Текст книги "Системный Кузнец VIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Я шёл по западной окраине, следуя указаниям Инги. Дома стояли реже, уступая место огородам и покосившимся сараям, а воздух всё больше наполнялся запахом сырости и прелой древесины. Нужный дом нашёл без труда – его выдавала гора почерневшей от дождей стружки у забора. Калитка висела на одной петле и жалобно скрипнула. Я шагнул во двор, где царило запустение – поленница свалена как попало, верстак под навесом завален хламом.

Внутри плотницкой мастерской было темно. Сквозь маленькие дыры в крыше пробивались лучи солнца, но даже они не могли разогнать полумрак. В нос ударил запах мокрого дерева, плесени и застарелых опилок.

– Есть кто живой? – окликнул, оглядываясь.

Тишина. Только жужжание мухи, бьющейся о мутное стекло, да ритмичный звук капели в углу.

Прошёл вглубь, ступая по полу, усыпанному стружкой, которую не выметали очень долго. Взгляд невольно цеплялся за детали, и от увиденного становилось тоскливо. Рубанок с треснувшей рукояткой валялся на полу, лезвием в грязь. Пила с выщербленными зубьями висела на гвозде, покрываясь ржавчиной. Долото со сбитым бойком лежало на верстаке.

Вспомнилась мастерская Свена: идеальный порядок, каждый инструмент на своём месте, вычищен, смазан, заточен – а тут царил хаос.

В углу, под протекающим потолком, свалены доски. Подошёл ближе и прищурился.

– Ну-ка…

Провёл рукой по дереву. Системный анализ не требовался – пальцы почувствовали фактуру. Вот эти две – сосна, совсем свежая, сырая, такую в дело пускать нельзя, поведёт винтом через неделю. А вот под ними…

Потянул на себя тяжёлую доску. Старый дуб и вроде бы сухой, с краю пара трещин, но середина крепкая – то, что нужно.

Взгляд скользнул к ящику с гвоздями. Зачерпнул горсть и поморщился – кривые шляпки сбиты набок, некоторые с коррозией, видно – ковал тот, у кого руки не держали молот, или ученик, которому наплевать на результат.

– Эй! – крикнул громче, чувствуя нарастающее раздражение. – Мастер!

Напрягся, сканируя пространство. Где хозяин? Если он так плох, как говорила Инга, может, проще забрать доски, оставить деньги на верстаке и уйти? Скрипнула внутренняя дверь, ведущая, видимо, в жилую часть дома – в проёме показался сгорбленный силуэт.

– И кого это нелёгкая принесла? – раздался скрипучий голос. – Орут, будто пожар…

В полосу света шагнул старик – на вид лет сто. Лицо с глубокими морщинами, левая щека с бородавкой, похожей на гриб, поросший седыми волосками. Глаза старика были мутными, с красными прожилками – щурился, пытаясь разглядеть меня в полумраке. Старик, опираясь рукой о косяк, тяжело дышал, каждое движение давалось с трудом.

– Я – Арн, – представился вежливо, но твёрдо. – Беженец с севера. Проездом здесь.

Плотник Мартин смерил меня недоверчивым взглядом.

– Арн… – прошамкал старик. – Ишь, понаехали… Ходят тут всякие, топчут… Чего надобно-то? Работы нет, денег нет, милостыню не подаю.

Старик закашлялся с присвистом, вытирая губы ладонью, на которой суставы распухли от артрита, напоминая узлы.

– Не милостыню. Купить хочу – доски нужны и гвозди.

Мартин замер, перестал кашлять и подошёл ближе, шаркая башмаками по опилкам. Встал вплотную, заглядывая в лицо – пахнуло кислым вином и старостью.

– Доски? – переспросил подозрительно. – А нахрена тебе доски, мил человек? Ты что, плотничаешь? Хлеб у меня отбивать пришёл?

Я вздохнул. Начинается.

