Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Я постоял у двери ещё несколько секунд, глядя на деда. Тот встретил меня с виду спокойно, чуть опустив подбородок и глядя исподлобья, но за этой выдержкой угадывалась тревога, что мелькнула в напряжённых скулах, в слишком неподвижной живой руке и в том, как костяные пальцы лежали на граните, будто уже приготовились удерживать стол.

– Садись, – твёрдо сказал он. – Хорошо, что пришёл.

Дед поднял руку и указал на место справа от себя, где я сидел раньше. Я пошёл к скамье, продолжая видеть Вейра краем глаза. Разглядывать его сейчас казалось лишним. Следовало занять своё место под родовой крышей и смотреть, куда повернёт разговор.

Все трое следили за мной. Дед не скрывал внимания. Вейр сидел почти неподвижно, и только пальцы его медленно перебирали друг друга, словно он проверял загрубевшую кожу. Айра проводила меня взглядом до скамьи, после чего направилась к боковому очага, сняла с крюка небольшой котелок, вынесла четыре деревянные чаши и разлила горячий отвар. Пар пах кислыми ягодами, хвоей и чем-то терпким, от чего в носу сразу стало легче.

Я устроился справа от деда. Между нами оставалось около трёх шагов, потому что Стол Крыла был широким и длинным. Вейр сидел напротив, так что сперва перед глазами оказались его руки. Узкие ладони, крупные суставы, тёмные ногти, старый белый рубец у большого пальца. Он продолжал перебирать пальцы с размеренностью человека, привыкшего думать медленно и говорить лишь тогда, когда слова уже выстроены в нужном порядке.

Айра поставила чашу перед каждым. Вейр коротко кивнул ей. Дед поблагодарил хранительницу, а я обхватил свою чашу обеими ладонями и отпил. Кислый ягодный вкус перешёл в терпкую горечь, затем по груди разлилось ровное тепло. В отваре чувствовалась хвоя и, кажется, сушёный корень, название которого память Аррена пока не давала. Через несколько глотков напряжение в плечах ослабло, а дыхание стало глубже.

Только тогда я понял, насколько сильно на меня действовало присутствие Вейра. Причины смешались наверняка: старая неприязнь Аррена отзывалась в теле раньше мысли, к ней добавлялись власть старшего соседнего рода, угроза Совета и неприятное ощущение, что человек напротив уже включил меня в свой расчёт. Возможно, имелось и что-то ещё, пока скрытое за его спокойной манерой. Отвар помог телу справиться с этой тяжестью: плечи сами расправились, пальцы перестали сжимать чашу, взгляд прояснился.

– Хорошее варево, хозяйка, – прохладно произнёс Вейр. – У нашей Вереск тоже крепкая рука на зимние отвары. Надо будет свести вас у одного котла. Она трет морозницу с сушёной рябиной, а ты добавила горький хвойник. Вместе, глядишь, сварите такое, что даже старые кости вспомнят молодость.

Айра приняла похвалу едва заметным наклоном головы, а вот её лицо осталось сухим и внимательным.

– Вереск знает дорогу к моему очагу, – ответила она. – Захочет поговорить о корнях – дверь найдёт.

Я поднял глаза на Вейра. Тот ещё мгновение смотрел на Айру, затем перевёл взгляд на меня. Правое веко опускалось ниже левого, и при таком освещении глаз под ним почти исчезал. Вейр выглядел так, будто целился через узкую щель.

– Сейчас отвар особенно к месту, – продолжил он. – Морозница успокаивает кровь, рябина держит сердце ровным, а хвойник снимает дрожь после долгого ветра. Молодому наследнику перед трудным разговором пригодится каждый глоток.

Он улыбнулся и коротко кивнул мне. Улыбка получилась вежливой, хотя тепла в ней я не почувствовал.

– Переходи к делу, Вейр, – сказал дед. – Ты сам соизволил прийти в мой дом и принёс второй камень. Оставь похвалы для тихого вечера.

Говорил он жёстко. В живой руке дрогнул большой палец, костяная кисть чуть сдвинулась по столу. Присутствие старшего Ветряных явно тяготило деда, и тот словно устал притворяться гостеприимным.

