Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Знаю.

– Горло ты открыть не позволил. Через себя я второй раз пропустить не могу, тело не готово, и как раз потому, что первый раз прошёл успешно. Лететь ему сейчас опасно. Остался камешек шаманки, только он потянет час, может, полтора. Остались корни.

Дед сдвинул знак Ветряных к середине стола, затем вернул на прежнее место. Взгляд его задержался на стене за креслом, где были выбиты имена ушедших.

– Совет держит племя вместе, – сказал он негромко. – Без общего слова роды перегрызутся за каждую тропу. Я видел такое мальчишкой. Два очага тогда остались без запасов пищи, потому что старшие решили каждый считать правым только себя. Весной несколько детей схоронили.

Он замолчал. Живая ладонь сжалась возле края стола.

– Потому порядок ставят выше срочного страха. Иначе любой объявит свой страх самым важным.

Я ждал. В его голосе уже появилось что-то ещё, слабое, пока даже самому деду будто неприятное.

– А потом, – продолжил он, – порядок становится удобным. Старший говорит, что ничего сделать нельзя, и вроде бы совесть чиста. Обычай решил. Совет решил. Скорлупа промолчала. Камень стоит там, где его поставили предки.

Последнюю фразу он произнёс тише. Костяная кисть медленно легла поверх живой.

Айра повернула голову к нему. В её лице ничего не изменилось, только взгляд стал внимательнее.

Дед посмотрел на меня.

– Один раз я уже позволил порядку решить судьбу семьи.

В Зале затрещало полено. За дверью кто-то прошёл по коридору, шаги задержались возле входа и удалились.

Я хотел сказать, что решение было его. Слова подошли к самому горлу, но я удержал их. Он это и сам знал. Сейчас старик впервые произнёс вслух хотя бы часть.

Дед взял камень Ветряных и отодвинул его к дальнему краю стола.

– Айра, позови Кайра. Пусть возьмёт двух молодых на грозовых и летит к северной кромке. За людьми Каменной Жилы не посылай, чужой род в этом деле нам сейчас лишние глаза. Перед вылетом зайдут к Хоргу, пусть покажет заросли по карте, память у него на такие вещи крепкая. Корней надо семь десятков. Живых, с мокрым камнем вокруг. Пять десятков пойдут зверю, остальные оставим на проверку и запас.

Айра кивнула.

– Слово хранителям выпаса?

Дед долго смотрел на отодвинутый камень.

– Пошлю следом. Пока гонец будет спускаться, наши уже поднимутся в воздух.

– Ветряные взвоют.

– Пусть берегут дыхание для Совета.

Айра позволила себе едва заметную улыбку. Потом поправила костяной знак на груди и направилась к боковой двери.

– Котёл подготовить? – спросила она у Молчуна.

Тот быстро кивнул, поднял два пальца и развёл ладони, показывая размер. Айра смерила расстояние глазами.

– Найду. И чистую ткань принесу. В кладовой лежит старая льняная, через неё сыр протирали.

Молчун замахал руками, явно довольный: годится.

Когда Айра вышла, дед ещё некоторое время сидел молча. Потом собрал остальные камни со стола и положил в кожаный мешочек.

– До возвращения корней подростка держите в покое. В небо не пускать, даже если сам просится. С первым котлом придёте ко мне. Я хочу видеть, как зверь примет вытяжку. И с количеством не спешите. Клан мог варить крепче, чем нужно теневому.

Молчун уже достал уголь и написал на свободном краю кожи:

СНАЧАЛА МАЛАЯ МЕРА. СМОТРЕТЬ ДЫХАНИЕ.

Дед прочёл и кивнул.

– Этот человек мне нравится. Говорит мало, думает вовремя.

Молчун поднял бровь и показал на шрам.

– Да, вижу, что выбора тебе оставили немного, – буркнул дед. – Всё равно польза вышла.

Он поднялся из-за стола. На мгновение опёрся обеими руками о гранит, затем выпрямился. Усталость мелькнула в лице и сразу ушла глубже.

– И ещё, внук. Про сегодняшний сбор на Совете спросят. Отвечать буду я.

– Это моё решение тоже – пусть видят.