– Не плотничаю, – ответил спокойно. – У меня повозка в пути пострадала. Нужно дно подлатать, да борт укрепить. Дело нехитрое, сам справлюсь, лишь бы материал был.

Мартин сузил глаза, в глубине зрачков мелькнула обида.

– Сам справишься, говоришь? – проворчал тот, ковыляя к верстаку и смахивая с него какую-то ветошь. – Ишь ты, быстрый какой. А я на что? Я мастер здешний. За серебряный всё тебе сделаю – и дно, и борт, и колесо, ежели скрипит.

Я скосил глаза на стул, стоявший у стены – перевернутый. Видимо, последняя работа мастера: ножки разной длины, спинка перекошена, сиденье грубо остругано. Если доверю ему свой тайник, то получу не скрытый ларец, а гроб для мышей, который развалится на первом же ухабе. К тому же, руки у него тряслись даже сейчас, когда он просто стоял.

– Спасибо, отец, – сказал мягко, но непреклонно. – Только времени у меня нет ждать. Мне бы сейчас деревяшки взять, да поехать. Я заплачу, не обижу.

Старик фыркнул, отворачиваясь.

– Не веришь старому, значит… – пробурчал с горечью. – Ну и ладно, пёс с тобой. Все вы нынче такие – «времени нет», «сам справлюсь»… Никто мастеру работу давать не хочет.

Плотник махнул рукой на кучу досок, где я присмотрел дуб.

– Бери, коли надо. Всё одно гниёт без дела.

Я подошёл к куче, вытаскивая приглянувшиеся плашки.

– А подмастерье где же? – спросил, чтобы хоть как-то сгладить неловкость. – Тяжело ведь одному хозяйство вести.

Вопрос попал в точку, но совсем не так, как рассчитывал. Мартин выпрямился, насколько позволяла сгорбленная спина, и стукнул кулаком по верстаку – инструменты звякнули.

– Подмастерье⁈ – взвился старик, в голосе прорезалась тоска. – А нету! Сбег, паршивец! Все они бегут!

Он ткнул пальцем куда-то в сторону.

– В алхимики все хотят! С колбами да травками возиться, в халатах ходить! А руками работать – это ж западло нынче! Грязно им, видите ли! Стружка им колется!

Вспомнил Лизу с горящими глазами и мечтами об Академии. Значит, это не просто девичьи грёзы, а болезнь этого места.

– Кузнец наш, Йонас, и тот еле дышит, – продолжал ворчать Мартин. – Гвозди вон – кривые, потому как руки у него молот уже не держат, а учеников нет. Помрём мы, и кто в этой дыре гвоздь забьёт? Алхимик своим пестиком?

Он сплюнул на пол.

– Гиблое место. Тьфу.

Стало даже жаль его – трагедия человека, который видит, как дело жизни превращается в прах, и некому подхватить знамя. В Оплоте Свен воспитывал нескольких молодых ребят, там была преемственность, а тут, похоже, пустота. Но жалость – плохой советчик для беглеца.

Я молча отобрал дубовые доски, пару брусков поменьше и набрал горсть гвоздей, выбирая те, что попрямее.

– Сколько? – спросил коротко.

Мартин окинул выбор мутным взглядом.

– Тридцать медяков давай, – буркнул без интереса. – Дуб хороший, старый – ещё дед мой сушил такой, а я продолжил.

Достал из кармана сорок медяков – мелочь, заготовленную заранее, чтобы не светить серебром или, упаси Духи, золотом. Высыпал монеты на верстак.

– Спасибо, мастер Мартин, – сказал, забирая доски под мышку. – Держись. Хорошее дерево всегда в цене будет. А ещё, тут не тридцать, а сорок медяков, одолжишь пилу на пару часов, а? Монеты все в любом случае тебе, а пила – это так, услуга, не больше.

