Текст книги "Укротитель Драконов V (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Укротитель Драконов V

Глава 1

Слово «пришлый» ударило меня под рёбра, и на несколько секунд площадка вместе с закрытыми воротами, людьми на стене и чёрным зверем у дальнего края ушла куда-то в сторону.

Она явно знала.

Эта мысль пришла первой и сразу захватила всё, что было во мне. Женщина смотрела прямо на меня, хотя рядом сидел Повелитель Империи, чьё имя знала вся Вертикаль, а под нами стоял Владыка Бурь, способный одним выдохом превратить половину селения в обугленный камень. Для неё существовал только я. Слово прозвучало спокойно, почти буднично, и от этого сделалось ещё хуже, потому что так говорят о давно известном.

Я представил, что будет, если люди на стене услышат в нём тот же смысл, который услышал я. Внук старейшины ушёл за камень предков, прожил несколько месяцев у мясников, а потом вернулся с чужой душой под кожей, привёл трёх драконов и собственного отца на Владыке. Для любого человека здесь это выглядело бы проникновением врага прямо в сердце рода. Меня могли связать, запереть, отдать шаманам, попытаться вытащить из тела Аррена тем способом, который в этом мире считали надёжным. Способов причинить человеку боль здесь наверняка тоже знали достаточно.

Дед велел молчать.

Я стиснул челюсть и удержал взгляд на женщине. Хотелось спросить, кто она такая и откуда знает, а ещё сильнее хотелось оказаться далеко отсюда, где никто не помнил лица Аррена и не мог сравнить его со мной. В Клане я был Падалью, странным упрямым мальчишкой с полезным даром. Здесь у каждого человека могла найтись память обо мне.

Точнее, о нём.

Я перевёл взгляд на ремешок у неё на запястье.

Узлы лежали в два ряда. Некоторые потемнели от времени, края других оставались светлыми, словно их затянули недавно. Между ними виднелись короткие участки кожи, натёртые до блеска. На правой ладони у женщины лежала широкая мозоль поперёк пальцев, такая появляется от древка или длинного посоха. На плаще отсутствовали родовые знаки. Серо-лиловая кожа подтверждала мглохода, ясные глаза разрушали привычную картину. Я принялся разглядывать шов на её воротнике, заметил обломанный ноготь и увидел, как она переносит вес с пятки на носок перед каждым порывом ветра.

Когда смотришь внимательно, ум занят одной работой. Для паники у него остаётся меньше места.

Рэн медленно снял руку с чешуи Тхар-Гхора. Владыка почувствовал движение всадника и опустил переднюю часть тела ровно настолько, чтобы тот мог сойти. Отец спустился без помощи стремян, приземлился в снег и выпрямился между женщиной и седлом.

Он оказался ниже неё по склону, однако смотреть сверху ей всё равно не позволил. В его позе ничего не изменилось, а голос лёг на площадку громко, так что люди у ворот притихли сами.

– Ты находишься во дворе Громового Очага, перед старшим рода и членом Совета Семи, поэтому назовёшь имя, службу и право, по которому встала здесь с имперским зверем, пока тебя не пригласили. После этого объяснишь слово, которым встретила наследника Громовых. Подобные слова на родовой земле имеют вес, и даже служба мглоходов не даёт права бросать их без основания.

Женщина посмотрела на него. Глаза оставались ясными, с тёмным ободком вокруг радужки, и мигала она по-человечески, часто, когда ветер приносил снежную пыль.

– Зовут Пряхой. Имя для дороги годится, остальное тебе без надобности. Право у меня с собой, Повелитель, раз уж тебе спокойнее смотреть на свинец.

Она расстегнула плащ у горла, запустила пальцы внутрь и вытащила короткую цепочку. На ней висела овальная пломба размером с половину ладони. Свинец потемнел почти до черноты, а в его середину был глубоко вдавлен знак, похожий на закрытый глаз, через который проходила вертикальная трещина.

Рэн увидел оттиск и замер.

Со спины это выражалось едва заметно: плечи стали ровнее, подбородок чуть поднялся.

– Серая Печать, – произнёс он после паузы. – Я полагал, что её носители показывают право наместникам Пограничья и входят в родовые земли после приглашения старейшин.

