани]

[Текущая степень оседания: 3%]

[Состояние: СТАБИЛЬНО]

[Обратимость изменений: НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА]

[Возможность самостоятельной переработки носителем: СВЕДЕНИЯ ОТСУТСТВУЮТ]

[Известные методы выведения: СВЕДЕНИЯ ОТСУТСТВУЮТ]

Ну да. Сведений у неё не было. Это я уже слышал.

Только отсутствие сведений ещё ничего толком не доказывало. Может, способ существовал, просто Система с ним пока не встречалась или эти сведения мне пока просто недоступны. Пряха говорила, что у мглоходов остаток со временем возвращается в поле, значит, сама возможность никуда не девалась. Другой вопрос, что моя кровь умела принимать серое слишком хорошо и отпускать, видимо, не собиралась.

Я опустил рукав, затем почти сразу поднял снова. Глаза всё время возвращались к этим линиям. Ладно бы они остались шрамами после спасения Сухаря. Шрамы меня давно перестали пугать. Здесь меня беспокоило само ощущение: холод жил внутри и тихо напоминал о себе при каждом движении пальцев. Если провести ещё один перенос, оседание станет глубже. Потом ещё. И ещё раз, когда Сухарю снова понадобится Пелена, а вокруг окажутся лишь чистое небо и камень.

Запас тела выходил вполне конечным. При двадцати процентах изменения доберутся до дыхания и зрения. Что будет дальше, Система предусмотрительно умалчивала. Может, глаза станут похожими на глаза Пряхи. Может, лёгкие научатся брать Пелену и удерживать ее внутри, а может, я однажды вдохну и уже не сумею выдохнуть.

В груди защекотало. Я кашлянул в кулак, затем ещё раз, глубже. Холодный комок за рёбрами сдвинулся и снова лёг на прежнее место.

Молчун сидел у стены навеса, положив дощечку на колено. Уголь коротко шуршал по дереву. Услышав кашель, он поднял голову – взгляд сразу перешёл на мой рукав, потом на лицо. Сочувствие у него получалось тихим, почти незаметным, только сейчас я слишком хорошо его видел. Он отложил уголь и начал вставать.

Я поднял ладонь: всё нормально, сиди.

Молчун замер на полусогнутых ногах. Некоторое время смотрел, словно решал, насколько сильно я вру, потом медленно опустился обратно. Кивнул один раз и всё-таки придвинулся ближе на ширину ладони. Ну ладно. Так ему, видимо, было спокойнее.

Возле кладки тонко пискнул Сухарь. Он до этого спал между передними лапами Кар-Роха, свернувшись так плотно, что хвост лежал поперёк носа. Теперь подросток поднял голову, моргнул и огляделся. Лиловый свет в глазах казался чистым, густым. Узнавание пришло сразу: сначала он посмотрел на меня, затем нашёл Молчуна и только после этого повернулся к старшим.

Кар-Рох опустил морду к его гребню и загудел. Низкий звук прошёл по моей спине через его грудь. Каменный явно радовался, причём даже не пытался держать обычную суровую важность. Он обнюхал Сухарю шею, осторожно ткнул носом под бок и получил недовольный писк.

Шаэ-Раах лежал чуть дальше, у края навеса. Один его глаз открылся. Грозовой убедился, что младший поднял голову, коротко фыркнул и снова прикрыл веко, хотя кончик хвоста один раз стукнул по снегу.

Сухарь пискнул ещё раз. Теперь звук вышел длиннее, требовательнее – он вытянул шею к кормовому коробу и клацнул зубами.

Я сперва просто смотрел, потом смысл наконец дошёл, и внутри отпустило ещё немного.

– Есть просишь? – сказал я. – Наконец-то.

Смех вышел коротким и сразу перешёл в кашель. Я отвернулся к плечу Кар-Роха, переждал приступ. Молчун улыбался. Совсем слегка, одним уголком рта, однако после последних часов и это выглядело почти праздником.

Он поднялся и пошёл к кормовому коробу. Возле навеса всегда держали запас для драконов: тёмные мясные брикеты, сушёные полосы требухи, плотные лепёшки из жира и корней. Молчун выбрал мягкий брикет, понюхал, надавил большим пальцем и принёс его к кладке.