Старик поглядел на меня внимательно, нахмурился, шмыгнул носом и затем махнул рукой. Не глядя на меня, сгребал монеты дрожащими пальцами, пересчитывая.

– Бери пилу – вон та, что поострее, под столом лежит, а та, что висит на гвозде – тупая как моя память. Иди уж, Арн. Да дверь прикрой, дует…

Схватил пилу и вышел на улицу.

Яркое солнце после сумрака мастерской ударило по глазам. Вдохнул полной грудью. Под мышкой нёс материал для безопасности своего будущего. Пора браться за дело.

Солнце жарило немилосердно – пока добрался до таверны, спина под тулупом взмокла, а рубаха прилипла к телу. Странный мир: в неделе к северу отсюда – люди укутываются в меха, проклиная ледяной ветер, а в Срединных Землях будто весна пришла.

Скинул тулуп, перекинул через плечо и, стараясь не привлекать внимания редких прохожих, свернул на задний двор «Трёх Листов», где в тени орешника и покосившегося навеса стояла наша повозка. Место укромное, скрытое от глаз посторонних стеной таверны и поленницей.

Черныш встретил тихим ржанием, скосил глаз и ткнулся губой в ладонь.

– Знаю, брат, знаю, – прошептал, чувствуя вину.

Конь голоден. Порылся в мешках – на дне одного из них нашлись остатки овса. Высыпал всё до последнего зёрнышка в торбу и надел на морду.

– Ешь. Куплю ещё вдоволь, обещаю.

Список расходов рос: провизия, фураж, одежда… Но деньги были. Проблема в том, что денег слишком много – пятьсот пятьдесят серебряных – приговор, если патруль решит перетряхнуть вещи. Обошёл повозку, оглядывая деревянный кузов. Старая колымага выглядела жалко, но балки основания казались крепкими. Доски и гвозди полетели на сухую траву, следом из повозки извлёк инструмент, который удалось спасти Ульфу: молоток, стамеску и клещи. Также вытащил нож и положил рядом пилу. Работа началась.

Первым делом забрался внутрь кузова и, отодвинув ворох сена в углу, поддел ножом доски настила. Гвозди скрипели и сопротивлялись, но старое дерево подгнило вокруг шляпок, так что через пять минут я снял три половицы, открыв доступ к скелету повозки – поперечным лагам.

– Отлично, – выдохнул, вытирая пот со лба.

Пространство между лагами – идеальный тайник, оставалось сделать для него дно. Взял купленную доску, примерил, чиркнул ножом отметку. Пилой аккуратно отпилил необходимое.

Когда начал подгонять дерево, накрыло странное ощущение. В последние месяцы руки привыкли к металлу – к яростному сопротивлению, к необходимости убивать форму огнём и ударами, чтобы создать новую. Металл кричал, звенел и обжигал – требовал силы и доминирования.

Дерево было другим – оно уступало, было тёплым, живым и податливым. Нож шёл по волокнам с тихим шорохом. В нос ударил запах дубильных веществ, смешанный с ароматом смолы – запах перенёс в ту жизнь, которой больше не существовало.

*…Отец стоит на веранде дачи, в выцветшей майке, и держит в рубанок. Мне лет десять, я кручусь рядом. Вокруг пахнет нагретой сосной и лаком. «Не дави, Димка, – говорит отец, накрывая детскую ладонь своей огромной. – Чувствуй, куда ворс идёт…»

Отца давно нет, и того Димы нет, но руки помнили. Ларец выходил простым, но надёжным. Я собрал плоский короб без крышки – дно и невысокие бортики. Гвозди Мартина оказались дрянью, гнулись при каждом втором ударе. Пришлось проявить терпение, выпрямлять, работать аккуратнее. Готовый короб закрепил снизу к балкам повозки – получился второй пол, скрытый в глубине конструкции.