– Приглашение было, – отозвалась Пряха и убрала пломбу под плащ. – Старейшины позвали того, кто умеет смотреть в поле. Я приехала. Всё остальное можно обсудить под крышей, когда люди перестанут мёрзнуть из любопытства.

– Серая Печать отвечает перед Небесным Троном, – сказал Рэн, и слова явно предназначались уже для тех, кто стоял на стене. – Совет Семи не получал известий о вашем движении на восток.

– Печать потому и серая, что её плохо видно из окон Совета.

На стене кто-то втянул воздух. Рэн повернул голову и звук оборвался. Пряха смотрела на него без вызова, словно сообщила давно установленный порядок вещей, который мог ему нравиться или не нравиться.

– Ты уклонилась от объяснения, – продолжил он. – Аррен родился в этих горах. Его кровь внесена в память Очага, мать носила его под этим небом, а дед держал у родового огня. За камень он ушёл по решению старших и сейчас вернулся домой. Слово «пришлый» к нему применить нельзя без причины, которую я все таки готов выслушать.

Пряха повернулась ко мне. Пауза длилась всего мгновение, однако в это мгновение она успела снова найти меня глазами, будто Рэн стоял перед ней прозрачный.

– Мглоходы называют пришлым того, кто входит в поле чужой тропой, – сказала она достаточно громко, чтобы услышали у ворот. – Поле ведёт каждого по нити, которая выросла вместе с ним. Иногда человек приходит сбоку, через чужой след, и тогда за ним тянется запах дальней дороги. В слове нет хулы. Ваш наследник сам нашёл вход в Тэр-Ашт, хотя скорлупа трижды промолчала. Для нас такие всегда приходят издалека, даже если родились в соседней комнате.

Напряжение на стене ослабло. Один из стражей опустил копьё, древко тихо стукнуло о каменный край. Кто-то за воротами заговорил вполголоса и тут же умолк.

Объяснение звучало достаточно разумно. Драконы Аррена не выбрали его в скорлупе, связь появилась позднее, путь к ней прошёл через Клан и взрослого дикого зверя. Для племени это уже было чудом, которому требовалось название. Мглоход дала такое название, и людям по всей видимости стало легче.

Я продолжал смотреть ей в глаза, потому что понимал – она произнесла слово «пришлый» раньше, чем возникла необходимость что-либо объяснять. Произнесла только для меня, тихо, с трёх шагов. Теперь смысл укрыли местным обычаем и выставили перед людьми безопасной стороной, но мне казалось, что она думает совсем не то, что говорит.

Пряха чуть прикрыла веки. Получилось почти как кивок.

Слева от ворот сдвинулся Гром-Дед. До сих пор он стоял неподвижно, опираясь костяной рукой на длинный посох, и смотрел сперва на сына, затем на меня. За три дня пути его образ в Тэр-Ашт успел смешаться в памяти с лицом из чужого детства, а теперь передо мной находился живой старик, высокий, сухой, с окладистой бородой, куда набилась снежная крупа. Протез из драконьей кости выглядывал из-под рукава тусклой желтизной и казался продолжением посоха.

Он подошёл к Рэну и остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Долго шёл домой, сын, – произнёс дед на горной мове.

– Дорога была занята делом, отец, – ответил Рэн тем же языком и склонил голову.

Дед поднял костяную ладонь, коснулся его лба двумя пальцами и сразу убрал руку. Так приветствовали взрослого сына, который давно имел свой очаг и возвращался под родовую крышу гостем высокого права. В памяти Аррена этот жест оказался знакомым, и вместе с ним внутри поднялось тёплое чувство, похожее на облегчение.

Потом дед посмотрел на меня.

Долго смотрел.

Я сидел в седле, держась за луку, хотя Тхар-Гхор уже стоял неподвижно, и чувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к столу после большой беды. Дед видел моё лицо в белом поле. Видел двоих под одной оболочкой.

– Ветряные подняли голос против моего решения, – сказал он, обращаясь ко всей площадке. – Сделали по обычаю, через три свидетельства и камень сомнения. Их право признано. Старейшины постановили проверить вернувшегося до того, как он займёт место за Столом Крыла. Женщина Серой Печати стоит здесь по слову Совета, которое передал тот, кто оспорил моё. Своё слово она ещё не сказала, потому до четвёртого дня останется в Очаге под защитой обычая. На четвёртый день соберётся Совет.

