Текст книги "Системный Кузнец VIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Томас огляделся, сморщив нос, словно учуял вонь.

– Ну и дыра, – бросил парень.

– Ближе к делу, – оборвал его. – Что тебе нужно? Деньги?

Парень рассмеялся.

– Деньги? У моего отца золота больше, чем ты весишь, беглец. – Он сделал шаг ко мне – лицо исказилось презрением. – Знаешь, чего я хочу на самом деле? Хочу, чтобы такая тварь предельская, как ты, гнила в темнице. Вы – северные варвары, думаете, что вы особенные со своими железками и монстрами, что живут в ваших горах. А вы – просто грязь под ногтями.

– Если я тебе так противен, – сказал ровно, – почему не сдал меня сразу? Зачем пришёл сюда?

Лицо Томаса дёрнулось – маска высокомерия дала трещину, обнажив что-то ещё.

– Потому что я застрял в этой выгребной яме! – выплюнул парень. – Мой папаша запихнул меня сюда, в этот проклятый Травный Двор, охранять грядки с укропом, пока мои братья служат в Столичной Гвардии!

Томас ударил кулаком по ладони.

– Мне нужна рекомендация. Весомая. От кого-то, кого уважают. Каспар… этот старый пёс меня терпеть не может – он заблокировал мой перевод уже дважды.

– Ты хочешь, чтобы Каспар замолвил за тебя слово?

– Именно, – Томас ухмыльнулся, возвращая самообладание. – Твой усатый друг, Брок… он с Каспаром вась-вась. Старые собутыльники. Если Брок попросит – Каспар сделает.

Парень подошёл вплотную – чувствовал запах вина.

– Сделка простая, герой – ты уговариваешь свою пьянь, пьянь уговаривает Каспара, Каспар пишет рекомендацию и ставит печать. Сегодня ночью, если завтра утром у меня не будет этой бумаги…

Томас сделал паузу, наслаждаясь моментом.

– … я иду на тракт. Здесь, может, патруля и нет, но я добегу до заставы за час – я все-таки практик. И приведу патруль – они очень любят слушать истории про беглецов, на которых объявлена охота.

– И что дальше? – тихо спросил я.

– Тебя вздёрнут, – пожал плечами Томас. – Или отправят на рудники, ковать кандалы пока не сдохнешь.

Я посмотрел ему в глаза. Паники нет – только холодное спокойствие.

– Ты не понял вопроса, Томас, – сказал очень тихо. – Ты приведёшь карателей и они убьют меня. Ты думаешь, меня можно напугать виселицей?

Томас вдруг дёрнулся и схватил меня за грудки, вбив спиной в стену. Удар вышиб воздух, доски скрипнули – паренек был силён для человека, который наверняка по настоящему никогда не дрался.

– Не учи меня жизни, предельский выродок! – зашипел в лицо, брызгая слюной. – Я тебя в порошок сотру! Ты пустой! Я вижу, в тебе нет Ци! Ты просто сказочник!

Я не сопротивлялся – руки висели плетьми, даже не моргнул.

– Отпусти, – сказал ему.

В спокойствии было что-то неправильное – что-то, что заставило Томаса остыть.

– Ты думаешь, сила – это закалка и Ци? – продолжил, глядя сквозь него. – Я видел богов смерти, Томас, видел, как земля раскалывается и оттуда лезет тьма, которой плевать на твою ступень закалки и на папины деньги. Я выжил там, где ты бы умер от разрыва сердца, просто увидев тень.

Я медленно поднял руку и положил ладонь на его запястье, сжимающее куртку.

– Убери руки. Сейчас. Пока они у тебя целы.

Это был чистой воды блеф – если бы он сейчас ударил, я бы стек по стене, но в полумраке комнаты, под взглядом человека, который пережил ад, вся практика Томаса дала трещину перед чем то другим – перед опытом.

В глазах парня мелькнул страх перед тем, чего тот не понимал. Он разжал пальцы и отшатнулся.

– Ты… ты одержимый, – пробормотал тот, отступая к двери.

– Может быть, – согласился я.

Томас нащупал ручку двери, не сводя с меня взгляда – уверенность испарилась, но злоба никуда не делась.

– У тебя время до рассвета, – бросил парнишка, пытаясь вернуть тон хозяина положения. – Если Каспар не придёт… пеняй на себя.

Дверь хлопнула и я остался один. Ноги, которые до этого держали прямо, стали ватными.