Взял поясной кошель, развязал шнурок и высыпал содержимое в тайник. Золото блеснуло в тени, ложась на дно, серебро последовало за ними, сверху бросил моток тряпья, чтобы монеты не звенели на ухабах. Попробовал провести повозку пару метров – отлично, монеты не звенели, было тихо и, кажется, незаметно. Взял себе пять серебрянных в кошель на всяческие расходы, затем вернул на место родные доски пола. Прибил гвоздями небрежно, чтобы не было видно свежего вмешательства, и забросал сеном.

Отошёл на шаг, оглядывая работу.

– Ну как? – спросил сам у себя.

Внешне ничего не изменилось – грязный, засыпанный соломой пол старой телеги. Даже если стражники ткнут пикой или откинут сено, увидят просто доски. Чтобы найти золото, придётся ломать пол.

Не бог весть что, без всякой магии и рун, но Свен бы одобрил точно. Улыбнулся этой мысли.

Вытер испачканные руки о штаны. Повернулся, чтобы забрать инструмент, и краем глаза заметил движение – со стороны улицы к таверне шла Лиза. Свет солнца путался в каштановых волосах, придавая тем оттенок бронзы. Шла быстро, почти бежала, прижимая к груди тюк с вещами – лицо сияло восторгом и волнением. Я невольно напрягся.

Заметив меня, девушка просияла ещё ярче, словно нашла клад.

– Кай! – звонко крикнула через весь двор.

Я вздрогнул, как от удара хлыстом. Метнулся взглядом по сторонам – к счастью, двор пуст, но от этого не стало спокойнее. Шагнул ей навстречу, на ходу натягивая маску Арна.

– Тихо! – шикнул я, в два шага преодолевая расстояние между нами.

Схватил за локоть, чтобы привести в чувство. Девушка ойкнула, выронив из охапки шерстяную шапку – в глазах мелькнул испуг.

– Ты с ума сошла? – прошептал зло, наклоняясь к её лицу. – Какого демона ты орёшь это имя на весь двор? Ты думаешь, я от скуки прячусь?

Лиза замерла, втянув голову в плечи. Румянец на щеках сменился бледностью, губы дрогнули.

– Прости… – выдохнула едва слышно. – Я просто… обрадовалась. Я забыла.

– Арн, – отчеканил я, отпуская руку и отступая на шаг. – Меня зовут Арн – заруби это себе на носу, Лиза, или выжги на лбу, если память подводит – одна такая ошибка может стоить жизни нам всем.

Девушка торопливо закивала, прижимая к груди тюк с одеждой.

– Арн. Да. Я поняла – больше не повторится.

Я выдохнул, гася вспышку гнева. Злиться на неё бессмысленно – она не понимала правил игры, в которую ввязалась.

– Что принесла? – спросил уже спокойнее, кивнув на сверток.

Лиза шмыгнула носом, перевела дух и, стараясь вернуть уверенность, начала выкладывать вещи на край телеги.

– Вот, – голос ещё подрагивал. – Я была у Эльзы Кривошеи – это наша ткачиха, живёт у ручья. Старуха ворчливая, но шерсть чешет на совесть.

Девушка развернула первую вещь – огромный кафтан, крашеный в бурый цвет.

– Это для твоего… друга. Того, большого, – пояснила Лиза. – На такую гору в деревне ничего готового не найти, но Эльза вспомнила, что вязала это для кузнеца Йонаса, когда тот был моложе и здоровее.

Я пощупал вещь – Ульфу в самый раз.

– Годится, – кивнул.

– А это для тебя, – Лиза протянула куртку из плотного сукна серого цвета. – Не такая тёплая, как тулуп, но Эльза говорит, она дышит, и поддоспешник под неё надеть можно, если нужно.

Приложил куртку к плечам – просто, неброско и удобно. В такой одежде сольюсь с любой толпой – хоть в порту, хоть на рынке.

– И рубахи, – выложила стопку льняного белья. – Три штуки, и штаны, а для усатого дядьки – жилетка стёганая, чтоб спину не продуло.