Он переставил посох, и костяной наконечник сухо ударил о площадку. Несколько людей на стене выпрямились.

– Аррен из рода Громовых ушёл за камень предков после трёх тишин. Возвращение такого человека требует трёх дней без голоса, чтобы старое имя улеглось в доме и земля привыкла к его шагу. Этот обычай помнят хуже других, нынче я возвращаю ему силу. От заката сегодняшнего дня до рассвета четвёртого мой внук не произнесёт ни слова перед родом, перед гостями и перед собственным отцом. Каждый вопрос к нему пройдёт через меня. Каждый, кто станет вынуждать его нарушить обет, поднимет руку против главы Громового Очага.

Вот и всё.

Дед сделал из своего приказа обряд и произнёс его так, что люди приняли услышанное за часть старого порядка. Возможно, такой обычай действительно существовал. Возможно, он родился несколько минут назад у закрытых ворот. Спрашивать я не собирался.

Тепло поднялось из груди к горлу. Этот человек собственными руками проводил мальчика за камень, потом вернулся с края тихого ухода, чтобы исправлять совершённое. Теперь он снова встал передо мной и дал самое полезное, что мог дать в таком месте: время.

Я наклонил голову.

Дед едва заметно кивнул в ответ, после чего повернулся к воротам.

– Открывайте. Хватит держать кровь рода на ветру.

Засовы внутри двинулись с тяжёлым скрежетом. Створки расходились медленно, словно Очаг отвык впускать людей из далека. Копья на стене опустили, оставив в руках.

Рэн положил ладонь на шею Владыки, что-то передал ему через связь и отошёл. Тхар-Гхор припал ниже. Я выбрался из седла, спрыгнул в снег и сразу обернулся к Молчуну. Тот попытался повторить мой путь, зацепился ногой за дополнительный ремень и свалился плечом прямо на площадку. Мешок с записями ударил его по затылку.

Я подхватил его под руку. Молчун поднялся, отряхнул рукав и сделал вид, что именно так собирался сходить с Владыки. Лицо оставалось бледным после перелёта, а взгляд бегал по стене и копьям, оценивая новое место.

Я посмотрел на моих драконов.

Кар-Рох и Шаэ-Раах стояли рядом за спиной Тхар-Гхора. Грозовой держал голову высоко, голубые прожилки под чешуёй вспыхивали при каждом движении. Каменный встал чуть впереди него и повернулся боком к воротам, закрывая нас корпусом. Оба следили за людьми на стене.

Дед тоже посмотрел туда. Гордость мелькнула в его лице и сразу ушла глубже, туда, где её никто посторонний не должен был увидеть.

– Звери останутся на открытом уступе у северных загонов, – сказал он. – Тесная клетка им после дороги только жилы сведёт. Людей поставлю из своих, корм принесут. Рук без дозволения к ним никто не протянет.

Я коснулся нити Кар-Роха.

Тёплое присутствие ответило сразу, тяжело и уверенно. По каналу пришло ощущение камня под лапами, чужих запахов и ожидание моего решения.

Всё спокойно. Я рядом. Мне надо войти в дом.

Кар-Рох качнул головой.

Держитесь вместе. Передай Шаэ-Рааху.

Каменный коротко рыкнул. Грозовой повернул к нему морду, и между ними прошёл быстрый обмен звуками, слишком тихий для людей. Шаэ-Раах посмотрел на меня и опустил гребень, принимая.

А сухарь все глядел на огромного теневого штурмового – тот лежал на дальнем краю площадки, вытянув передние лапы. Вблизи он казался ещё больше. Чёрная чешуя собирала сумерки вокруг себя, из-за чего отдельные пластины терялись и тело выглядело вырезанным из цельной тени. Крылья были сложены вдоль боков; одно заканчивалось возле хвоста и прикрывало его почти до середины. Имперская сбруя сидела свободно, без тяжёлого седла, а свинцовые пломбы висели вдоль ремней через равные промежутки.