Блеф удался, Томас напуган, но он не отступит – амбиции и страх застрять в деревне сильнее страха передо мной. К рассвету тот пойдёт на тракт – у меня есть несколько часов. Надо уезжать прямо сейчас. Хватать Брока и Ульфа, гнать лошадей, пока копыта не сотрутся.

В руках – лист пергамента, перо и чернильница, которые дала Инга. Лиза просила рецепт ножа для Медной Ивы – это могло бы спасти деревню от гнева столицы, когда мы сбежим.

«Они предали тебя, – шепнул голос рассудка. – Девчонка не сдержала слово. Парень хочет тебя убить. Мать знает, но молчит, боясь за свою шкуру. Зачем тебе помогать им? Пусть их разбирают столичные – это не твоя война».

Встал, подошёл к столу, положил пергамент на столешницу и чернильницу рядом. Вертел перо в пальцах, чувствуя шероховатость стержня. Перед глазами стояло заплаканное лицо Лизы – наивной дурочки, которая хотела спасти свой дом, а потом влюбилась с первого взгляда и ей стало на все плевать. И лицо Инги, которая кормила Ульфа, как родного сына.

«Так бывает, – подумал я. – Делаешь добро, а тебе плюют в спину, но разве это повод самому становиться скотом?»

Смотрел на чернила – густые, как кровь той твари, что убил Йорн моим клинком.

Уезжать надо немедленно, каждая секунда промедления – шаг к петли на шее. Написание подробного рецепта займёт время, которого нет. Я поставил перо обратно в чернильницу, резко развернулся и вышел из комнаты, оставив свечу догорать.

В коридоре было тихо – я шагнул к лестнице, но остановился на полпути. Рука сама сжалась в кулак.

Чёрт подери этот мир и эту совесть, из за которой я уже один раз сдох в огне. Стоял в пустом коридоре, разрываясь между инстинктом выживания и тем, что осталось от человека по имени Дима. Томас ждёт до рассвета, но если исчезнем сейчас – сможем оторваться. А если оставлю свиток… это может купить нам время? Или это просто глупость – последний жест доброй воли перед расстрелом?

Посмотрел на закрытую дверь комнаты – за ней лежала бумага. Не знал что делать, от слова совсем.

* * *

Ночь опустилась на Травный Двор – луна спряталась за тучами, словно не желая быть свидетельницей бегства. Во дворе таверны царила напряжённая тишина, нарушаемая фырканьем коня и шорохом подошв.

Мы собирались быстро, как воры, хотя ничего чужого не уносили. Я забросил последние мешки с овсом в кузов, поправил сено, скрывающее наш золотой фонд. Ульф послушно забрался внутрь и тут же свернулся калачиком на тюках, прижимая к груди кузнечный молот, как любимую игрушку.

Брок возился с упряжью, затягивая ремни на боках Черныша – руки двигались быстро, но в каждом рывке сквозило раздражение.

– Ну вот, дожили, – проворчал мужик вполголоса, обращаясь скорее к лошади, чем ко мне. – Срываемся среди ночи, бежим, поджав хвосты, как нашкодившие щенки. И всё из-за чего? Из-за языкастой девки и сопливого сынка торгаша.

Я подошёл, проверяя крепление оглобли.

– А кто языком трепал, пока вино в голову било, дядюшка Горн? – спросил сухо. – Кто устроил исповедь перед трактирщицей?

Брок зыркнул из-под кустистых бровей – в темноте глаза блеснули злым огоньком, но огрызаться усатый не стал. Поморщился, сплюнул под ноги и дёрнул подпругу так, что Черныш недовольно переступил копытами.

– Ладно, ладно… Хватит печень клевать, и так тошно. – Охотник выпрямился, вытирая руки о штаны. – Давай так, Кай. Уговор. Я в дороге больше не пью ни капли. Слово охотника.

Мужик помолчал, глядя тяжёлым взглядом.

– А ты не водишься с девицами. Особенно с теми, у кого язык длиннее косы, и вообще, держись от баб подальше – они нам только беды приносят.

Я хмыкнул, проверяя ось колеса.

– Идёт. Сухой закон и целибат – отличная компания подбирается.

В этот момент тень у ворот сгустилась, отделилась от забора и шагнула к нам – человек двигался беззвучно. Каспар был одет в дорожную куртку, но на поясе висел меч, а рука лежала на эфесе спокойно и уверенно.

– Собрались? – тихо спросил мужик без лишних эмоций.

– Почти, – буркнул Брок, пожимая ему руку.