Вейр вздохнул, отпил ещё немного и поставил чашу точно на прежнее место.

– Камень пока у меня, – произнёс он. – Я хотел снова назвать причину, прежде чем положу его перед твоим огнём. Наследник сам пришёл на встречу, значит, услышит, какая смута легла на Громовой Очаг вместе с его возвращением.

Он говорил деловито, с ровными паузами. В его голосе слышалось удовольствие человека, хорошо владеющего словами и знающего их вес.

– Общая кромка принадлежит всему Когтю, – продолжил Вейр. – Быстрый грозовой доходит туда за четыре часа, если северный ветер лёг ровно и всадник умеет держать высоту над седловинами. Обратный путь тяжелее: корзины тянут вниз, холод забирается в ремни, а запах Пелены тревожит зверя. Потому каждый такой вылет требует подготовки.

Он положил обе ладони на стол и посмотрел на деда.

– Мглу в наших очагах помнят с осторожностью. Она даёт мглокамень, живой корень, серую соль, плесень для лекарств и редкий пепельный лишайник, которым вытягивают жар из ран. Вместе с этим она выпускает мороки, порченых тварей и дыхание, способное испортить кровь целой кладке. Поколения до нас учились брать полезное и возвращаться с прежним лицом, а каждая смерть добавляла строку к порядку кромки.

Вейр провёл ногтем по столешнице, будто чертил на граните одну из этих строк.

– Сбор камня, корней, серой соли и прочих даров Пелены согласуют с хранителем. Большой выход нескольких всадников требует слова Совета либо разрешения тех, кто отвечает за общую землю в текущем Круге. Твой Очаг поднял троих грозовых за живым мглокорнем. Хранителю сообщили, когда всадники уже ушли на север и вернуть их было поздно. Такой поступок нарушает порядок кромки. Камень сомнения лежит у меня в кармане и сегодня окажется на этом столе.

– Тогда клади, – сказал дед и подался вперёд. – Раз пришёл с камнем, не грей его у сердца.

Вейр замолчал. Двое стариков смотрели друг на друга через Стол Крыла. За плечом деда неподвижно стояла Айра. Даже чашу свою она оставила у очага нетронутой.

Открытая ссора двух старших под родовой крышей всегда считалась предвестием тяжёлых дней. Память Аррена подсказывала несколько историй, где спор начинался возле стола, переходил на общий Круг, а заканчивался драконами над седловинами. Горные всадники годами терпели обиды, пока очередное слово не срывало удерживающую скобу. После этого в воздух поднимались целые звенья, и старые правила приходилось заново писать именами погибших.

Сейчас в воздухе ощущалось нечто похожее, хотя до подобного ещё оставалась дорога, однако первый шаг уже как будто был сделан. Дед как мне казалось злился и чувствовал себя уязвлённым, законность претензии Вейра он понимал – именно это, похоже, причиняло ему больше всего боли: решение спасти Сухаря требовало открыто нарушить правило, которое он сам соблюдал десятилетиями.

Я смотрел на его напряжённую спину и чувствовал благодарность. Ради моего дракона дед поднял людей в зимнее небо, принял удар соседнего рода и приготовился отвечать перед Советом. Молчание оставляло меня рядом с ним без голоса. Я мог только сидеть, держать чашу и надеяться, что он заметит поддержку по моему лицу.

Вейр устало выдохнул и повернулся ко мне.

– Твой внук, Гром, – произнёс он, чуть склонив голову. – Вокруг него сошлись все нынешние раздоры.

– Мой внук находится в моём доме по моему слову, – ответил дед. – Я вернул его под крышу Громовых и отвечаю за это решение. Оставь дела моего Очагa его старшему.

Вейр продолжал разглядывать меня. Последние слова деда словно утонули в этом внимании.

– Наследник Очагa касается всего племени, – тихо сказал старший Ветряных. – Он однажды сядет за общий стол, поведёт всадников на Гранёное Поле, получит долю кладок и станет держать голос своего рода. Семь очагов должны знать, кому достанется этот голос.

Он слегка прищурился.