Сухарь подался к нему мелкими шагами, прижимаясь брюхом к снегу. Остановился, вытянул шею и потянул воздух. Штурмовой приоткрыл глаз. В темноте радужка отлила густым лиловым светом.

Шаэ-Раах проследил за подростком и остался на месте. Кар-Рох тоже не двинулся.

Сухарь подошёл ещё ближе, тихо щёлкнул зубами и издал тонкий вопросительный звук. Штурмовой ответил низким коротким гулом, от которого снег дрогнул вокруг его груди. Подросток сразу лёг на брюхо, вытянув к нему морду, и замер.

Пряха смотрела на них, перебирая большим пальцем узлы на ремешке. Потом подняла глаза на меня. Уголок её рта едва заметно сдвинулся.

Дед указал посохом на открытые ворота и мы вошли в селение.

Люди уже высыпали из домов и стояли вдоль дороги. Женщины держались у дверей, дети выглядывали из-за рукавов и низких оград, мужчины занимали места ближе к проходу. На меня смотрели так, будто из-за камня предков действительно вернулось существо, про которое пока не решили, положено ли его приветствовать.

Рэн шёл впереди рядом с Гром-Дедом. Молчун держался на шаг позади меня, сжимая лямку мешка обеими руками. Я чувствовал взгляды на его шраме и худой одежде.

Громовой Очаг появился за третьим поворотом.

Чужая память узнала его раньше меня. Тёмная сланцевая крыша, задней стороной вросшая в скалу, низкая ограда и резное крыло над тяжёлой дверью подняли изнутри такую волну тепла, что я на секунду замедлил шаг. Мальчик Аррен прошёл долгую дорогу. Его изгнали отсюда мёртвым внутри, а теперь он вернулся с тремя драконами и отцом, который назвал случившееся ошибкой перед всем Кланом Железной Узды.

Это были чужие чувства, но от этого они не становились слабее.

Рэн остановился у двора и обернулся.

– Пойдём в дом, – сказал он.

Я ещё раз посмотрел на людей, заполнявших улицу, и шагнул под череп Хан-Раха.

Внутри пахло очажным дымом.

Запах оказался знакомым телу. Я вдохнул его, и стены словно приблизились. Над дверью висела широкая лобная пластина старого багряного, вычищенная до жёлтого блеска. Мальчик много раз проходил под ней, касаясь пальцами края, пока ещё мог до него дотянуться только с прыжка. Сейчас рука сама поднялась, и я остановил её возле груди.

Длинный Зал уходил в глубину скалы. Огонь горел в боковом очаге, освещая низкий свод, и по тёмной столешнице Стола Крыла бежали красные отсветы. Восемь шагов гранита, память четырёх поколений. На стене за главным креслом были выбиты имена ушедших, и некоторые я знал, хотя никогда их не запоминал.

Домашние уже собрались. Мужчины сидели вдоль дальней стороны стола, женщины заняли места ближе к очагу. Разговоров не было. Когда вошёл Гром-Дед, все поднялись и дождались, пока он сядет во главе.

Я остался стоять у входа. Молчун замер за моим плечом.

По обычаю возвращённого должны были позвать к столу. Память Аррена знала это с детства: человек мог прожить вдали десятки лет, обзавестись собственным родом и забыть половину имён, а место в доме ждало его, пока старший не произнесёт приглашение. Я смотрел на пустую скамью по правую руку деда и знал, что когда-то сидел там мальчиком, болтая ногами над полом.

Из боковой двери вышла Айра-Кость.

Она казалась меньше, чем в воспоминаниях, и гораздо старше. Белые косы были уложены вокруг головы, спина оставалась прямой, родовой знак лежал на груди поверх тёмной одежды. В руках она держала глиняную миску, от которой шёл пар. Айра поставила её на пустое место и подошла ко мне.

Обнимать она не стала. Остановилась близко и долго рассматривала лицо, после чего опустила взгляд к моим сапогам. Смотрела на каменный пол у меня под ногами, будто там лежал ответ.

– Вырос ты, Аррен, – сказала она наконец. – Земля под тобой теперь другая, и шаг твой ей ещё незнаком. Поживёшь здесь, тогда услышим, как она тебя примет.