– Твоё решение – спасти связанного зверя. Моё – поднять людей с общей земли без разрешения соседей. Каждый держит свое.

Мне хотелось возразить. Кажется, он увидел это по лицу.

– Не спеши делить со стариком каждую палку, – добавил дед. – У тебя своих хватит.

Мы вышли из Зала вместе. У дверей он задержался, посмотрел на высокий платок, скрывавший жилу за ухом, и поправил край одним движением живой руки. Почти так же недавно делала Айра.

– Ветер и вправду к вечеру повернёт, – сказал он. – Наверху долго не сиди.

После этого дед ушёл к ступеням, где уже ждала Айра с двумя мужчинами. Один оказался сухим стариком с тёмной скрюченной кистью, которую он держал прижатой к животу. Видимо, тот самый Хорг. Второй держал под мышкой свёрнутую карту из тонкой кожи. Они заговорили сразу, перебивая друг друга, дед поднял костяную ладонь, и разговор стих.

Мы с Молчуном вернулись к северным загонам.

Сухарь встретил нас у ограды. Он каким-то образом выскользнул из-под присмотра старших и теперь сидел возле прохода, обмотав хвост вокруг лап. Увидев меня, подросток вскочил. По нити сразу пришли крылья и далёкая Пелена.

– Упрямый ты, – сказал я. – Уже всё решили.

Я присел перед ним и положил ладонь на холодную морду. Представил корни в мокром камне, котёл у огня, густую тёмную вытяжку. Потом добавил ощущение сытости, которое шло по нити после серого вдоха.

Сухарь замер.

Образы пока передавались ему плохо, я это чувствовал. Корни расплылись, котёл вообще потерял форму и превратился во что-то горячее. Зато сытость он понял. Нить отозвалась вопросом.

Я повторил: еда, Пелена внутри еды, ждать.

Сухарь наклонил голову. Потом осторожно послал мне собственный образ: он летит, а в зубах у него болтается огромный корень размером с человеческую ногу.

– Вроде того, – признал я. – Только полетят другие.

Подросток подумал и добавил к образу Шаэ-Рааха. Грозовой нёс в пасти целый куст.

– Ага. Вот теперь план отличный, малыш.

Кар-Рох загудел, будто уловив моё настроение через свою нить. Шаэ-Раах лежал возле края уступа и смотрел в небо. Через некоторое время от нижней площадки донёсся протяжный крик. Ему ответил второй.

Над крышами поднялись три грозовых дрейка. Всадники сидели в чашах, к сёдлам были приторочены пустые короба. Драконы сделали широкий круг над Очагом, поймали ветер и легли крылом на север.

Люди внизу провожали их взглядами. Кто-то уже бежал к домам Ветряных с новостью, тут сомнений не было. Ну и ладно. Совет получит ещё один вопрос, зато у Сухаря появится месяц жизни.

Я держал ладонь на его гребне и смотрел, как три точки уходят к хребту.

По нити пришла радость, будто Сухарь тоже понял: полетели за его Пеленой.

И впервые за весь день старая кладка Горла осталась за моей спиной.

Глава 9

Драконы опять спали. Я уже заметил, что здесь они отдыхали дольше, чем в Клане, и сам сон у них был глубже. Никто не вскидывал голову от каждого человеческого шага, не ждал удара или рывка цепи. Наверное, дело было не только в перелёте, в Громовом Очаге звери словно знали: пока они спят, их не тронут.

Сухарь по-прежнему дремал под боком Кар-Роха, свернувшись между его передними лапами. Каменный изредка приоткрывал глаз, бросал на младшего короткий проверяющий взгляд, чуть ёрзал, устраиваясь удобнее, и снова засыпал. Шаэ-Раах лежал ближе к краю уступа. Его голова покоилась на лапах, но один зубец гребня временами вздрагивал, будто грозовой даже во сне слушал ветер.

Молчун возился с чертежами. Он разложил кожу на плоском камне, прижал углы небольшими обломками породы и снова правил стяжки. По тому, как он щурился и стирал линии рукавом, было видно: ему очень хотелось довести конструкцию до ума.