– Если перед нами тот же человек, я порадуюсь за соседей. Однако прежний порядок не даёт мне принять это без проверки. Скорлупа трижды промолчала перед наследником. За всю память Когтя такое не случалось ни с одним человеком старшей крови.

– Наследники после третьей тишины обычно погибают у Мясников, – громче ответил дед. – Потому у тебя и нет примеров.

Он явно хотел, чтобы Вейр наконец повернулся к нему. Старший Ветряных лишь на мгновение перевёл взгляд, после чего снова посмотрел на меня.

В памяти всплыло устройство общих загонов и молодые драконы, которые сами выбирали детей хранителей, ремесленников и младших ветвей. Для них после молчащей скорлупы сохранялись другие дороги. Аррен родился наследником, и его происхождение закрыло эти пути. Старшая кровь получала лучшие яйца, место за столом и право на голос, а вместе с ними – единственную допустимую проверку. Три тишины превращали наследника в доказательство испорченной линии.

В моём прежнем мире всё часто складывалось иначе. Дети богатых семей получали запасные дороги, связи, хороших учителей и время на ошибки, а вот человек с пустыми карманами держался за один единственный шанс. Здесь Аррену дали три драконьих яйца, каждое из которых стоило целого состояния, а затем отняли всю дальнейшую жизнь. Чем выше место, тем теснее оказывался обряд, который это место охранял.

– Ты помнишь, откуда пошёл обычай, Гром, – сказал Вейр с терпением старшего, повторяющего урок упрямому ребёнку. – Первый Слышащий увидел Коготь ещё до того, как семь родов сошлись на этом плато. Он стоял у чёрной скалы девять дней и слушал грозу. На десятый к нему спустился старый дракон, чьё имя утрачено. Его слова сохранились в Песне Начала: «Кому держать край крыла, того скорлупа назовёт прежде людского голоса. Трижды оставшийся без ответа да сойдёт со старшей тропы, ибо пустое место во главе ломает всё крыло».

Вейр произнёс слова размеренно, сохраняя непривычный порядок фраз, который кажется знал наизусть. Даже Айра чуть опустила голову. Видимо, эту самую Песню Начала здесь знали все.

– Эта строка провела Коготь через голод, междоусобицу и три больших Прилива, – продолжил он. – Благодаря ей старший род всегда мог показать живую Нить, подтверждённую ещё в скорлупе. Люди шли за теми, кого дракон признал до рождения.

Он помолчал, позволив сказанному осесть, а затем повернулся к деду всем корпусом.

– В той же песне есть другое предупреждение. Ты тоже знаешь его: «Серый низ хранит лица ушедших. Муть наденет кожу, голос возьмёт из костей, память вылижет из крови. Пусть вернувшийся из Пелены трижды назовёт сердце перед огнём, зверем и родом, ибо каждый голод глубины ищет тропу к высокому очагу».

Тишина легла на Зал тяжёлой плитой.

Дед смотрел на Вейра, и в его глазах полыхала ярость. Слова эти отзывались и во мне, непростой смысл на первый взгляд был не очевиден, но я его уже понимал, может быть из памяти Аррена, а может быть интуитивно. В них говорилось о том, что возращенный из близкого контакта с пеленой, может быть не тем кем кажется, потому что тьма, что жила во Мгле желает подняться наверх, туда где укрываются люди. Слова о сером низе, чужом лице и памяти из крови были обращены прямо ко мне. Они превращали каждый мой жест в признак подмены, каждое воспоминание – в украденную вещь, каждую связь – в способ глубинного голода подняться к людям. Деду было явно тяжело все это слышать.

Дед медленно вдохнул. Я увидел, как расширилась его грудь, затем воздух вышел сквозь сжатые губы. Следующий вдох получился короче, выдох – длиннее. Он кажется сознательно успокаивал кровь дыханием. Костяная рука перестала царапать стол, живая разжалась. Через несколько дыханий ярость в глазах ушла глубже.

– Я входил в Тэр-Ашт и видел там Аррена, – произнёс дед. – Ясная Степь открывает нутро каждого, кто способен ступить в неё. Ложь там теряет язык, чужая воля оставляет след, а дыхание Мглы видит любой старый всадник. Передо мной стоял мой внук.