– Слушайте сюда. Южнее по тракту, в паре лиг, будет развилка. Налево – широкая дорога на Арденхольм. Там посты, заставы, проверки на каждом мосту. Ищут беглых каторжников с рудников. С вашей повозкой и… – он кивнул на спящего Ульфа, – … и твоим «племянником» вопросов будет много.

– А направо? – спросил я.

– Направо – старая лесовозная тропа через холмы. Крюк сделаете порядочный – дня два потеряете, но там тихо. Патрули туда не заглядывают, только егери иногда.

Брок кивнул, поглаживая усы.

– Через холмы пойдём. Время у нас есть, а вот лишние глаза нам ни к чему.

– Разумно. – Каспар перевёл взгляд на меня. – И ещё… насчёт этого щенка, Томаса.

Я напрягся.

– Брок мне шепнул, что тот требовал, – продолжил стражник, в голосе прорезалось отвращение. – Рекомендацию в гвардию. «Билет на выход».

Мужик сплюнул.

– Я его терпеть не могу. Гнилой пацан – ему не место среди мужчин, тем более в гвардии. Но… – Он посмотрел мне в глаза. – Ежели хотите спасти свои шкуры наверняка… я могу это сделать. Могу написать ему эту бумагу – плевать на мою честь, раз уж такое дело. Замолвлю слово, чтоб отстал от вас.

Повисла тишина. Это надёжный выход – Каспар пишет рекомендацию, Томас получает то, что хочет, и мы уезжаем, зная, что погони не будет. Цена – всего лишь совесть старого солдата, которому придётся поручиться за подонка, и тот факт, что мы своими руками выпустим этого подонка в большой мир, дав ему власть.

Я открыл рот, чтобы ответить, но Брок опередил меня.

– Нехрен! – рявкнул охотник.

Усатый шагнул к Каспару и ткнул того пальцем в грудь.

– Ты, старый дурак, совсем мозги пропил? Мараться об это дерьмо? Рекомендовать ублюдка? Да Йорн бы обплевался, если б узнал!

Брок резко повернулся ко мне, сверкая глазами.

– Правильно говорю, Кай? Не будем мы перед всякими сволочами неженками распинаться. Перебьётся.

Я смотрел на проводника и чувствовал к нему что-то похожее на уважение.

– Правильно, – кивнул. – Мы уйдём сами – без подачек и сделок с совестью.

Каспар выдохнул, плечи расслабились. Кажется, тот сам боялся, что мы согласимся.

– Добро. Уважаю. Тогда быстро и тихо – до рассвета вы должны быть уже за первым хребтом. Если Томас решится поднять шум, ему понадобится время, чтобы добраться до тракта.

– Успеем, – буркнул усатый, взбираясь на козлы. Повозка скрипнула и просела под весом.

Я задержался. Полез за пазуху, где под новой суконной курткой грелся сложенный лист пергамента – тот самый, что я всё-таки исписал торопливым почерком при свете огарка свечи полчаса назад.

– Каспар, – позвал тихо.

Стражник обернулся. Я протянул ему бумагу.

– Возьми.

– Что это?

– Передай мастеру Гельмуту лично в руки. И тихо – чтоб никто не знал, откуда это пришло. Скажешь… нашёл на пороге или ветром надуло. В крайнем случае расскажешь всю правду, но только ему.

Каспар принял пергамент, поднёс к глазам, силясь разобрать в темноте, но не смог.

– Что здесь?

– Рецепт, – просто ответил я. – Как сделать клинок, который срежет кору с вашей Медной Ивы. Там всё написано: глина, песок, температура. Если старик не дурак – разберётся. Мастера найдете.

Глаза Каспара расширились – мужик перевёл взгляд с бумаги на меня.

– Ты… разобрался с этой хреновеной? За один день?

– Было интересно, – пожал плечами. – Интересная задача.

С козел раздался стон. Брок, услышавший разговор, хлопнул себя ладонью по лбу.

– Демоны тебя раздери, парень! – простонал тот. – Мы бежим! Нас едва не повязали, а тебе всё неймётся! Даже здесь работу нашёл, благодетель хренов!

Усатый покачал головой, глядя на меня как на умалишённого.

– Ладно. Новое правило, Кай. Третье. В дороге – никакого кузнечного ремесла. Нехрен. Главное – добраться до моря живыми. Договорились?

Посмотрел на сложенный пергамент в руках Каспара – моя плата за одежду, что была на мне, за овёс в повозке. Я уходил без долгов.