В принципе, упряжь теперь требовалась лишь на всякий случай. Если всадники вернутся с корнями и нам удастся правильно приготовить вытяжку, Сухарь сможет довольно долго держаться вдали от Пелены. Но непредвиденное случалось чаще, чем хотелось. Корни могли испортиться. Отвар – не усвоиться. Потребность в резонансе – снова вырасти во время очередного скачка роста. Тогда у нас останется конструкция, способная безопасно доставить его ко Мгле на спине Кар-Роха.

Полезная вещь, поэтому я не мешал Молчуну. Он сам хотел закончить работу, а мне наконец стало нечем занять руки.

Я отошёл к краю уступа. Здесь снег лежал рыхлее, и сквозь белую толщу проступали чёрные камни – узкие, острые, слегка загнутые на концах. Они и правда напоминали когти, вцепившиеся в склон.

Чёрный Коготь.

Я огляделся. За селением поднимались тёмные пики. Несколько соседних вершин тоже были похожи на растопыренную лапу: пять зубцов, между которыми лежали глубокие седловины. Может, племя назвали так именно из-за этих скал, а может, причина была другой – старый дракон, родовой знак или битва, о которой теперь помнили только в песнях. Воспоминания Аррена пока молчали.

Солнце уже клонилось к закату, хотя до темноты оставалось ещё несколько часов. Три всадника ушли на север и, по дедовым расчётам, должны были вернуться к утру. Им предстояло лететь ночью, через облака, холод и зимний ветер, только затем, чтобы накормить связанного со мной дракона и не дать ему снова начать умирать.

Сам этот поступок говорил о многом. Впервые после возвращения я почувствовал, что здесь Аррена всё-таки считали близким, а не просто отвергнутым, который непонятным образом выжил у Мясников и вернулся с тремя свободными драконами. Ради чужака не поднимали в небо троих всадников. Ради чужого зверя глава рода не шёл наперекор соседям за два дня до Совета.

Можно было сколько угодно спорить с дедом о порядке и обычаях, но людей он отправил.

Я прошёл ещё немного и сел у обрыва, выбрав камень, с которого ветер почти сдул снег. Внизу Громовой Очаг готовился к вечеру. Над крышами тянулись дымные столбы, сначала прямые, потом подхваченные ветром и размазанные вдоль склона. Возле хозяйственного двора двое мужчин втаскивали под навес связки хвороста. Женщина снимала с верёвки промёрзшие шкуры и складывала их на плечо. Между домами пробежали дети; один поскользнулся, упал, тут же вскочил и помчался дальше под хохот остальных. Где-то стучал молот. Ниже по склону спорили из-за козы, которая не желала заходить в загон и упиралась всеми четырьмя ногами. От общего очага несли котлы, возле коптильни подбрасывали топливо. На дальней площадке молодой дрейк недовольно рокотал, пока всадник снимал с него сбрую, а ему отвечала виверна с крыши соседнего дома.

Селение не замирало перед ночью, а собиралось внутрь себя. Дрова уходили под крышу, звери в загоны, люди к очагам. Голоса становились ближе, дым гуще, двери закрывались одна за другой.

Наконец у меня появилась минута, когда можно было просто выдохнуть. Нужда Сухаря в Пелене отпустила хотя бы ненадолго. Он был сыт, спал рядом со старшими, а за корнями уже летели люди.

И сразу полезли мысли, которые до этого удавалось отодвигать.

Пряха собиралась задать мне один вопрос при людях и потребовала честного ответа голосом. Когда именно – не сказала. О чём спросит – тоже. Хотя догадаться было нетрудно.

Кто ты?

Как тебя зовут на самом деле?

Ты Аррен?

Я смотрел на дым над крышами и перебирал возможные ответы. Ни один честный не оставлял мне безопасного выхода. Сказать правду означало самому подтвердить худшие подозрения Ветряных. После этого не имело значения, что осталось от мальчика в памяти, теле и чувствах. Перед Советом я стал бы чужой душой, занявшей наследника рода.

Нет уж.

Я совру.

Пусть Пряха услышит ложь. Пусть доказывает её перед всем Советом. Пусть Кремень считает мои два сердца, а Ветряные складывают свидетельства. Я не стану подписывать себе приговор только потому, что дал Серой Печати обещание под страхом за Сухаря.