Он посмотрел на меня. Взгляд задержался на лице, затем опустился к материнскому платку.

– За его плечами раскрывались крылья, каких я прежде не встречал. Внутри звучали два удара, и оба держали один шаг. Три нити уходили к трём свободным драконам. Я пока не умею назвать увиденное, но Мглой оно точно не пахло.

Вейр чуть поднял подбородок, однако перебивать не стал.

– За эти дни я говорил с внуком, – продолжил дед. – Обет был нарушен на уступе ради больного зверя. Позднее он заговорил здесь, в моём доме, передо мной и хранительницей. Я слышал его голос, смотрел ему в глаза и спрашивал о том, что касалось нашей крови.

Айра оставалась за его плечом. Дед замолчал – признание кажется давалось ему тяжело, но по ощущением он вроде бы верил в меня, хотя видел чужой голос, другой шаг и двойное сердце. Возможно, он сам до конца не понимал, на чём держится эта вера.

– Я принял его своим внуком, – закончил он. – За это решение буду бороться перед Советом и перед каждым очагом Когтя.

Он провёл ладонью по столу, словно отделяя один спор от другого.

– Твой второй камень касается уже моего старшинства. Ты оспариваешь право главы Громовых принимать решения в час семейной беды. Ты говоришь, что моя рука способна привести род и племя к опасности. Такой камень ложится рядом с моим именем, Вейр. Держи это в голове, когда достанешь его.

Дед медленно поднялся. Костяная ладонь опёрлась о гранит, живая легла рядом. Он выпрямился во весь рост и посмотрел на старшего Ветряных сверху. В движении чувствовалась окончательная решимость. Айра тихо вздохнула и сделала шаг ближе к столу.

Вейр тоже встал. Теперь оба главы очагов смотрели друг на друга прямо, и мне пришлось поднять голову. Их разделял широкий стол, четыре чаши и годы старых споров. Тишина длилась несколько тяжёлых мгновений. За стеной гудел ветер, в очаге треснуло полено, а где-то в глубине дома хлопнула деревянная заслонка.

– Ты знаешь свою вину, Гром, – сказал Вейр. – Последствия лягут на твой Очаг. Перед тобой лежал порядок, по которому прошли все прочие роды, и ты выбрал собственную волю.

– Я поступил как дед, старший семьи и хранитель очага, – ответил Гром-Дед. – Жизнь связанного дракона моего наследника потребовала людей и корней. Я поднял людей. Пришла бы такая беда в твой дом, ты тоже считал бы часы до смерти зверя.

Вейр некоторое время молчал. Затем медленно сунул руку под меховую полу куртки и достал плоский камень размером с половину ладони.

Камень сомнения оказался вырезан из чёрного сланца. Края были сглажены множеством прикосновений, а на лицевой стороне расходились семь тонких борозд. Они начинались у краёв и сходились в маленькой впадине посередине. Каждая борозда обозначала один очаг Совета. В центральную выемку втерли белую костяную пыль, поэтому она напоминала мутный глаз. На обратной стороне виднелась старая руна раскрытой ладони: знак, что положивший камень отдаёт свой вопрос на суд остальных и принимает ответ Круга. Все это знал мальчик Аррен с раннего детства. Камень сомнения ему тоже приходилось ранее видеть.

Вейр держал его двумя пальцами. Несколько мгновений он смотрел на деда, словно давал последнюю возможность отступить. Потом положил камень в центр Стола Крыла.

Сланец ударил о гранит сухо и негромко, но этого звука хватило, чтобы Айра прикрыла глаза.

– В поступках твоих я и сомневаюсь, Гром, – произнёс Вейр. – Ещё несколько дней назад ты готовился к Тихому уходу. Потеря Хан-Раха выела в тебе глубокую пустоту. Сердце твоё до сих пор зовёт его в каждом сне, и эта боль идёт рядом с решениями старшего.

Дед побледнел, но сохранил молчание.