– Договорились, – сказал, забираясь на козлы рядом с охотником. – Поехали.

Брок щёлкнул поводьями.

– Н-но, Зверюга! Пошевеливайся!

Черныш дёрнул, повозка скрипнула, колёса прошуршали по утоптанной земле двора. Мы выкатились в темноту, пахнущую сырой землёй и набухающими почками.

Таверна осталась позади – я не удержался и обернулся. Тёмный силуэт растворялся в ночи, но в одном окне на втором этаже горел слабый огонёк свечи. Кто-то стоял за стеклом и смотрел вслед? Или показалось? Я не знал и не хотел знать – в груди было пусто.

Позади остались слёзы девчонки, угрозы ублюдка и рецепт керамического ножа, который, может, спасёт деревню от гнева далёкой Столицы. А может, старик Гельмут просто выкинет его в печь, посчитав бредом сумасшедшего. Так бывает – делаешь, что можешь, закрываешь счёт и идёшь дальше.

– Ты чего? – толкнул меня плечом Брок.

– Ничего, дядя Горн, – отозвался я, отворачиваясь от удаляющегося огонька. – Едем дальше.

Море ждало где-то далеко на юге – до него ещё долгие недели пути

Закрыл глаза, позволяя стуку колёс и дыханию ночи смыть остатки бесконечного дня.

Дорога продолжалась.

Глава 5

Тьма была густой – заливала узкую колею, гасила звуки и превращала силуэты деревьев в горбатых великанов, тянущих лапы.

Повозка подпрыгнула на корне. Доски кузова скрипнули, и меня мотнуло в сторону, припечатав плечом к Броку, тот даже не шелохнулся – сидел, вцепившись в вожжи, и всматривался во мглу.

– Н-но! Пошёл! – хрипло выдохнул охотник.

Свистнул ременный кнут – Черныш обиженно всхрапнул, дёрнулся вперёд, ускоряя шаг, хотя дорога того не позволяла. Колёса вязли в раскисшей земле. Я крепче ухватился за борт. Ветер бил в лицо, забирался под воротник тулупа, который все-таки надел из-за непогоды. Холод собачий – каждое сотрясение повозки отдавалось ноющей болью.

Ехали молча. Гнетущее молчание беглецов, которые знают, что погоня – вопрос времени.

– Хр-р-р… Пф-ф-ф…

Из глубины кузова донёсся звук, напоминающий рык медведя в берлоге. Ульф спал, ему было всё равно – ночь, побег, угрозы сына торгаша. Качнуло? Значит, баюкают. Холодно? У него теперь бурый кафтан, тёплый, «как мишка» – невольно позавидовал этой святой простоте. Вот бы так уметь – закрыть глаза и выключить мир.

Снова свист кнута.

– Да не лети ты так, – буркнул я, не разжимая зубов. – Шею свернём в такой темени.

– Коли тут застрянем, нам её и без темени свернут, – огрызнулся Брок, не поворачивая головы. – Томас, щенок, сейчас поди уже сапоги шнурует, а гнев уязвлённого дурака быстрее ветра, парень.

Усатый вновь стеганул коня – Черныш сбился с шага, копыто ударило о камень. Мы проехали ещё с полверсты – напряжение висело в воздухе. Брок явно маялся – чувствовал, как ёрзает на козлах, косится на меня, жуёт ус.

– А девка-то… – вдруг начал мужик, нарочито громко кашлянув. – Дочка толстухи, Инги…

Я напрягся, продолжая смотреть во тьму.

– Глядела на тебя, как на золотой соверен, – продолжил Брок, в голосе прорезались ехидные нотки. Наверняка пытался шутить, чтобы вернуть привычную манеру общения, где он – бывалый циник, а я – зелёный юнец. – Прям сияла вся. Уж не влюбилась ли, а?

Охотник пихнул меня локтем в бок.

– Охмурил девку, Мастер? – хохотнул тот коротко и нервно. – Глазом не успели моргнуть, а она уже тебе одёжку тащит, мать обманывает. Быстро ты.

Меня передёрнуло – перед глазами всплыло заплаканное лицо, её крик «Дурак!», размазанная по щекам пыль.

– Не мели чепухи, Брок, – отрезал сухо.

– Да ладно тебе! – не унимался тот, явно радуясь, что нашёл тему. – Дело молодое. Девка справная, хоть и с придурью. Чего нос воротишь? Или Мастерам простые радости не милы?

Повернулся к нему – в темноте не видел глаз, только блеск седины в усах.