– Да, малыш, это тебе не мглокорень, – шепнул я. – Пелены в тебе пока достаточно. Обычная еда тоже нужна, особенно если решил расти вдвое быстрее собственного тела. Ешь давай. И спасибо, Молчун.

Тот коротко кивнул. Брикет он положил перед Сухарём и сразу убрал руку.

Подросток вытянул шею, долго втягивал запах, будто вспоминал, что с этим делают. Потом лизнул край. Глаза стали шире. Сухарь прихватил еду передними зубами, потянул к себе и заурчал так довольно, что Кар-Рох отозвался басовитым гулом.

Молчун сел рядом со мной. Мы наблюдали, как Сухарь ест. Он отрывал небольшие куски, жевал старательно, временами поднимал на нас глаза. Лиловый свет в них отсвечивал даже под навесом. Один раз брикет выскользнул, и подросток сердито прижал его лапой, покосившись на Кар-Роха, словно старший мог претендовать на добычу. Каменный шумно выдохнул ему в гребень и Сухарь ускорился.

Шаги по снегу мы услышали, когда от еды осталось меньше половины.

К уступу кто-то поднимался, временами останавливался на ступенях и ворчал. Сначала я разобрал только отдельные слова про ветер и стариковские прихоти, потом голос стал ближе.

– Наследник мёрзнет, видите ли. Спуститься к столу нельзя. Поесть по-человечески тоже никак. Тащи ему миски наверх, Айра, ноги у тебя молодые, сама по снегу бегать просится…

Из-за ограды показалась Айра-Кость. В одной руке она держала котелок с завязанной крышкой, на другой висела плетёная сумка, а две миски были прижаты к боку локтем. Меховые бахилы доходили почти до колен и тихо шуршали по насту. Айра поднялась на уступ, остановилась возле навеса и несколько мгновений смотрела на меня, чуть прищурившись.

Внутри что-то отозвалось раньше памяти.

Айра. Сухая прямая спина. Белые косы вокруг головы. Костяной знак на груди. В доме она знала, у кого порвались рукавицы, кто ночью вернулся с полёта и куда исчез последний мешок соли. Даже мать Аррена спрашивала её, где лежит та или другая вещь. Родовой крови у Айры, кажется, не было. По крайней мере, память мальчика не находила никакой близкой ветви. Она всё равно жила Громовым Очагом так давно, что дом без неё получался пустым.

Забота у неё тоже была своя. Где-то грубая, где-то тёплая, а чаще сразу такая и такая, спутанная намертво.

– Околели, небось? – спросила Айра.

Она подошла к плоскому камню у стены и поставила обе миски рядом. Затем сняла крышку с котелка. Пар поднялся густым облаком, и запах мяса сразу заполнил навес.

– Давайте сюда. Чего расселись у зверя под брюхом?

Мы с Молчуном переглянулись. Я встал первым, перешёл к камню и сел возле него на корточки. Молчун устроился рядом. Айра разлила похлёбку, положила возле каждой миски по деревянной ложке и только потом заметила, что взрослые драконы следят за ней.

Кар-Рох вытянул шею. Шаэ-Раах снова открыл глаз.

– Что глядите? – проворчала Айра себе под нос. – Душу всю проглядите. Вам в коробе корм лежит, человеческого варева не получите.

Кар-Рох принюхался и тихо фыркнул. Видимо, ответ его вполне устроил.

Айра поставила котелок на снег и села третьей, прямо на край сложенной шкуры.

– Ешьте. Остынет – потом опять виноватой останусь.

Похлёбка была густой. В бульоне плавали разваренные крупинки тёмного зерна, мясо распадалось под ложкой, а возле дна попадались мягкие кусочки корня с лёгкой сладостью. Первый глоток обжёг язык. Я втянул воздух через зубы, всё равно проглотил, и тепло сразу пошло вниз. Через несколько ложек оно разлилось по животу и добралось до плеч. Холод в предплечьях отступил, серые дорожки под кожей перестали напоминать о себе при каждом движении.