– Племя стоит у тяжёлого порога, – продолжил Вейр. – Мгла ведёт себя странно даже для большого Прилива. У кромок меняются течения, потерянные звери слышат что-то по ночам, дозорные видят тени выше прежней черты. Империя собирает штурмовых, требует больше яиц и давит на торговые пути. Внутри Когтя растут споры о пастбищах, кладках и железе. Сейчас каждому очагу нужна твёрдая голова у огня.

Он наконец перевёл взгляд на меня.

– Под твою крышу вернулся человек, которого близкие узнают лишь по частям. Свидетелей достаточно. Одни видят чужой шаг, другие слышат чужой голос, третьи говорят о следе дальней дороги. Рядом с ним идут три дракона, хотя три скорлупы оставили его без ответа. Всё это требует проверки. Твоё решение уже стало общим делом.

Вейр положил два пальца на чёрный сланец и произнёс старую формулу, которую говорят в миг передачи камня – так медленно, чтобы каждое слово услышали огонь, стены и люди:

– Кладу сомнение перед кровью, крылом и памятью. Пусть семь голосов измерят поступок, пусть каждый очаг назовёт увиденное, пусть скрытое выйдет к огню. До ответа Круга слово Громового старшего считается оспоренным.

Он убрал руку и чёрный камень остался посреди стола. Семь борозд сходились к белому мутному глазу.

Я перевёл взгляд на деда. Он стоял прямо, опираясь костяными пальцами о гранит. В лице прибавилось лет, борода слегка дрожала от тяжёлого дыхания. При этом глаза сохраняли ясность.

Дед посмотрел на камень, затем на Вейра.

– Совет услышит твой вопрос, – сказал он. – И мой ответ тоже услышит. До четвёртого утра этот камень останется на моём столе. Ты положил его по обычаю, значит, под моей крышей он будет цел.

Вейр медленно кивнул. В его лице ничего не изменилось, однако пальцы снова начали перебирать друг друга. Только теперь я видел в этом движении напряжение.

Дед перевёл взгляд на меня и коротко указал на чашу. Я понял смысл: сиди, пей и слушай. В глазах Грома я увидел что-то, чего не сразу понял. Затем посмотрел еще раз на Вейра, тот явно не спешил уходить. Затем вновь на деда. Он тоже стоял, а воздухе сохранялось то самое напряжение, в котором все будто бы знали, что разговор ещё не закончился.

Я снова обхватил чашу ладонями. Отвар уже остыл, кислая горечь стала сильнее. Тепло в груди сохранилось, и вместе с ним пришло ясное понимание: старший Ветряных явился сюда ради сделки! Ибо в племени, положить Камень Сомнения на стол Очага, совсем не значило, что этот камень дойдет до стола Совета. Видимо и сейчас: камень лежал на столе как угроза, а цену за его возвращение Вейр пока держал при себе.

Вейр тоже сел, разгладил меховую полу на колене и придвинул к себе чашу. Дед остался стоять ещё несколько мгновений. Его взгляд переходил с камня сомнения на старшего Ветряных, затем на меня. Наконец он медленно опустился в кресло. Костяная ладонь легла рядом с чёрным сланцем, почти касаясь одной из семи борозд.

– Ты принёс условие, – сказал дед. – Называй.

Вейр провёл большим пальцем по краю чаши. Вопрос старшинства уже лежал на столе, обрядовая формула прозвучала, и теперь он мог позволить себе говорить без прежней торжественности.

– Семь десятков живого корня будут взяты с общей кромки, – начал он. – Часть зарослей после зимнего сбора восстанавливается две луны. Если твои люди станут рубить глубоко, весной там останется голый камень. Хранитель потребует возмещения, Каменная Жила поддержит его, потому что варит из корня лекарства. Белое Крыло тоже промолчит в твою пользу: у них двое детей этой зимой дышат с хрипом, им понадобится отвар перед первым ритуалом.

– Мои люди получили приказ брать корень с мокрым камнем вокруг, – ответил дед. – Кайр умеет копать. Хорг указал старые заросли, которыми почти десять лет никто не пользовался.

– Об этом скажет Кайр после возвращения. Сейчас у хранителя есть гонец с твоим словом и три грозовых, ушедших за пределы общей дороги. Порядок уже нарушен. Возмещение всё равно понадобится.