Моя первая задача здесь – выжить. Она появилась раньше драконов, раньше Клана и раньше всех разговоров о долге. Живой человек ещё способен что-то исправить. Мёртвый остаётся доводом в чужом споре.

Когда я разрешил себе солгать, внутри неожиданно отпустило. Не полностью, конечно. Вопрос Пряхи никуда не исчез. Просто перестал казаться петлёй, которую я обязан сам затянуть на шее.

Хорошо. С этим пока разобрались.

А дальше что?

Я посмотрел в сторону загонов. Северный уступ принадлежал Громовому Очагу, и здесь держали родовых драконов: связанных зверей, молодняк и тех, кому требовался отдельный уход. Но у племени имелись ещё общие пастбища и загоны – память Аррена наконец подала несколько ясных картинок.

Общие загоны стояли ближе к середине плато, между землями нескольких родов. Туда сводили самок перед весенними кладками и зверей оставшихся без всадника. Там же держали драконов, прибывших для обмена между очагами, и тех, чью принадлежность должен был решить Совет. Загоны были не просто клетками. Скорее нейтральной землёй, где один род не мог в одиночку объявить хорошего зверя своим.

Рядом располагались общие гнездовые площадки. После весенних кладок старшие решали, как распределить яйца между родами, кто получит первую попытку у скорлупы и каких молодых отправят на Гранёное Поле. Получалось, что в тех загонах сходились сразу звери, кровь и политика.

Мне хотелось туда сходить. Просто посмотреть, как содержат других драконов, в каком они состоянии, как люди работают с ними без кнута. Может, замечу то, чего пока не видел в Клане или возле собственных троих.

Я оглянулся на Молчуна и тихо окликнул его. Он поднял голову. Я показал двумя пальцами шагающего человечка, потом указал вниз, на селение: пойду пройдусь.

Молчун кивнул и снова склонился над чертежом. Однако прежде бросил взгляд на драконов. Они спали. Сухарь дёрнул лапой во сне, Кар-Рох приоткрыл глаз и тут же закрыл.

Я сделал несколько шагов, остановился и посмотрел на Молчуна внимательнее. Мы почти весь день провели на уступе. Сначала ждали, пока Сухарь очнётся. Потом ели, мастерили упряжь, искали новый выход и снова возвращались сюда. Оба действовали по старой привычке: если рядом больной зверь, отойти от него казалось почти предательством.

Только сейчас Сухарь был в порядке. Насколько вообще мог быть в порядке теневой подросток, которому через сутки снова требовалась Пелена.

Я вернулся к Молчуну.

– Старина, давай-ка пойдём в дом, – сказал я. – Мы и так слишком долго торчим на холоде. Можно немного выдохнуть.

Молчун нахмурился и указал на Сухаря.

– С ним всё хорошо, – добавил я. – Сам посмотри.

Он действительно посмотрел. Долго и внимательно. Проверил дыхание подростка, положение крыльев, спокойную позу Кар-Роха. Затем перевёл взгляд на Шаэ-Рааха. Грозовой лежал у края уступа и одним своим присутствием сообщал, что без присмотра здесь никто не останется.

– Видишь? – Я улыбнулся. – Если что-нибудь изменится, они поднимут такой шум, что услышит всё племя. А чертить можно и там, где пальцы не мёрзнут.

Молчун ещё немного подумал, потом сдался. Снял камни с краёв кожи, свернул чертежи трубкой и перевязал ремешком. Уголь убрал в мешок, верёвку намотал на ладонь. Перед уходом подошёл к Сухарю и коснулся пальцами его шеи.

Подросток не проснулся.

Молчун выпрямился и кивнул мне.

Я махнул рукой, и мы пошли к ограде через глубокий снег. За спиной ровно дышали три дракона. Впереди дымил Громовой Очаг, готовясь принять вечер.

До дома мы дошли без приключений. У дверей Молчун замедлился и оглянулся на северный уступ. Отсюда драконов уже не было видно – только край навеса да верхушки ограды. Он постоял, прислушиваясь, словно мог различить дыхание Сухаря через половину селения.

Я толкнул его плечом и указал внутрь.