– Она не влюбилась, Брок, – сказал жёстче, чем планировал. – Сказку себе придумала просто про героя, что пришел и спас её от скуки.

Брок хмыкнул, почесал подбородок рукоятью кнута.

– Эва как… Сложно у вас всё. Придумала сказку… По мне так – коли баба на тебя смотрит и не плюётся – уже хорошо. А коли ещё и портки дарит – так вообще праздник.

– Проехали, – оборвал его, давая понять, что разговор окончен. – Не до того сейчас. Следи за дорогой.

Брок вздохнул, но настаивать не стал. Мы снова погрузились в молчание. Ветер усилился, швырнув в лицо горсть ледяной крупы. Повозка вдруг перестала прыгать и мягко пошла вперёд. Звук копыт изменился – вместо чавканья грязи раздался цокот.

– Тракт, – выдохнул Брок, в голосе прозвучало облегчение. – Выбрались.

Под колёсами запел камень. Старый тракт, вымощенный ещё давным давно, встретил цокотом и плавностью хода. После грязи просёлка это казалось чудом: повозка перестала крениться и покатилась ровно, набирая ход.

Брок на козлах шумно выдохнул, расправляя сгорбленные плечи – почувствовал, как от него отступило напряжение.

– Вот она, родимая, – пробормотал охотник, оглаживая усы. – Теперь дело пойдёт. Тут хоть боком катись.

Луна, словно решив подыграть, на миг вынырнула из-за туч – бледный свет залил дорогу, уходящую в чёрный лес. По бокам мелькали редкие верстовые столбы, покрытые лишайником.

– Н-но! Живее! – гаркнул Брок, кнут рассек воздух.

Черныш дёрнулся, переходя на надрывную рысь. Повозка полетела вперёд, колёса застучали по стыкам плит быстрее, выбивая дробь. Ветер срывал шапку, заставляя щуриться.

Поначалу тоже почувствовал облегчение – скорость пьянила, давала ощущение безопасности. Чем быстрее мчимся, тем дальше виселица, которую готовит обиженный мальчишка. Но опыт, въевшийся в подкорку за годы службы, не давал расслабиться надолго – я привык чувствовать предел прочности. И то, что слышал, не нравилось.

Дыхание коня превратилось в хриплый свист, вырывающийся облаками пара. Голова Черныша опустилась к брусчатке, ритм копыт стал сбивчивым и рваным.

– Брок, придержи, – бросил, перекрикивая шум колес.

Охотник, казалось, не услышал – подался вперёд, гипнотизируя взглядом темноту, и снова замахнулся кнутом.

– Пошевеливайся, мясо волчье! – заорал мужик коню. – Не спать!

Черныш споткнулся. Повозку мотнуло, и спящий Ульф внутри недовольно заворчал сквозь сон.

– Брок! – я перехватил руку охотника, не давая опустить кнут. – Сбавь, говорю! Ты его загонишь!

Мужик дёрнул рукой, высвобождаясь, и зыркнул на меня бешеным взглядом.

– Нам лететь надо, парень! Лететь, а не плестись! – прорычал, брызгая слюной. – Каждая минута сейчас – это верёвка на шее! Если патруль вышлют вдогонку…

– Если патруль вышлют, мы от него пешком не уйдём! – жёстко перебил, указывая на коня. – Посмотри на него! Он сейчас сердце выплюнет на камни!

Я всмотрелся в бока животного – те ходуном ходили, вздымаясь и опадая, как мехи, готовые лопнуть. На удилах разглядел клочья розоватой пены – Мерин шёл на упрямстве и страхе, выжимая из тела последние резервы.

Так работает насос, когда давление превышает допустимое – ещё немного и сорвёт прокладки, лопнет металл. Только здесь не железо, а живое существо.

– Ещё час в таком темпе, и он рухнет, Брок, – сказал уже спокойнее, но так, чтобы усатый понял. – И что тогда? Сами в оглобли впряжёмся? Далеко с повозкой и гигантом уйдём?

Охотник скрипнул зубами – посмотрел на коня, потом назад, откуда приехали. В его глазах боролись страх загнанного зверя и опыт человека, прожившего жизнь в лесу.

– Полторы лиги… – прохрипел усатый, не сбавляя хода, но и кнут больше не поднимал. – До Трех Пальцев, до развилки – всего полторы лиги, Кай. Там свернём направо, в холмы. Там тропа дрянная, всё равно шагом пойдём.

Охотник повернулся – увидел на лице мольбу, смешанную с упрямством.