Дед подвинул чашу в сторону. Отвар в ней почти не убавился.

– Сколько?

– Тройная мера от собранного. Весной Громовой Очаг отдаст часть своей доли лекарственного корня Каменной Жиле и снимет одного человека с первого выхода к кромке. Место перейдёт Ветряным до следующего зимнего Круга.

Айра едва слышно цокнула языком. Я уже достаточно понимал устройство племени, потому что в моей голове постоянно прибывали все новые и новые воспоминания, чтобы оценить цену. Первый весенний выход приходился на короткий отлив, когда Пелена опускалась ниже обычного и открывала богатые заросли. За несколько дней там собирали значительную часть годового запаса мглокорня, серой соли и лекарственных плесеней. Лишиться одного сборщика означало отдать соседям несколько мешков редкого сырья.

Дед, похоже, ожидал большего. Он кивнул один раз.

– Это можно обсудить с хранителем.

Вейр поднял чашу, отпил и поставил обратно.

– Есть ещё две части.

Пальцы деда чуть согнулись. Айра отошла от очага и встала ближе к его креслу.

– Говори всё сразу, – произнёс он.

– Весенняя кладка даст меньше яиц. Две самки остались пустыми после раннего Прилива, у третьей пропал отклик от первого яйца. По расчётам хранителей, семи очагам достанется пять сильных скорлуп и несколько слабых, если они доживут до Круга. Громовые уже потребовали право на одну из первых трёх. Первые идут самые сильные, их желают все.

Я почувствовал, как память Аррена отозвалась знакомым холодом. Право на сильную скорлупу определяло будущее рода на годы вперёд. Из такого яйца мог выйти дракон для наследника, будущего старшего или всадника Гранёного Поля. В первых скорлупах по оценкам Шаманов – могли быть драконы ранга Штурмовых или даже Владык. Конечно, владыки были огромной редкостью, но исключать появление владыки в яйце было нельзя и эти первые яйца обладали наибольшим потенциалом. После трёх тишин вокруг Аррена Громовой Очаг особенно нуждался в новом успешном ритуале. Пустое небо рода начиналось именно с подобных потерь: одна смерть, одна промолчавшая скорлупа, один молодой человек, ушедший служить другому очагу.

– Ясень уже связан, – продолжил Вейр. – Твой второй внук на Гранёном Поле. Аррен вернулся с тремя взрослыми зверями. На ближайшую весну ваш дом обеспечен крыльями лучше многих. Откажись от первой очереди. Я сниму второе сомнение и скажу хранителю считать сбор оплаченным заранее.

Дед провёл живой ладонью по бороде.

– Кому уйдёт скорлупа?

– Совет решит.

– Твои люди уже назвали будущего хозяина?

Вейр слегка улыбнулся.

– У нас есть двое подходящих подростков. У Каменной Жилы трое. Белое Крыло приведёт девочку из старшей ветви. Решение останется за Кругом.

Ответ прозвучал гладко. Даже я услышал место, где он обошёл правду. Ветряные явно уже рассчитывали на это яйцо. Второй камень давал им возможность вытеснить Громовых из первой очереди, сохранив видимость общего решения.

Дед посмотрел на чёрный сланец.

– Ты кладёшь сомнение в моём старшинстве, затем предлагаешь снять его за скорлупу.

– Я предлагаю сохранить силы Очагa, – спокойно ответил Вейр. – На Совете первый камень всё равно будет рассмотрен. Твоего внука проверят, Пряха скажет своё слово, Кремень назовёт увиденное. Второй спор ударит уже по твоим правам на общую землю. Он потянет за собой кромку, кладки, соль и места на Поле. Ты можешь оставить этот вопрос между двумя родами и закрыть его до Круга.

Вейр говорил тем же негромким голосом. В его предложении действительно имелась логика. Громовой Очаг отдавал будущую возможность и сохранял нынешние права. Соседи получали плату за нарушение порядка. Совет избавлялся от ещё одного тяжёлого спора.

Цена приходилась на тех, кто пока даже не вылупился.