Вкус был простым и до того правильным, что я ел быстрее, чем собирался. Мясной жир смягчал горечь трав, зерно давало сытость, а где-то в конце оставался дымный запах очага. Наверное, котелок долго стоял у самого огня или Айра бросила туда что-то своё, хозяйское, чего рецептами обычно не объясняют.

Я посмотрел на неё, поднял ложку и выразительно кивнул.

– Ага, ешь, ешь, – сказала Айра. В уголках её губ появилась тихая улыбка. – Хвалить станешь, когда говорить тебе дозволят. Тогда и послушаю, сколько в моей похлёбке великих достоинств.

Молчун поглядывал на неё с явной осторожностью. Рядом с Айрой он вдруг стал похож на мальчишку, которого строгая нянька застала возле кладовой. Он прожевал, вытер ложку о край миски, затем попытался сложить пальцами вопрос. Жест вышел путаным. Молчун указал на котелок, потёр большой палец об указательный, понюхал воздух и вопросительно поднял брови. Мол из чего приготовлено?

Айра махнула рукой.

– Что Старшее Крыло дало, то в пищу и кладём.

Молчун нахмурился. Слова он, видимо, понял, а вот смысл ушёл мимо.

А у меня из памяти всплыл вырезанный над старой гнездовой пещерой знак: два крыла сходились над круглым яйцом, закрывая его от снега. Старшее Крыло считали хранителем кладок и домашнего тепла. Людей оно тоже укрывало, если те соблюдали долг перед зверем и очагом. Дети оставляли возле гнездовий кусочки хлеба, а взрослые делали вид, что никакого детского обычая давно нет, но все равно иногда о нем напоминали незвначай.

Айра снова поймала мой взгляд. Изучала она спокойно, словно сравнивала лицо с тем, которое помнила год назад. Я опустил глаза и вернулся к еде.

– Если тебе, немой, так интересно, – сказала она через некоторое время, – там мясо козлёнка. Крупу Айр-Шестипалый привёз от Белого Крыла ещё до первого снега, хорошая крупа, долго держит тепло. Корень печной, его сперва сушат над углями. Чабреца щепоть. Соль в самом конце, иначе мясо дубеет.

Молчун слушал с таким вниманием, будто перед ним раскрывали тайный способ устанавливать Связь. Он показал пальцами маленькую щепоть, затем указал на котелок и вопросительно качнул ладонью. Сколько мол?

– Половину щепоти, – уточнила Айра. – Больше положишь – горчить станет. И мясо сперва обжарить на сухом камне. Вот ведь пристал. Записывать ещё начни.

Молчун сразу потянулся к мешку.

Айра фыркнула, затем тихо рассмеялась. Похоже, разговор о еде пришёлся ей по душе, хотя признавать такое она не собиралась.

Я выскреб миску до дна. Молчун отстал всего на несколько ложек, потом тоже собрал последнюю каплю, провёл ею по губам и откинулся к стене. Глаза у него прикрылись. Вид у человека получился такой умиротворённый, что я едва снова не засмеялся.

– Ах, вот же, – сказала женщина. – Чуть не забыла, старая.

Айра потянула к себе плетёную сумку и долго шарила внутри, отодвигая какой-то свёрток. Потом достала шерстяной шейный платок. Высокий, с глухим плотным вязом, он был связан из тёмно-серой шерсти. По краю шёл узор из светлых ломаных линий, похожих на сложенные крылья.

– Дед сказал, ветер к вечеру северный повернёт. Ты нынче слаб ещё. На, надевай.

Она протянула платок мне.

Я взял его обеими руками. Шерсть оказалась мягкой от времени, кое-где узор стёрся. От ткани пахло сухими травами, старым сундуком и ещё чем-то знакомым до боли. Я поднёс платок ближе.

В памяти щёлкнуло четкое воспоминание:

– Аррен! Аррен, сюда!

Голос шёл сверху, с уступа, а маленький мальчик вертелся посреди снега и никак не мог найти мать. Вокруг стояли взрослые ноги, длинные меховые полы заслоняли обзор. Он уже начал пугаться.

– Мама! Мама!

– Наверх, сынок. Ну же, я здесь!