– Давай дотянем, а? Нельзя нам здесь тормозить. Тракт – он как ладонь – просматривается. Если сзади кто есть – увидят. А в холмах… там спрячемся.

Я посмотрел на спину Черныша, от которой валил пар. Полторы лиги по хорошей дороге – минут двадцать, если гнать. Двадцать минут пытки для животного. Но логика Брока была железной – тракт опасен, останавливаться или ползти шагом – значит подставиться. Стратегически усатый прав: лучше рискнуть, чем потерять всё, но от этого на душе стало гадко.

– Потерпит, Зверюга, – пробормотал Брок, словно уговаривая себя. – Он крепкий, северный. Потерпит…

Я промолчал – выбора не было. Подавшись вперёд, перевесился через передок повозки и положил ладонь на круп коня. Шерсть была мокрой и горячей, как печка – под пальцами подрагивали мышцы.

– Держись, брат, – шепнул тихо. – Немного осталось.

Черныш прянул ухом, кося налитым кровью глазом, и, всхрапнув, продолжил бег в ночи, отбивая копытами ритм. Я отвернулся и посмотрел назад – тракт пуст и тёмен.

Отвернулся и вновь уставился на уши лошади.

– Брок, – спросил ровно. – Этот парень… Томас. Он и вправду побежит? У него кишка не тонка?

Охотник помолчал, сплюнул сквозь зубы в темноту.

– Сосунок он, – бросил мужик пренебрежительно, но без уверенности. – Видал я таких. Петушатся, перья распускают, пока на сапогах глянец, а как до дела дойдёт – в штаны наложат. Он до тракта добежит, в темноту поглядит, вой ветра послушает… да и вернётся в тёплую казарму, придумывать оправдания.

Усатый почесал небритый подбородок рукоятью кнута, хмурясь.

– Но есть одно «но», Кай. Дурак с амбициями – зверь похлеще подранка. Если ему вожжа под хвост попала доказать, что он не тряпка… может и до заставы допереть на одной злости. Так что гадать тут – дело гиблое.

– Значит, риск есть, – подытожил я.

– Риск есть всегда, пока дышим, – философски буркнул усатый. – Но знать наверняка не можем, а раз не знаем – лучше считать, что погоня уже дышит в затылок.

Неопределённость пугала больше, чем явный враг. Когда видишь огонь – знаешь, как тушить. Когда пахнет дымом, но не знаешь откуда – жди беды. Потёр лицо, пытаясь согнать усталость.

Брок скосил глаза.

– Эй, малой, – голос охотника смягчился. – Ты б прилёг, а? На тебе ж лица нет. Одни скулы да глаза, как у мертвеца. Я дорогу знаю, до развилки сам справлюсь.

– Не могу, – качнул головой. – Не засну. Голова гудит, будто в колокол ударили.

Кивнул назад, откуда доносился раскатистый храп, перекрывающий даже грохот колёс.

– Вот кому завидую – Ульф счастливчик. Хоть мир рухни – он выспится.

– Это да, – усмехнулся Брок. – Простая душа, крепкий сон. А ты, значит, думы думаешь?

– Вроде того.

Поглубже закутался в воротник, прячась от ледяного ветра. Тело ныло, требуя покоя, но мозг продолжал прокручивать варианты – и всё же, предложение Брока, его грубая забота, согрели не хуже глотка спиртного.

– Спасибо, Брок, – тихо сказал я. – За всё. Что не бросил, что вытаскиваешь.

Охотник вдруг стушевался – ёрзал на скамье, дёргал плечом, будто куртка стала мала.

– Да чего там… – проворчал, глядя между ушей коня. – Ты мне это, брось благодарить. Я, по чести говоря, сам накосячил. С той толстухой…

Он замолчал, подбирая слова – было видно, как тяжело даётся признание. Для такого человека признать ошибку – всё равно что вырвать зуб без клещей.

– Язык мой – враг мой, – глухо произнёс Брок. – Каспар, бес старый, подливал, а меня и понесло. Не оправдываюсь, Кай. Просто… накрыло меня вчера.

Тон голоса изменился – исчезла бравада, осталась оголённая боль.

– Йорна вспоминали, – прошептал мужик. – Он ведь мне… он мне как брат был. Нет, даже больше. Как старший брат, которого у меня никогда не было, понимаешь? А ведь он помоложе меня даже был, вот такие дела. Вот что значит – глыба.

Брок сжал вожжи.