В Длинном Зале было пусто. Дед с Айрой не знаю где были, а остальные наверное разошлись по дворам. В боковом очаге догорали толстые поленья, красные угли лежали под золой, будто прикрытые пепельной шкурой. Я подбросил две сухие ветки и подвинул к огню низкую скамью.

Молчун устроился на ней, разложил кожу на коленях и почти сразу снова взялся за уголь. Тепло, кажется, интересовало его меньше чертежа. Он провёл новую линию грудной стяжки, задумался, стёр её большим пальцем и нарисовал чуть выше.

– Отдыхать ты, конечно, умеешь, – сказал я.

Он поднял голову и выразительно посмотрел на меня.

– Всё, молчу. Работай.

Молчун показал два пальца, потом шагнул ими по воздуху. Напомнил, что гулять вообще-то собирался я, а не он.

Я кивнул. У порога висели несколько старых меховых накидок. Взял одну, набросил поверх куртки и поправил материнский платок, чтобы ворот полностью закрывал серую линию. Руки тоже спрятал в рукава. В таком виде я больше походил на слишком тепло одетого мальчишку, чем на человека, который недавно пропустил через грудь кусок Пелены.

На выходе снова оглянулся.

Молчун уже забыл обо мне. Уголь шуршал по коже, губы у него беззвучно двигались. Видимо, в голове он спорил сам с собой и пока проигрывал.

Я вышел наружу. За время время пока спускались и были в доме – свет заметно изменился. Солнце опустилось за западные пики, и Громовой Очаг лежал в синеватой тени. Только верхние крыши ещё ловили красный свет. Снег там казался розовым, а дым над трубами – почти медным.

Я пошёл по главной тропе.

Теперь люди замечали меня раньше. Кто-то просто провожал взглядом. Несколько женщин возле коптильни замолчали, пока я проходил мимо, а потом заговорили снова, уже тише. Двое мальчишек у стены смотрели открыто. Один указал на меня пальцем, второй тут же ударил его по руке и что-то прошептал.

Слух о нарушенном обете наверняка разошёлся быстро. Наверное, к вечеру половина племени уже знала, какие именно слова я сказал Пряхе, а к утру мне припишут ещё десяток. Такие вещи хорошо росли на холоде, им не требовались ни вода, ни земля – хватало пары свободных языков.

Я молчал.

Обет оставался полезным, даже если внутри дома от него уже почти ничего не осталось. Пока я не говорил перед родом, люди могли спорить о том, нарушил ли я его вовсе. Дед назовёт случившееся временным разрешением ради связанного зверя. Кто-то поверит. Кто-то нет. Но прямого слова против нас не появится.

У нижнего поворота тропа разделялась. Левая уходила к домам Каменной Жилы, правая – на широкую дорогу между очагами. Память Аррена подсказывала идти направо.

Здесь селение становилось другим. Родовые дома оставались позади, каменные стены расступались, и ветер гулял свободнее. Дорога была широкой – два дрейка могли разминуться, не цепляя друг друга крыльями. По краям стояли низкие столбы с вырезанными знаками родов. Чёрный коготь Громовых, круглый камень Жилы, три косые черты Ветряных. Ни один знак не занимал середину. Общая земля.

Первые загоны показались за длинной каменной грядой.

Они занимали целую чашу между склонами. Стены шли полукругом, повторяя изгиб естественной впадины. Отсеков было не меньше двадцати, и большинство стояли открытыми сверху. Между ними проходили широкие коридоры с водостоками. В центре находилась площадка, вытоптанная до тёмного камня. Дальше виднелись гнездовые навесы – низкие, тёплые, с толстыми шкурами вместо дверей.

Запах пришёл раньше звуков. Навоз, мокрая чешуя, мясо, дым от жаровен. Обычный запах большого звериного двора. В Клане к нему всегда примешивались кровь, гниль и кислый страх. Здесь этого не было.

Драконы тоже вели себя иначе.

В ближайшем отсеке лежала старая мшистая виверна. Возле неё двое подростков меняли подстилку, переговариваясь обычными голосами. Зверь даже головы не поднял. Только отодвинул хвост, когда один из ребят попросил дать место.