Она вернулась к столу и положила рядом с миской тёмную лепёшку.

Гром-Дед показал костяной рукой на место.

Я сел. Тепло поднималось от еды, пахло жиром и полынным корнем, и этот запах тоже знала чужая память. Внутри мальчик наконец выдохнул. Я почувствовал его где-то глубоко, рядом с собственным сердцем, усталого после слишком долгой дороги.

Только тогда я вспомнил о Молчуне.

Он всё ещё стоял у входа и не понимал, куда себя деть. Ни один человек за столом на него не смотрел прямо, хотя каждый будто следил краем глаза. Рэн занял место по левую руку деда и сидел неподвижно, ожидая.

Гром-Дед провёл пальцами по бороде.

– Этот человек пришёл с моим внуком из Клана Железной Узды, – сказал он. – Имени его в родовых книгах нет, голос свой он потерял давно, а Аррен объявил его нужным при себе. По слову Рэна и праву вернувшегося наследника он войдёт в Очаг личным человеком Аррена. Кров его будет под нашей крышей, пища пойдёт из нашего котла, ответ за его поступки держит тот, кому он принадлежит.

Слово «принадлежит» осталось в воздухе.

Айра поставила вторую миску у порога, на низкую каменную ступень рядом с местом, где сушили обувь и оставляли хозяйственные мешки. В памяти Аррена эта ступень предназначалась для подручных, которые заходили по делу и не имели права занимать скамью рода. Там же кормили старых сторожевых виверн, когда мороз загонял их под крышу.

Молчун посмотрел на меня. Он не выглядел оскорблённым. За десять лет в Клане человек привыкает к местам гораздо хуже. В его взгляде стоял простой вопрос: что делать?

Я кивнул на миску.

Молчун коротко склонил голову, прошёл к порогу и сел на камень, поджав длинные ноги. Взял ложку и замер, ожидая, пока начнут старшие.

За столом зашевелились. Кто-то переставил кубок. Женщина возле очага поджала губы.

Я посмотрел на миску перед собой, взял её двумя руками и поднялся. Тишина сделалась плотнее.

Прошёл вдоль Стола Крыла, сел на пол рядом с Молчуном и поставил еду себе на колени. Камень у порога был холодным даже через одежду. Молчун повернул ко мне голову и глаза у него расширились.

Я слегка толкнул его плечом и зачерпнул первую ложку.

По залу прошёл шёпот.

– Негоже…

– У порога, как подручный…

– Наследник рода с личным человеком на полу…

Костяная рука деда ударила по граниту. Звук вышел сухим и громким, будто треснула толстая кость.

– Тише, – сказал Гром-Дед. – Место за столом предложено. Внук выбрал другое. Пусть сидит там, где нынче ему спокойнее, а у кого от этого пища в горло не идёт, тот может оставить свою долю голодному.

Шёпот оборвался.

Молчун опустил голову над миской. Потом поднял на меня взгляд, и благодарности там было столько, что я снова толкнул его плечом, уже сильнее. Он качнулся, придержал еду и улыбнулся одними глазами.

Мы начали есть.

Несколько минут в зале слышалось только, как ложки касаются глины. Похлёбка оказалась густой, с кусками мяса, и после стольких часов в дороге я ел быстро, стараясь не обжечь рот. Огонь потрескивал. Айра ходила вдоль стола и наполняла кубки горячим отваром.

Гром-Дед дождался, пока люди немного насытятся, и положил обе руки перед собой.

– Громовой Очаг давно не видел такого вечера, – заговорил он. – Хан-Рах ушёл, и вместе с ним из дома ушло крыло, которое держало нас полвека. Две женщины нашего рода погибли в воздухе, после чего люди начали шептать о гнилой нити, будто смерть умеет выбирать кровь по имени. Рэн служит Небесному Трону, его Владыка принадлежит всему миру куда больше, чем этому двору. У Ясеня есть грозовой, остальные наши дети ещё учатся держать седло. Небо над Громовым Очагом опустело, и каждый здесь видел это собственными глазами.

Он медленно обвёл зал взглядом.