– Сколько старуха хочет? – спросил, прикидывая.

Лиза мотнула головой.

– Эльза сказала – сначала примерьте. Если что не подойдет или жать будет – верну. Она денег вперед не берет, говорит: «Худая слава впереди бежит, а добрая – с деньгами приходит». Потом расплатитесь, выйдет недорого.

– Спасибо, – искренне сказал, глядя в глаза. – Ты очень помогла, Лиза. Правда. Без этой тряпки мы бы светились на тракте, как маяки.

Девушка слабо улыбнулась, довольная похвалой, но уходить не спешила.

Солнце коснулось горизонта, и тени во дворе стали длинными и густыми. Где-то залаяла собака, скрипнула ставня. Дело сделано: тайник готов, одежда добыта – оставалось дождаться утра и исчезнуть.

Я потянулся за вещами, но заметил, что Лиза не сводит с меня глаз – стоит, теребя край передника, переминаясь с ноги на ногу. Во взгляде что-то такое, от чего захотелось немедленно проверить, хорошо ли смазаны оси у телеги. Смесь надежды, тоски и наивного обожания.

– Ты… – начала она и осеклась.

– Что? – спросил, стараясь говорить ровно.

Лиза опустила глаза, рассматривая носки своих башмаков, выпачканных в грязи.

– Ты ведь скоро уедешь, да? – тихо спросила девушка. – Может, даже завтра?

– Может, и завтра, – не стал врать я. – Нам нельзя задерживаться – дорога не ждёт.

Она вскинула голову – глаза казались огромными и тёмными.

– А если… – голос дрогнул, но тут же окреп, наливаясь решимостью. – Арн, послушай. Может, не надо?

Я замер с курткой в руках.

– О чём ты?

– Зачем тебе бежать? – заговорила быстро и страстно, делая шаг ко мне. – Здесь тихо. У нас край глухой, спокойный. Мать… она ворчит иногда, но она очень добрая. Ты ей понравился – я видела, и руки у тебя золотые – вон как с деревом управляешься!

Кивнула на свежие опилки у колеса.

– Ты мог бы остаться хоть ненадолго. Переждать. Мы бы… я бы…

Лиза не договорила, но смысл повис в воздухе. Смотрел на её грязный передник, на выбившуюся прядь волос, на веснушки, что она прятала от солнца. Передо мной стояла девчонка, которая начиталась сказок – видела во мне героя, таинственного «Мастера», рыцаря в сияющих доспехах, который временно переоделся в лохмотья.

Она влюбилась в этот образ, в приключение, которое я принес в её скучную жизнь.

– Лиза, – сказал мягко, чувствуя себя столетним стариком. – Я не могу.

Свет в глазах дрогнул, но не погас.

– Почему? – упрямо спросила девушка. – Ты боишься? Мы спрячем тебя! У нас есть погреб, есть чердак…

– Дело не в страхе, – перебил я. – Это… не моё место.

Подошел к ней ближе, глядя сверху вниз серьёзно.

– Посмотри на меня. Я приношу беду, Лиза. Мне нет здесь места. Я ищу его, но пока не нашёл. И со мной просто опасно.

Она закусила губу, в глазах заблестели слёзы.

– Но я не хочу, чтобы ты уезжал! – прозвучало по-детски обиженно.

– Я должен ехать, – сказал сухо, отстраняясь. – У меня есть цель, и она не здесь. Но помню наш уговор – не забыл про твою просьбу.

Попытался перевести разговор в деловое русло, ухватиться за прагматику.

– Я решу проблему с Медной Ивой, – пообещал твёрдо. – Напишу всё, что нужно: состав, температуру, как сделать нож. Оставлю свиток. Твоя мать и деревня будут спасены от гнева столицы – сдержу слово.

Лиза смотрела на меня, обида сменялась горьким разочарованием.