Чуть дальше молодой каменный дрейк стоял у поилки и долго возил носом по воде. Рядом женщина в толстом кожаном фартуке чистила щёткой складки у него под крылом. Дрейк недовольно ворчал, временами оборачивался, но не пытался уйти. Женщина каждый раз останавливалась, ждала, пока он успокоится, и только потом продолжала.

Никаких кнутов. Никаких крюков, кроме длинных шестов у стены – да и те использовали, судя по плоским концам, чтобы двигать корм или открывать заслонки на расстоянии.

Я подошёл ближе к ограде.

Система сама зацепилась за молодого каменного.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк – Каменный – Подросток]

[Физическое состояние: УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЕ]

[– рост тканей: умеренный]

[– повреждение перепонки правого крыла: заживление 71%]

[– паразитарное раздражение под крыловыми пластинами: ЛЁГКОЕ]

[Эмоциональный фон:]

[– тревога: 18%]

[– раздражение: 24%]

[– страх: 6%]

[– готовность к контакту: 69%]

[Статус: СОЦИАЛИЗИРОВАН]

[Примечание: раздражение связано с лечебной обработкой]

Вполне нормальное состояние. Не идеальное, но живое. Дрейк сердился именно на неприятную щётку, а не на человека целиком и женщина это понимала. Когда он напряг крыло, она убрала руку и почесала ему основание шеи. Дракон прикрыл глаза, выдохнул, затем снова позволил полезть к больному месту.

Простая работа. Ничего чудесного.

И всё же в Железной Узде за подобное терпение меня считали ненормальным.

Я пошёл вдоль ограды. В следующем загоне содержали двух грозовых подростков. Судя по одинаковому размеру и рисунку прожилок, из одной кладки. Один носился по кругу, подбрасывая снег крыльями, второй сидел возле стены и смотрел на него с выражением усталого неодобрения. Время от времени первый подбегал, толкал брата мордой и снова срывался с места.

Здесь драконов не делили так же, как коз или мешки зерна. Старшие учитывали кровь, характер, родство кладок, прежние связи между линиями. Про спаривание Драконов говорили всем советом, так как выведение нужных пород, а так же кому какие яйца давать на ритуал – это было общим делом. Слишком много грозовых в одном очаге – и через поколение кровь станет узкой. Отдать всех сильных Каменной Жиле – ослабнут Ветряные. Оставить редкого зверя без подходящего всадника – потерять годы.

Поэтому Совет распоряжался не только правами людей. Он пытался удерживать равновесие всей стаи племени.

В памяти всплыло, как маленький Аррен стоял возле этой самой ограды. Тогда стены казались выше. Дед держал его за ворот, потому что мальчик всё время пытался просунуть голову между прутьями и рассмотреть яйца в дальнем навесе. Рядом был Ясень. Он хвастался, что его дракон обязательно окажется грозовым, самым быстрым на всём плато. Аррен ответил, что получит Буревестника и всё равно обгонит. Оба врали с полной уверенностью детей, для которых будущее уже случилось и оставалось только дождаться.

Я коснулся рукой холодного камня. Воспоминание ушло, оставив после себя тихую тяжесть.

Из центрального прохода вышел мужчина с деревянным ведром. Лет сорока, широкоплечий, с короткой бородой. На его куртке были нашиты два знака – Каменной Жилы и общий знак хранителей загонов. Увидев меня, он остановился. Мы некоторое время рассматривали друг друга.

– Наследник Громовых, – произнёс он наконец.

Я кивнул.

Его взгляд прошёл по платку, задержался на рукавах, затем вернулся к лицу.

– Слышал, молчишь.

Я снова кивнул.

– Удобно, – сказал мужчина. – Тебе вопрос задают, а отвечать не приходится.

Враждебности в голосе не было. Скорее, осторожное любопытство. Я развёл руками: не я придумал.

Он хмыкнул.

– Тут тоже верно. Старик твой любит вытащить из песни строчку, которую остальные забыли, и сделать вид, будто так всегда было.

Мужчина поставил ведро на землю.

– Я Рогдан. Слежу за общими загонами до весеннего Круга. Потом сменится человек от Белого Крыла.