Я снова отпил отвар. Тепло почти ушло, ягодная кислота стала резче. Вейр переводил беду Сухаря в понятный племени долг и заранее выбирал, кто этот долг заплатит, и через несколько лет какой-нибудь подросток Громовых мог остаться без скорлупы, потому что сегодня теневому дракону потребовался живой корень.

Мысль оказалась неприятной. Вместе с ней пришло понимание, почему дед колебался перед отправкой всадников. Каждое решение старшего расходилось по годам. Спасённая сегодня жизнь меняла чужие возможности весной, следующей зимой и спустя десятилетие.

– Ты сказал о трёх частях, – напомнил дед.

Вейр на мгновение задержал пальцы на чаше. Затем повернулся ко мне.

– Третья касается серого грозового в общих загонах.

Под рёбрами сразу отозвалась чужая тоска. Остаточный эффект Тепла Истока ещё держался. Я словно снова увидел взрослого зверя возле решётки, его поднятый гребень и пустое место, тянувшееся от сердца к дальней дороге.

Дед нахмурился.

– Какое отношение потерянный Каменной Жилы имеет к моему сбору?

– Его всадник происходил из младшей ветви Жилы, мать была Ветряной. Зверь стоит на общей пище, занимает отдельный отсек и требует двух опытных хранителей. Отец погибшего просит передать грозового Империи. За него дают две доли железа, место у кладки и право одного молодого всадника пройти Гранёное Поле за имперский счёт.

– Совет уже отказал.

– Совет отложил решение до весеннего Круга, тогда зверь ещё бросался на людей и разбивал стены. Сейчас он ест, соблюдает границу и допускает хранителей. Имперский приёмщик готов прилететь через одну луну.

Я поставил чашу. Дерево коснулось гранита чуть громче, чем хотелось. Вейр видно заметил движение и посмотрел на мои руки.

– Наследник сегодня был у потерянного, – сказал он. – Рогдан передал через Поле для старших Очагов, что серый поднялся и подошёл к решётке. Три недели зверь встречал людей из глубины отсека. После разговора с мальчиком лёг возле двери мордой к проходу.

Значит, Рогдан всё-таки отправил слово и использовал для этого Тер-Ашт? Возможно, так требовала его должность – на общей земле любая странность сильного дракона касалась нескольких родов.

– Рогдан сказал, что именно сделал мой внук? – спросил дед.

– Показал руками: отдал какое-то тепло. Для отчёта хранителю этого мало, но для слуха по очагам вполне достаточно.

Вейр снова обратился ко мне:

– Ты видел состояние грозового. Скажи сам, наследник, есть ли в нём жизнь для неба, как ты считаешь?

Вопрос прозвучал спокойно. Обет всё ещё держал мой голос перед родом и гостями и Вейр прекрасно это знал, но он кажется хотел посмотреть, как я отреагирую, а заодно подтолкнуть деда к очередному нарушению собственного порядка.

Я коснулся груди, затем указал в сторону общих загонов и уверенно кивнул. Жизнь в сером оставалась. Тоска занимала большую её часть, однако зверь слышал, видел и принимал решения.

– Мальчик говорит, что есть, – перевёл дед. – Дальше.

– Громовой Очаг поддержит передачу потерянного Империи. Две доли железа останутся Каменной Жиле, место у кладки отойдёт Ветряным, а право на Гранёное Поле получит дальний очаг, державший восточный дозор весь прошлый год. Каждый род получит свою часть. Я заберу второй камень до полуночи.

Я почувствовал, как пальцы сами сжались вокруг чаши.

Перед глазами всплыл Железный Клан. Новая сбруя, чужой голос, выжигание прежнего запаха травами, голод до первого послушания. Имперцы называли подобное возвращением в строй и использовали для подобных задач именно кланы. Сперва дракона нужно было сломать, а затем заставить быть послушной марионеткой. Потерянный грозовой двадцать лет мог еще участвовать в боях и приносить пользу, но для этого сначала требовалось освободить внутри место, которое занимал погибший человек.

Вейр следил за моим лицом. Возможно, он уже понял что я об этом думаю.

– Ты просишь меня продать память связанного, – сказал дед.