– Он меня терпеть не мог, – продолжил, глядя перед собой. – За пьянки мои, за язык этот поганый, за то, что вечно в истории влипал. Ворчал, ругал… Но никогда не бросал. Видит Дух, он своих не сдавал. За каждого из нас готов был глотку перегрызть кому угодно – хоть твари глубинной, хоть самому Барону.

Повозка подпрыгнула, но Брок не заметил – казалось, усатый говорит не со мной, а с призраком, что стоит у него за плечом.

– Такие люди… должны жить, парень. Они – как сталь высшей пробы, а такие, как я – ржавчина. Шлак.

В голосе прорезалась дрожь.

– Почему он сдох там, в этой яме, спасая всех? А я, пьяница и трепло, еду здесь, дышу, небо вижу? Где, мать её, справедливость?

Охотник замолчал, тяжело дыша. Тишину нарушал только мерный стук копыт и свист ветра.

Я смотрел на сгорбленный профиль Брокка и ничего не говорил. Слова утешения – «он герой», «так было нужно», «он выбрал свой путь» – прозвучали бы деланно. Я знал это чувство вины выжившего – оно жгло, когда просыпался после пожаров, где не успел, не добежал, не вытащил. Подвинулся чуть ближе, чтоб как-то поддержать, напомнить, что усатый не один в этой темноте.

– Мы оба накосячили, Брок, – сказал я. – Ты – языком в таверне, я – с девчонкой. Считай, мы квиты.

Охотник хмыкнул, втянул носом холодный воздух и расслабил плечи.

– Квиты так квиты, – буркнул мне с облегчением. – Ну, раз так… тогда едем дальше. Нечего сопли морозить.

Охотник поёрзал, устраиваясь удобнее, и, словно отгоняя мрачные мысли, заговорил бодрее, с мечтательной нотой, что бывают у бродяг при мысли о ночлеге:

– Вот доберёмся до Вольных Городов, малой… Там-то и заживём – ты моря не видел никогда. Вода до края мира, синяя, как платье баронессы. И тепло – кости не ломит. Вино дешёвое, сладкое…

Брок мечтательно причмокнул, и я невольно усмехнулся. В ледяном аду мысли о южном солнце казались приятной сказкой.

– А девки там… – Охотник хитро покосился, и в темноте блеснул огонек – любимая тема усатого, сколько раз уже говорили юге, и каждый раз одно и тоже. Но я всё-таки слушал, улыбаясь. – Ох и девки там, Кай! Черноглазые, смуглые, хохочут звонко. Вот там развернёшься – найдёшь себе молоденькую кралю, с косой до самой… кхм, до самого пояса. Не то что эти наши северные ледышки, которым только рыбу чистить.

– А ты, я так понимаю, пойдёшь по другому профилю? – парировал, чувствуя, как отступает напряжение. – Будешь искать себе толстушку-трактирщицу? Тебе ж, похоже, такие по душе – чтоб и накормила, и налила, и скалкой приголубила, если что.

Брок замер на секунду, переваривая слова, а потом расхохотался от души.

– Ах ты ж паршивец! – прокаркал тот сквозь смех, хлопая себя по колену. – Подловил, бес! Подловил! Ну, грешен, люблю я, когда баба – это баба, а не жердь сушёная! Чтоб было за что ухватиться!

Мы рассмеялись вместе – этот смех был нужен нам как воздух. Даже Ульф в повозке перестал храпеть и что-то довольно пробормотал во сне, будто почуял, что «свои» повеселели.

Но веселье длилось недолго – дорога и усталость брали своё. Прошло полчаса, а развилки небыло. Тьма стала плотнее, предвещая самый глухой предутренний час.

Минут только через пятнадцать тракт, петлявший меж холмов, вывел к странному месту. Впереди, на перекрёстке, чернели три огромные плиты, торчащие из земли под наклоном.

– «Три Пальца», – хрипло объявил Брок.

Левая дорога – широкая и ухоженная, вымощенная камнем – уходила вдаль, где мигали огни заставы. Правая дорога мало заметна – узкая просека, ныряющая в чащу ельника. Оттуда веяло сыростью и мраком.

– Приехали, – сказал Брок и натянул поводья.

Черныш остановился, расставив ноги, чтобы не упасть. Тяжёлый мерин опустил голову до земли – бока ходуном ходили. Шумное дыхание вырывалось из ноздрей облаками пара, оседая инеем на морде. Видел, как под шкурой дрожат крупные мышцы.

– Всё, – констатировал охотник, сплёвывая. – Загнали Зверюгу – дальше не потянет, хоть режь.