– Сегодня во двор сел Владыка Бурь. Следом пришли три свободных зверя, и каждый выбрал одного человека, которого мы провели за камень. Можно спорить об обряде. Можно поднимать старое право и искать в нём слова, удобные для собственного страха. Звери таких слов не знают. Они пришли за ним через зимние хребты и легли у наших ворот. Подумайте об этом до Совета. Подумайте хорошо, потому что род, чьё небо стало пустым, получил шанс снова подняться, а мы встречаем этот шанс копьями.

Рэн сидел по левую руку отца и молчал. Здесь его имперское звание словно осталось снаружи вместе с Тхар-Гхором. Пока говорил глава рода, Повелитель Империи слушал, не перебивая и не меняя лица.

В дальней части стола один из мужчин медленно кивнул. Женщина рядом с ним посмотрела на пустую скамью возле деда и опустила глаза. Кто-то продолжал качать головой, разглядывая меня у порога.

Дверь распахнулась, впустив полоску холодного воздуха.

В зал вошёл молодой парень в меховой куртке, расстёгнутой на груди. Снег лежал на его тёмных волосах, лицо раскраснелось от ветра. Он быстро прикрыл дверь и остановился, увидев меня.

Я узнал его сразу.

Ясень.

Сын погибшей дочери Гром-Деда, мой двоюродный брат по крови Аррена и настоящий брат по тем годам, когда они росли рядом. Они вместе лазили по карнизам, делили наказания, мечтали пройти скорлупу в один год. Ясень прошёл с первой попытки. Его грозовой вылупился через неделю и потянулся к нему мокрой мордой, пока Аррен стоял среди людей и улыбался так, чтобы никто не увидел, как ему больно.

Ясень тоже узнал меня. В лице что-то дрогнуло, и на миг он снова стал тем мальчиком из памяти, который перестал заходить в дом после второй тишины, потому что не знал, о чём говорить с отвергнутым братом.

– Прости, Громовой, – сказал он, обращаясь к деду. – На северном уступе молодой дрейк почуял чужих зверей и сорвался с привязи. Пришлось уводить его к Гранёному Полю, пока он весь загон не поднял.

– Садись, – отозвался дед. – Нынче за опоздание взыскивать не стану.

Ясень занял свободное место ближе к середине стола. Сел, принял миску от Айры и снова посмотрел на меня. Его взгляд задержался на Молчуне, потом вернулся к моему лицу.

Я молчал.

Он тоже ничего не сказал.

– На сегодня разговоров хватит, – произнёс дед. – Дорога была долгой, а чужие глаза весь вечер ждали, когда мы сами перед ними перегрызёмся. Ешьте. Совет начнётся своим днём.

Он сделал короткий жест костяной рукой в нашу сторону.

– Оба идите за стол. Раз уж мой внук показал, где желает сидеть, теперь дом покажет, что услышал его.

По залу прошёл тяжёлый вздох, но слово старшего уже прозвучало.

Я поставил пустую миску, поднялся и протянул Молчуну руку. Он ухватился за неё, встал и пошёл следом. Айра молча переставила наши миски на скамью. Для Молчуна освободили край стола рядом со мной, подальше от родовых мест.

Ясень следил за нами до тех пор, пока мы не сели.

Ужин завершился далеко за полночь. Люди расходились молча, оставляя после себя запах меха и холод от открывавшейся двери. Мне отвели прежнюю комнату Аррена, небольшую, с узкой лежанкой у стены и старой царапиной на камне, которую он когда-то сделал костяным ножом. Молчуну досталась коморка возле хозяйственного хода. Он поставил мешок в угол и сразу принялся проверять склянки, словно боялся, что перелёт или падение на площадке разбили самое ценное.

Я постоял у его двери, дождался, пока он заметит меня, и поманил за собой.

Мы вышли через задний двор.

Говорить я уже не мог. Дед произнёс обет при всём племени, и нарушить его в первую же ночь означало подарить Ветряным готовый ответ для Совета. К тому же я не знал слушают нас здесь или может следят, поэтому решил при немом стать немым тоже. Молчун, похоже, понимал это без объяснений. Он шёл следом, ступая в мои следы по свежему снегу.