Имя что-то задело в памяти. Рогдан приходил в Громовой Очаг после второй тишины. Долго говорил с дедом на заднем дворе. Возможно, обсуждал другое яйцо для третьей попытки. Лицо не сохранилось, только низкий голос и запах копчёной шерсти.

Я приложил ладонь к груди и слегка наклонил голову.

– Тебя я знаю, – сказал он. – Вернее, знал. Теперь весь Коготь пытается разобраться заново.

Прямо. Без улыбки и без попытки спрятать смысл.

Я выдержал его взгляд.

Рогдан первым отвернулся и поднял ведро.

– Смотреть пришёл – смотри. Только к дальним навесам не ходи. Там две самки на кладках, чужой запах сейчас не любят. И к серому в последнем отсеке руки не тяни. Он без всадника вернулся, ещё не понял, что человека больше нет.

Я замер.

Рогдан видно это заметил.

– Всадник сорвался у северного прохода три недели назад, – пояснил он. – Ремень лопнул. Дрейк вернулся один. Теперь ждёт возле ворот каждый вечер.

Он пошёл дальше, потом остановился.

– Если умеешь видеть зверей так, как говорят, можешь глянуть. Только внутрь не полезешь. Не при мне.

Я двинулся следом.

Последний отсек находился отдельно от остальных. Стена там была выше, проход перекрывала толстая деревянная решётка, укреплённая железными полосами. За ней сидел серый грозовой дрейк. Уже взрослый, с длинными прожилками на чешуе и обломанным крайним зубцом гребня. Он сидел лицом к выходу, подобрав крылья и обернув хвост вокруг лап. Перед ним стояла полная миска мяса. Судя по заветренным краям, к еде зверь не притрагивался несколько часов.

Рогдан остановился в пяти шагах.

– К закату так садится. Ночью ложится у двери. Утром ест немного. Потом ходит вдоль стены. И снова ждёт.

Я сосредоточил взгляд.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк – Грозовой – Взрослый]

[Физическое состояние:]

[– истощение: УМЕРЕННОЕ]

[– обезвоживание: отсутствует]

[– старое повреждение гребня]

[– новых травм не обнаружено]

[Эмоциональный фон:]

[– тревога: 43%]

[– агрессия: 9%]

[– апатия: 38%]

[– социальный поиск: КРИТИЧЕСКИЙ]

[Статус связи: ОБРЫВ]

[Поведенческий цикл: ОЖИДАНИЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ СВЯЗАННОГО]

[Рекомендация: не препятствовать ритуальному ожиданию насильно]

[Допустимо: сохранение распорядка / знакомых предметов / запаховых якорей]

[Риск: углубление апатии при удалении из привычной среды]

Он не «не понял», что всадник погиб, а понял. Просто продолжал ждать, потому что связь велела искать отсутствующую половину. Наверное, разум уже знал правду, а тело всё ещё выполняло старый порядок: вечером человек возвращается. Надо сесть у двери. Услышать шаги. Поднять голову.

Я подошёл на шаг ближе.

Грозовой перевёл взгляд на меня. Взгляд был ясным, внимательным и совершенно пустым в самой глубине. Он втянул воздух, видно уловил запах Шаэ-Рааха на одежде и чуть приподнял гребень.

За спиной скрипнул снег.

Решил, что Рогдан тоже приблизился, но голос оказался другим.

– Серой слово нашлось.

Я обернулся. У начала прохода стоял Ясень. В руке он держал свёрнутую сбрую, на щеке темнела свежая царапина. Он посмотрел сначала на меня, потом на одинокого грозового за решёткой.

– А брату, значит, до сих пор нет.

Ясень смотрел на меня спокойно, но спокойствие это держалось плохо. В глазах его стояла печаль – определённо печаль, – а под ней намешалось столько другого, что ни одно чувство не могло пробиться наружу целиком. Вина, обида, надежда, злость. Всё толкалось внутри, давило на лицо и словно делало его тяжёлым.

Он стоял у начала прохода и перебирал в руках свёрнутую сбрую. Пальцы то затягивали ремень, то снова отпускали. Видимо, сам не замечал, что делает.

Я невольно вздохнул.