– Ты… – прошептала девушка, по щеке скатилась слеза.

– Это лучшее, что я могу сделать, – кивнул. – Хороший нож дорого стоит.

– Дурак! – вдруг выкрикнула та, голос сорвался на визг.

Я отшатнулся от неожиданности.

– Да при чем тут дерево⁈ – закричала она, топнув ногой. – Плевать мне на эту иву! И на ножи! И на столичных!

Слёзы хлынули потоком, размазывая пыль по щекам.

– Я думала… я думала, ты другой! А ты… ты просто…

Лиза не нашла слов, махнула рукой, всхлипнула и, резко развернувшись, побежала прочь. Её фигура исчезла за углом таверны – донёсся быстрый топот ног и звук хлопнувшей двери.

Остался стоять у телеги, сжимая в руках серую куртку. Внутри скребли кошки – чувство, словно пнул котёнка, который пришёл ластиться, но холодный разум говорил, что я всё сделал правильно.

Глава 4

«Вот и поговорили», – пронеслось в голове.

Внутри должно было что-то ёкнуть – совесть, жалость или стыд – тот набор, что мучает нормальных людей, когда те доводят девчонок до слёз, но внутри было тихо. Ресурс эмпатии выгорел в битве с Матерью Глубин.

Что мне слёзы шестнадцатилетней дурочки, влюбившейся в придуманный образ героя? Я видел, как люди каменеют заживо, чувствовал, как рвутся энергетические каналы. Остался только холодный расчёт и усталость, въевшаяся в кости.

Подошёл к повозке. Кафтан для Ульфа, жилетка, куртка, стопка белья – всё отправилось вглубь, подальше от чужих глаз. Сверху набросал соломы, прихлопнул ладонью, проверяя: не видно ли? С одеждой лучше в таверне не светиться.

Одел тулуп – после захода солнца воздух начал остывать. Развернулся к таверне – окна первого этажа уже светились жёлтым светом, доносился гул голосов, звяканье посуды и грубый смех. Жизнь шла своим чередом – люди ели, пили, травили байки, не подозревая, что ещё неделю назад их мир висел на волоске.

Толкнул дверь. Пахнуло жареным мясом, эля и человеческим потом, смешанным с травами. Народу прибавилось: за столами сидели местные мужики с обветренными лицами, в углу о чём-то спорили двое торговцев, размахивая руками. Я остановился на пороге, осматривая помещение.

Инга была за стойкой. Женщина не улыбалась – обычно румяное лицо хозяйки казалось серым и озабоченным. Она ожесточённо протирала кружку, глядя в пустоту, но стоило войти – её взгляд метнулся ко мне, а затем скользнул вверх, к лестнице, ведущей в жилые комнаты. Материнское чутьё – штука посильнее любой Системы. Инга не задала вопроса, не бросилась с обвинениями, но в глазах застыла тревога, будто понимала, что случилось что-то плохое, но боялась узнать правду.

В дальнем углу, подальше от шумной компании, сидели мои. Брок выглядел так, будто его пережевали и выплюнули, но аппетит при этом сохранил – перед ним стояла внушительная тарелка с обглоданными рёбрами. Охотник держал кружку обеими руками, уставившись в жидкость – вид помятый: под глазами мешки, усы в жиру, плечи опущены.

Рядом, занимая половину лавки, сидел Ульф – гигант сосредоточенно работал ложкой, отправляя в рот кашу с такой скоростью, будто это была последняя еда в жизни. Детина был спокоен, как скала. «Кай хороший, каша вкусная» – мир Ульфа прост и понятен.

Я прошёл через зал, лавируя между столамии подошёл к их углу. Ульф поднял голову, расплылся в улыбке, перемазанной маслом, и промычал что-то приветственное. Брок лишь скосил глаза – красные, как у кролика.

– Как здоровье, дядюшка Горн? – спросил негромко.

Охотник скривился и отставил кружку.