Тропа к северным загонам оказалась знакомой телу. Я поворачивал раньше, чем успевал вспомнить дорогу, обходил выступающие камни и пригибался под низкой аркой, где мальчишкой много раз бился головой. Ночь стояла ясная. Над плато висели звёзды, острые от холода, а внизу лежало облачное поле, подсвеченное слабым лунным светом.

Чужих драконов в родовые загоны не поставили. Загоны были выдолблены под племенных дрейков, привыкших к запахам друг друга, и появление двух взрослых самцов могло поднять весь северный край. Моим отвели открытый уступ за оградой, широкий и защищённый от ветра каменной стеной. Там лежал старый кормовой навес, а в скале была вырублена неглубокая ниша на случай сильной метели.

Кар-Рох встретил меня низким довольным рокотом.

Он устроился возле стены, поджав под себя лапы, и уже успел вытоптать снег до камня. Шаэ-Раах лежал ближе к открытому краю, откуда видел дорогу и северное небо. При нашем появлении грозовой поднял голову. По его гребню пробежала голубая искра и погасла. Оба выглядели спокойными.

Я прошёл по уступу, проверил навес и посмотрел, откуда утром пойдёт ветер. Корм лежал в каменном коробе под тяжёлой крышкой. Вода замёрзла в широкой чаше, однако рядом имелся желоб, куда утром должны были принести горячую. Цепей здесь не было. В скале виднелись кольца для привязи, и сейчас через них свободно гулял снег.

Кар-Рох потянулся ко мне по нити.

Хорошее место.

Вместе со смыслом пришло ощущение крепкого камня под телом и множества драконьих запахов, в которых отсутствовала привычная горечь страха.

Здесь уважают зверей, передал он.

Я подошёл и положил ладонь ему на тяжёлую надбровную пластину.

Похоже на то, но нам всё равно придётся быть осторожными.

Кар-Рох выдохнул мне в грудь горячим воздухом. Я прислонился лбом к его морде и несколько секунд стоял так. Шаэ-Раах поднялся, подошёл сбоку и тихо рыкнул, напоминая о себе. Я коснулся его носа. Электричество защекотало пальцы.

Молчун держался возле навеса и смотрел на нас. Здесь, вдали от Длинного Зала, плечи у него снова расправились.

Сухаря я нашёл у дальнего края уступа. Он лежал отдельно, свернувшись плотнее обычного. Тёмная муть по краям тела почти исчезла, чешуя утратила глубокий блеск, который появился после ночи у кромки. Когда я приблизился, он поднял голову и тихо пискнул.

Система откликнулась сразу.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк – Теневой – Подросток]

[Физическое состояние: истощение на ранней стадии]

[Время с момента насыщенного контакта с Мглой: 19 ч 41 мин]

[Резонанс пустоты: ниже поддерживающего порога]

[Рост тканей: активный]

[Внешнее поле IV ранга: сохраняется]

[Потребность в ресурсе: КРИТИЧЕСКИ ВОЗРАСТАЕТ]

[Ближайший известный источник верхнего слоя Пелены:]

[Расстояние: около 6 часов полёта]

[Высота спуска: ~1100 метров]

[Прогноз при текущей динамике: ухудшение в течение 12–18 часов]

Я перечитал окно и опустился перед ним на колени.

Шесть часов вниз. Потом столько же обратно, если он вообще сможет подняться после голода и быстрого роста. Тхар-Гхор мог донести нас, однако для этого пришлось бы просить Рэна сорвать всё, улететь из племени в первую ночь и вернуться перед людьми, которые уже держали копья на весу. Я провёл ладонью по боку Сухаря. Под кожей чувствовалось частое сердцебиение, а мышцы вдоль рёбер подрагивали. Рост продолжался и требовал ресурса.

Кар-Рох поднялся первым. Подошёл, опустил морду и осторожно толкнул подростка в плечо. Шаэ-Раах приблизился с другой стороны, обнюхал гребень и издал короткий урчащий звук. Сухарь ответил тихим писком, попробовал встать и снова лёг.

Я сел прямо в снег рядом с ним.

Что с тобой делать, дружище?

Вслух слова не вышли. Остались внутри, где им теперь предстояло жить три дня.

Молчун подошёл ближе. Посмотрел на Сухаря, потом на меня, присел на корточки и приложил два пальца к шее подростка. Досчитал удары, нахмурился.