Сейчас предстоял ещё один непростой разговор, во время которого говорить будет он, а мне останется стоять и молчать. В первый раз дедов обет меня спас. Теперь он превращался в стену между мной и человеком, которому ответ был нужен, пожалуй, больше, чем всему Совету.

Я отвернулся к дракону. За спиной скрипнул снег. Ясень подошёл и остановился шагах в двух.

– Грозовой, – произнёс он. – Потерянный.

Слово ударило в грудь глухой тоской.

Потерянными в племени называли драконов, переживших своих всадников. Нить обрывалась только с одной стороны. Зверь оставался жить, но место человека внутри него не зарастало. Другого всадника потерянным не искали и не предлагали. Считалось, что вторая связь либо не возникнет, либо осквернит первую. Такому дракону оставляли прежнее имя, прежние вещи и право дожить среди тех, кому он служил.

Империя смотрела на это иначе. Там сильный зверь оставался военным имуществом. Потерянных пытались вернуть в строй: ломали привычки, вытравливали запах погибшего всадника, приучали к новой сбруе и чужому голосу. Чаще всего ничего хорошего из этого не выходило. Племена отбивались от имперских сборщиков именно поэтому. Верность мёртвому человеку здесь считали не поломкой, а последним исполнением Связи.

Потерянный был почти духом-хранителем. Его кормили, лечили и не требовали службы. Если он сам выходил защищать Очаг, это принимали как дар. Если больше никогда не поднимался в воздух, его всё равно не трогали.

Серый грозовой продолжал смотреть на ворота.

Вечер ещё не наступил, но свет уже уходил со склона. Скоро он, наверное, поднимет голову на знакомый звук шагов, которого не будет. Потом ляжет у двери. Утром поест немного, пройдёт вдоль стены и снова начнёт ждать.

Я вспомнил слова Рогдана о молодых драконах, которые выбирали будущих всадников, и следом память Аррена отдала то, чего раньше я не замечал: в племени Связь и вправду не всегда начиналась у яйца.

Скорлупа была правом и обязанностью наследников, прямых детей старших линий и тех семей, чья кровь поколениями давала сильных всадников. Отклик яйца подтверждал не только Дар. Он подтверждал место человека в роду, продолжение линии, право однажды претендовать на голос старшего и лучшие кладки. Поэтому Аррена трижды подводили именно к скорлупе. Сын Рэна Громового Удара не мог просто дождаться, пока какой-нибудь подросший дрейк обратит на него внимание.

Но случались яйца, которые не выбирали никого. Они молчали перед всеми предложенными подростками, потом трескались сами. Вылупка растили при общих загонах, не связывая с одним очагом. Когда он подрастал, к нему начинали приводить других молодых людей.

Не наследников. Не прямую кровь старших. Младшие ветви родов, дети хранителей загонов, ремесленников, охотников и собирателей. Иногда – сироты, принятые очагом, или дети от смешанных браков, за которыми не стояло права на родовую кладку. Дар у них мог быть, но яйцо для проверки им не полагалось. Они работали возле молодняка, кормили, чистили загоны, сопровождали зверей на пастбища. Иногда через месяц, иногда через год молодой дракон сам подходил к одному из них.

Такая Связь считалась достойной, но не равной скорлупе. Всадник получал место в строю и право на Гранёное Поле, однако редко поднимался до старшего рода. Его выбрал уже видящий мир зверь, а не чистый голос из яйца. Для племени разница почему-то имела значение.

Если бы Аррен родился сыном кожевника или младшего охотника, после трёх неудач у него, возможно, остался бы этот путь. Он мог бы ходить в общие загоны, работать с молодыми драконами и ждать, пока один из них сам сделает первый шаг.

Но Аррен был наследником Громовых.

Для него три тишины означали не отсутствие подходящего яйца, а отсутствие Дара вообще. Отправить его после этого к общему молодняку значило публично признать, что скорлупа ошибается или кровь старшей линии ничем не отличается от крови подручного. Проще было провести мальчика за камень и отдать Мясникам.

Ясень сделал ещё один шаг. Теперь я видел его справа краем глаза. Он стоял совсем близко, почти плечом к плечу, и тоже смотрел на потерянного грозового.