– Жить буду, – буркнул хрипло. – Хотя с утра казалось, что лучше б сдох. Голова трещит, будто по ней твой великан кувалдой приложил.

Оторвал кусок мяса от последнего ребра и чавкнул – ни тени вины на лице, ни воспоминания о ночных откровениях. Просто старый пьяница, страдающий от похмелья.

Меня подмывало схватить его за грудки и ткнуть носом в стол, высказать всё прямо здесь. Про «Мастера», про артефакты, про язык, который стоило бы отрезать, но сдержался – вокруг были люди.

– Доедай, – сказал сухо. – Через пять минут у повозки. Есть разговор.

Брок замер с куском мяса у рта. Взглянул на меня внимательнее – видимо, что-то в тоне пробилось через похмельную броню. Медленно опустил руку, прожевал, глотнул и коротко кивнул.

– Добро.

Я развернулся и направился к стойке. Инга встрепенулась, отложив полотенце – старалась держать лицо, но уголки губ подрагивали.

– Хозяюшка, – начал деловито, игнорируя напряжение. – Насчёт овса – мне нужно много – мешка три, не меньше. Конь крупный, аппетит хороший. Где бы взять?

Женщина выдохнула, словно рада переключиться на хозяйственные вопросы.

– Есть, парень, есть – у нас тут один мужик на окраине зерном торгует, я ему весточку уже послала, позаботилась – предположила, что лошадь-то не кормленная. Привёз уже. – Мотнула головой в сторону двери в подсобку. – В сенях стоят мешки, и еда в дорогу собрана, как просил.

– Спасибо, – я полез за кошелём. – Сколько?

– Успеется, – отмахнулась Инга, но глаза снова метнулись к лестнице. – Ты бы… ты бы с девочкой поговорил сначала… Чёй-то она вся в слезах убежала? Знамо с тобой беседу вела.

Имя дочери повисло в воздухе. Смотрел на трактирицу, и та поняла – лучше не надо.

– Дела ещё есть, – отрезал мягко, но твёрдо. – Спасибо, Инга. За всё спасибо.

Развернулся и пошёл в прохладу вечера, чувствуя, как спину сверлит материнский взгляд.

Пять минут – время пошло.

Стоял у повозки, прислонившись спиной к борту, и смотрел, как небо на западе наливается сумерками. Черныш в загоне заворочался и фыркнул.

– Знаю, брат, – прошептал я, похлопывая коня по мощной шее. – Спокойная жизнь отменяется – снова дорога.

Внутри кипела досада, но не на Лизу и даже не на судьбу – на себя, что расслабился, позволил бдительности уснуть под тёплым одеялом и сытным ужином. «Одна ночь, – думал, глядя на темнеющий горизонт. – Хватило одной ночи, чтобы провалить легенду к чертям».

Скрипнула задняя дверь таверны. Первым показался Брок – шёл вразвалку, ковыряя в зубах какой-то щепкой – походка слегка неуверенная от похмелья. Следом выплыл Ульф, щурясь от вечерней прохлады, широко улыбался, увидев меня. Ульф был счастлив просто потому, что сыт и видит друга. Брок шёл с видом хозяина жизни, которого незаслуженно обидели головной болью.

Они подошли к повозке. Охотник сплюнул щепку под ноги и вопросительно поднял кустистую бровь:

– Ну? Чего стряслось, что из-за стола выдернул? Только не говори, что ты опять решил какую-нибудь железку ковать.

Молча смотрел на него несколько секунд.

– Ты язык за зубами держать умеешь, дядюшка Горн? – спросил Брока тихо, но улыбка с лица Ульфа сползла, гигант втянул голову в плечи. – Или это умение у тебя отшибает напрочь, стоит только вину попасть в глотку?

Усатый нахмурился искренне и непонимающе.