Он наконец увидел её. Она стояла на верхней ступени, улыбалась и махала рукой. На шее у неё был этот платок, серый со светлыми крыльями. Аррен побежал. Ноги плохо слушались в плотном снегу, сапог зацепился за наст, мальчик упал на ладони и сразу поднялся. Мать ждала, всё так же улыбаясь. Когда он добрался до неё, она присела и укутала платком их обоих, прижав его лицо к своей шее.

Мамой пахло.

Дыхание у меня перехватило. Я сжал платок сильнее, шерсть впилась в пальцы. Глаза сами наполнились влагой, и пришлось моргнуть несколько раз, глядя на светлый узор.

– Вспомнил, – тихо сказала Айра.

Я поднял на неё глаза.

– Одевай.

Платок прошёл через голову туго. Я попытался расправить его у шеи, однако пальцы цеплялись за вязку и всё время подворачивали край.

– Ай, дай сюда. Руки у тебя огрубели, словно ты всю зиму камень голыми ладонями тёр.

Айра поднялась, подошла ближе и сама поправила платок. Подтянула сзади, разгладила шерсть под подбородком, потом заправила край под ворот куртки. Её пальцы двигались уверенно, привычно. Видимо, когда-то она делала это сотни раз.

– Вот. Теперь нигде не продует.

Дом пришёл через этот простой жест.

Память Аррена хранила раннее тепло: мать, дедовы колени, бег по карнизам вместе с Ясенем. Тогда мальчик жил среди этих стен свободно, и следующий день обещал какую-нибудь новую шалость. Потом на плечи легло слово «наследник». Он должен был услышать скорлупу. Дракон обязан был выбрать его, поскольку род Громовых ждал этого и отец ждал, даже если сам почти не приезжал. Первая тишина пошатнула дом. Вторая заставила людей отводить глаза. После третьей всё рухнуло.

Только сейчас я по-настоящему понимал размер той заварушки. Наследник древнего рода остался без дракона. В Громовом Очаге и без того погибли две женщины-всадницы, небо рода опустело, Хан-Рах ушёл вслед за ними позже. Ветряные шептали о гнилой нити и Аррен стал живым доказательством этих разговоров.

А теперь он вернулся с тремя свободными драконами.

Люди могли придумать колдовство, подмену, вмешательство Мглы. Собственно, часть их подозрений попадала слишком близко к правде. Они сами проводили мальчика за камень, сами отдали Мясникам, а домой пришёл человек, которого признали взрослые звери. Такое трудно уложить в старые правила. Я и сам пока укладывался здесь с трудом.

Айра ещё раз разгладила платок на груди.

– Хорошо сел, – сказала она.

Она вернулась на шкуру и села рядом. Некоторое время мы молчали. Слышалось, как Сухарь разгрызает последний жёсткий край брикета. Кар-Рох дышал мне в спину. Ветер почти стих, лишь временами проходил над скалой и тихо выл в щелях навеса.

Айра тяжело вздохнула. Руки она сложила на коленях, большой палец медленно тёр костяной знак на груди.

Я осторожно толкнул её локтем, она словно вернулась издалека и вопросительно посмотрела.

Я повёл ладонью возле её лица: о чём думаешь?

– По Громовому уже пошло, – ответила Айра после паузы. – Говорят, ты слово выпустил. Против обета пошёл. Серой этой что-то сказал, хотя дед тебе язык связал до четвёртого утра.

Её глаза стали жёстче.

– Ладно бы своим слово понадобилось. Ты его Серой отдал. Ей сейчас каждое твоё дыхание считать нельзя позволять, а ты сам рот перед ней открыл.

Я смотрел на Айру и чувствовал, как в груди снова поднимается горячее чувство. Всё это казалось диким. Сухарь гас у стены, терял меня из памяти, а люди продолжали считать, кому я имел право сказать одно слово. Обет, Совет, родовая тропа, разрешение провести дракона через ограду – обычай разросся до размеров клетки.

Резко указал на Сухаря. Подросток как раз вылизывал лапу после еды. Услышав движение, он поднял голову и радостно пискнул.

Вот причина.