Я спрыгнул с козел, чувствуя, как по затекшим ногам колют иглами. Подошёл к морде коня, погладил мокрый нос – конь не отреагировал.

– Надо уходить с тракта, – сказал я, оглядываясь на далёкие огни заставы.

– Твоя правда, – кивнул охотник, слезая следом и разминая спину. – Вон туда, направо. Там версты через полторы будет старая лесовозная стоянка. Кострище там было, помню – укроемся.

Мужик перехватил уздцы и потянул коня.

– Ну, давай, родной, ещё чуток. Совсем немного, а там овёс и отдых.

Черныш с натугой оторвал копыто от земли, повозка скрипнула и свернула с камня в жидкое месиво лесной дороги. Колёса тут же увязли, ход стал тяжёлым. Холод лесной чащи навалился, пробираясь под одежду.

– Я помогу с лагерем, – сказал, идя рядом с повозкой и толкая борт плечом, чтобы помочь коню на ухабе.

Брок глянул удивлённо, вскинул бровь, но кивнул с одобрением.

– Добро, Мастер – вместе управимся. Негоже тебе на шее сидеть, коли руки есть.

Через пятнадцать минут лес расступился, открывая небольшую поляну, укрытую от ветра огромным дубом.

– Добрались, – выдохнул Брок.

Маленький костёр трещал, облизывая сухие ветки – развели его в углублении, прикрытым поваленным дубом, так что со стороны тропы свет был невидим. Оранжевые отблески плясали на коре, выхватывая из темноты морду жующего Черныша и очертания повозки, где под грудой тряпья спал Ульф.

В низине не было ветра, только холод, пахнущий прелой хвоей и мокрой землёй. Брок сидел на бревне, вытянув ноги к огню, и хмуро ковырял палкой угли.

– Эх, дурья башка, – вдруг буркнул усатый, обращаясь к себе. – Надо было у толстухи трав выпросить. Синецвета горсть или хоть корешок жень-травы завалящий…

Сплюнул в огонь, наблюдая, как шипит слюна.

– Пригодилось бы в дороге – от лихорадки, от заразы всякой. А то едем, как голые в крапиву.

Я промолчал, глядя на пляшущие языки пламени и усмехнулся над собой. Потратил день на то, чтобы придумать решение для чужой проблемы, заботился об одежде для Ульфа, спасении деревни от гнева столицы, а о себе не подумал ни разу. Проф деформация: спасатель всегда ест последним и спит меньше всех – этот альтруизм может стоить мне жизни. Тело ныло от тупой боли.

– Слушай, малой… – Брок перестал ковырять костёр и поднял взгляд. – Ты мне скажи начистоту. Что там с твоими каналами?

Я напрягся, но отводить взгляд не стал.

– Я ж не слепой, – продолжил охотник, понизив голос. – Вижу, ты не практикуешь. Стоим лагерем, самое время «подышать», Ци погонять, а ты сидишь, как истукан. Что алхимик-то сказал, когда ты в замке был? Совсем дело дрянь?

Врать смысла нет – Брок не дурак.

– Ориан осматривал меня, – ответил тихо. – Сказал, что повреждения критические. Каналы порваны на две трети, и он не знает, восстановятся ли они вообще. Сказал, что никогда не видел, чтобы кто-то выжил с таким фаршем внутри.

Я не стал упоминать Систему и её проценты. Брок присвистнул – снял шапку, пятернёй взъерошил седые волосы и вновь нахлобучил на глаза.

– Две трети… – повторил эхом. – Это ж считай калека.

– Вроде того.

Повисла тишина – треск сучка в костре прозвучал как выстрел. В какой-то момент Брок поглядел на меня.

– Знаешь, – задумчиво протянул охотник. – У меня такого, конечно, не было. Но был момент, когда я застрял. Крепко застрял.

Он подбросил ветку в огонь.

– Восемь лет, парень. Восемь проклятых лет сидел на пятой ступени. Упёрся рогом в барьер шестой, как баран в новые ворота.

Я поднял голову, слушая внимательнее.

– Чего только не делал, – усмехнулся Брок, но глаза оставались серьёзными. – Покупал у шарлатанов эликсиры, жрал какие-то коренья, медитировал до кровавых соплей, изнурял себя тренировками. Думал: «Вот ещё чуть-чуть поднажму, проломлю эту стену силой». А стена стояла и только крепче становилась. Я злился, пил, снова пробовал… и снова падал.