За спиной заскрипел снег.

Я обернулся.

На тропе стоял Ясень – он пришёл один. Лунный свет ложился на его лицо сбоку, оставляя вторую половину в тени. Несколько мгновений он смотрел на Кар-Роха и Шаэ-Рааха, словно пытался привыкнуть к тому, что эти звери действительно находятся во дворе его рода. Потом кивнул мне и я ответил тем же.

Ясень двинулся вперёд осторожно. Кар-Рох повернул к нему голову и заворчал, от чего камень подо мной едва ощутимо дрогнул. Шаэ-Раах приподнял гребень. Я поднял ладонь, удерживая обоих, и они позволили Ясеню подойти до середины уступа.

– Они тебя слушают, – сказал он. – Сегодня весь Очаг только об этом и говорит. Три зверя пришли следом за отвергнутым, один из них теневой, второй грозовой, а каменный зовёт тебя через нить. Каждый рассказывает по-своему, и к утру у тебя станет уже пять драконов. К Совету, поди, будет семь.

Уголок его рта дрогнул, хотя веселья в глазах не появилось.

Я молчал.

Он переступил с ноги на ногу и посмотрел на Сухаря. Заметил видно его состояние, задержался взглядом на тусклой чешуе, после чего снова повернулся ко мне.

– Я думал, ты погибнешь у мясников в первый месяц. Все так думали, хоть вслух никто и не говорил. Когда тебя провели за камень, ты даже не обернулся. Я стоял выше на тропе, за оградой, и ждал. Мне казалось, что ты посмотришь назад, тогда я спущусь и пойду за тобой до границы. Ты прошёл мимо. Я остался.

Он опустил глаза и носком сапога сдвинул снег с каменной трещины.

– Потом пришло первое письмо от Рэна. Там было три строки. Ты жив, принят Кланом, начинаешь обучение. Дед прочёл его за столом и спрятал. Я хотел написать тебе сам, только всякий раз вспоминал, как избегал тебя после второй скорлупы. Слова выходили глупые. Я откладывал до следующего дня, потом еще на неделю, и так и не написал ничего.

Я видел перед собой мальчика из чужой памяти. Того самого, что провёл ладонью по влажной морде вылупившегося грозового и ощутил нить с первой попытки. Аррен стоял рядом, улыбался и поздравлял брата, а ночью грыз край подушки, чтобы никто не услышал.

Ясень поднял голову.

– Теперь ты вернулся и смотришь на меня так, будто видишь впервые. Может, так и есть. Ветряные говорят, что за камень ушёл мальчишка, а домой пришло что-то, научившееся носить его лицо. Я спорил с ними утром. Сказал, что узнаю тебя сам, стоит только посмотреть в глаза. Вот смотрю сейчас и ничего не понимаю.

Ветер прошёл по уступу, поднял снежную пыль и потянул её к краю. Ясень явно ждал ответа. Наверное, ему хватило бы одного слова, произнесённого прежним голосом. Имени, которым Аррен называл его в детстве. Короткой фразы о разбитой коленке или о дне, когда они вдвоём спрятали у Гнездовых Скал мешок сладких корней.

Я мог найти эти воспоминания. Они лежали во мне готовыми.

Но Дед приказал молчать и я просто продолжал смотреть на брата Аррена.

Лицо Ясеня постепенно закрылось. Он коротко кивнул, словно получил ответ, которого боялся, и сплюнул в снег у края тропы.

– Значит, Ветряные хоть в чём-то попали, – сказал он. – Три дня пройдут. Тогда посмотрим, чей голос выйдет у тебя из горла.

Он развернулся и пошёл обратно. Шаги быстро стихли за поворотом.

Я проводил его взглядом. Первый разговор закончился хуже, чем мог и исправлять его вслепую смысла не было. Мне требовалось время, чтобы собрать память Аррена и понять этих людей. В Клане никто не знал прежнего хозяина тела. Здесь каждое движение могли сравнить с мальчиком, который жил среди них пятнадцать лет.

За три дня я должен был научиться быть Арреном для тех, кто помнил его лучше меня. Выбора всё равно не оставалось.