– Я предлагаю использовать силу, которая сейчас медленно гаснет за решёткой. Через год грозовой может перестать есть. Через два его крылья ослабнут. Через пять племя похоронит взрослого боевого зверя, пока дети станут ковать наконечники из старых гвоздей.

– Его человек погиб три недели назад.

– Железо тоже понадобится через три недели. Каменная Жила отложила починку двух водосборов, у Белого Крыла треснула ось подъёмника, восточный дозор просит наконечники для длинных копий. Империя поднимает цену сейчас, но весной найдёт другого зверя.

Дед опустил взгляд на камень. Вейр разложил предложение тщательно. Каждая часть поддерживала другую. Корни оплачивались скорлупой. Скорлупа освобождалась продажей потерянного. Железо расходилось между родами и превращало чужую жестокость в общую пользу. Отказ оставлял Громовой Очаг с двумя камнями сомнения перед Советом и угрозой лишиться гораздо большего.

Я посмотрел на деда. Он сидел тяжело, словно костяная рука вдруг стала тянуть плечо вниз. За несколько дней старик вернул внука, спас его дракона, нарушил общий порядок и теперь получал счёт, составленный человеком, который явно умел распределять цену между будущим и совестью.

Мне хотелось заговорить. Обет уже трещал со всех сторон, дед сам признал мой голос в доме, а Вейр только что спросил меня прямо. Одной фразы хватило бы, чтобы назвать имперские методы своими именами. Следом пришлось бы объяснить, откуда я так хорошо их знаю и почему уверен в судьбе потерянного зверя.

Я открыл рот и почувствовал на себе взгляд деда.

Он едва заметно покачал головой.

Движение получилось коротким, почти незаметным для Вейра. Дед глазами просил сохранить молчание, потому что сейчас мой голос дал бы старшему Ветряных ещё одну зацепку и превратил разговор о звере в доказательство моего неподчинения.

Я медленно разжал пальцы.

– До рассвета, – сказал дед. – Ответ получишь до рассвета.

Вейр посмотрел на чёрный камень, потом кивнул.

– Сборщики вернутся примерно в то же время. Увидишь корни, услышишь Кайра и сможешь решить, какую цену готов держать. Утром я приду за ответом. Согласишься на три части – камень уйдёт со стола до пробуждения Очагa.

– А если откажусь, он останется до Совета.

– Тогда семь голосов решат, способен ли ты дальше держать общий порядок.

Айра подошла к столу и забрала пустую чашу Вейра. Движения у неё оставались спокойными, хотя пальцы побелели на деревянном краю.

– Дорога к Ветряным скользкая после заката, – сказала она. – Твоим людям принести факелы?

– Они знают дорогу, хозяйка, а меня донесет мой дракон.

Вейр поднялся. Перед уходом он задержался возле меня и снова чуть склонил голову. С такого расстояния я увидел тонкие красные сосуды на белке левого глаза и старый ожог, уходивший под опущенное веко.

– Подумай о сером, наследник, – произнёс он тихо. – Ты каким-то образом поднял его, Рогдан сказал, что дракон будто ожил на короткое время, но здесь он зачахнет, а Империя даст ему небо на годы. К тому же такое решение Громового очага уберет лишнее напряжение с вас на совете. Повлияй на деда мальчик, если имеешь в этом доме слово.

Я выдержал его взгляд. Где-то под рёбрами шевельнулась память чужого полёта: серая шея, снег поперёк лица и человек, смеющийся рядом. В этом воспоминании уже было небо. Оно принадлежало самому грозовому и тому, кого он продолжал ждать у ворот.

Вейр дождался моего кивка. Я подтвердил лишь то, что услышал его слова. Видимо, ему хватило и этого. Он поправил косу, попрощался с дедом по обычаю и вышел. За дверью зашуршали шаги его спутников, затем голоса удалились по ступеням.

В Длинном Зале остались мы втроём и чёрный камень посреди стола.

Дед долго смотрел на закрытую дверь. Потом провёл живой рукой по лицу и опустил локоть на гранит. Айра поставила перед ним свежую чашу, однако он к ней не притронулся.