Айра проследила за моей рукой и кивнула.

– Знаю уже. Дракон с тобой связан. Понятно, что ради него ты пойдёшь хоть в Пекло, хоть на Дно. Громовой ты, тут уж куда денешься.

Она помолчала, затем снова посмотрела на меня.

– Брат твой только обиду затаил. Пришёл к тебе ведь, выложил всё, что десять лет в себе носил, а ты смолчал. Раз уж к обету относишься так свободно, мог бы ему слово дать. Брат ведь.

Я опустил глаза. В груди застряло что-то тяжёлое. Я попытался прокашляться. Кашель получился сухим и ничего не сдвинул. Ясень стоял тогда передо мной, ждал ответа, а я выбрал осторожность. Караульные могли слушать. Дед дал мне щит, и я держался за него обеими руками.

Потом ради Сухаря заговорил и для Ясеня со стороны всё это наверняка выглядело достаточно ясно.

Я поднял голову и посмотрел на Айру. Слова всё равно оставались под обетом, да и какие слова тут годились? Затем повернулся к кладке Горла и указал туда. Айра тоже посмотрела на старый камень. Лицо её дрогнуло, словно она услышала продолжение, которого я сам ещё толком не сформулировал. Может, речь шла о тайне. Может, о том, что каждому в этом доме приходилось молчать иак или иначе.

– Ладно, – сказала она, упираясь ладонями в колени. – Пойду-ка я. Гостей ещё кормить. Ветряные гонца выслали, сейчас должен прийти.

Я нахмурился, а Айра уже собирала миски, ложки завернула в тряпицу и убрала в сумку.

– Чего брови свёл? Гонец и гонец. До Совета всякий захочет принести своё слово первым.

Она подняла котелок, сделала шаг и словно между делом добавила:

– Дед ещё просил передать. Внизу бабы весь день шкуры к весне выделывают. Большая часть сырая. Если покажешь, какая нужна, хорошую готовую тоже дадут. Кожевник наш, Тагр-Тихорук, по-тихому сделает всё, что попросишь. Болтать он любит мало, работать умеет.

Айра посмотрела на Сухаря, затем перевела взгляд на Кар-Роха. Тяжёлый каменный встретил её глаза спокойно.

– И к Серой больше не ходи, – произнесла она. – Жилы портить тебе незачем. Один раз малого вытянул, и хватит.

Она задержала взгляд на моём платке, убедилась будто, что ворот закрывает серую линию, кивнула сама себе и пошла к ограде. Меховые бахилы скрипели по снегу. Айра спустилась с уступа, ворча на кривую ступень, потом скрылась за каменной стеной. Стук котелка ещё немного слышался снизу.

Значит, дед сказал про кожу.

Я посмотрел ей вслед. Выходит, он сам начал искать другой способ кормить Сухаря. Понял, что серый вдох придётся повторять, и решил помочь. Только почему сразу было нельзя? Мы уже утром говорили о сбруе. Тогда он отправил меня к Пряхе, прекрасно зная, что Серая возьмёт цену.

Странно всё это.

Может, дед растерялся. В Горле для него лежала старая смерть, Совет давил сверху, Ветряные ждали ошибки. Он привык держаться за обычай, поскольку обычай сотни лет удерживал весь Чёрный Коготь. А тут внук вернулся после верной смерти, притащил троих драконов и за первое утро поставил дом перед выбором, которого в старых песнях просто не было. Тут любой запутается. Даже Гром-Дед.

Я придвинулся к Молчуну.

– Слышал? Кожу дадут. Давай подумаем, как сделать упряжь под Сухаря на Кар-Роха. Ты в этом хоть немного понимаешь?

Молчун посмотрел на обоих драконов. Потом почесал затылок, показал пальцами маленькое расстояние и повертел ладонью: немного. Если пораскинуть головой, что-нибудь получится.

– Вот и я примерно так же, – сказал я.

В прежней жизни приходилось мастерить всякое. Для медведя клетку чинил, носилки под крупную кошку собирал, петли делал, чтобы зверь себя при перевозке не покалечил. Только летающего дракона к другому летающему дракону ещё не привязывал.