– Ты о чём, щегол? – прорычал мужик, в голосе прорезались опасные ноты. – Чего морду скривил, как будто я у тебя последний медяк украл?

– О том, что ты вчера ночью рассказал толстушке, – отчеканил я, не отводя взгляда. – Всё рассказал: про меня, про артефакт, про то, как мы тварь убивали в замке.

Повисла тишина – слышно было, как Черныш жуёт сено. Лицо охотника вытянулось, сначала недоумение – тот, кажется, правда не помнил, но потом, видимо, в памяти всплыли обрывки разговора, а в глазах мелькнул испуг, который сменился злостью…

Брок отвёл взгляд, шаркнул сапогом по земле и буркнул:

– Каспар, пёс старый… Это он споил меня, бес. Лил и лил, будто в бочку бездонную. Я ж не железный, Кай! Я человек! Душа горела, Йорна вспоминали…

Мужик не извинился – гордость не позволяла, просто искал виноватых, как делал всегда. Я выдохнул, чувствуя, как злость перегорает, оставляя усталость. Какой смысл орать? Сделанного не воротишь – тайна раскрыта, и теперь наша безопасность зависит от честности трактирщицы и её болтливой дочери. Хлипкий фундамент.

– Ладно, – оборвал его оправдания. – Проехали, но теперь мы здесь под прицелом. Если слухи поползут, а они могут поползти – нам конец.

Развернулся к повозке и выдернул из сена тюк с одеждой, принесённый Лизой.

– Разбирайте.

Ульф первым потянулся к вещам – огромные руки извлекли бурый кафтан.

– Ух ты… – выдохнул гигант. – Большой! Мягкий! Как мишка!

Детина натянул кафтан поверх засаленной рубахи. Одежда села идеально – видимо, тот кузнец Йонас, для которого вязали вещь, тоже был не промах в плечах. Ульф погладил себя по груди и счастливо пророкотал:

– Ульфу нравится. Ульф красивый.

Я невольно усмехнулся – хоть у кого-то всё хорошо.

Брок же принял стёганую жилетку с явным скепсисом. Повертел в руках, понюхал.

– Это что, из бабкиного сундука достали? – проворчал мужик, но всё же скинул прокуренный плащ и нацепил обновку. Жилетка оказалась впору. – М-да. Вид теперь такой, будто я репу на базаре продаю, а не зверей бью.

– В этом и суть, – сказал, надевая суконную куртку. Та легла на плечи удобно, не стесняя движений. – Мы мирные путники – торговцы, беженцы, и выглядим соответственно.

Окинул взглядом наш разношёрстный отряд – выглядели и правда нелепо.

– Завтра на рассвете уезжаем, – бросил, завязывая тесёмки на горле. – Подальше от этого места, пока не поздно.

Брок сплюнул, чертыхнулся сквозь зубы, но спорить не стал.

– Демоновы дети… Только пригрелись – ладно, так и сделаем. Коня накормил, командир?

– Инга достала овёс. Пойду погляжу и поем напоследок – день был длинный.

Мы вернулись в таверну. Зал встретил теплом и возросшим шумом – свечи горели ярче, тени плясали по углам. Я прошёл к стойке, стараясь не смотреть в сторону лестницы, но периферийным зрением продолжал сканировать пространство. Взял у молчаливой Инги миску с кашей, кусок хлеба. Ели машинально – нужно восстановить силы.

Взгляд скользнул по залу и споткнулся. В дальнем углу, в тени, сидел Томас – тот самый молодой стражник. Парень смотрел на меня и улыбался. Улыбка человека, который вытянул козырной туз, когда все думали, что у него пустая рука – торжествующая, неприятная ухмылка. Томас поймал мой взгляд, чуть приподнял кружку в салюте и медленно отпил.

У меня внутри сработала сирена, как в части перед срочным выездом. Инстинкт орал: «Опасность!».

Я медленно опустил ложку, встал и подошёл к стойке. Инга как раз пересчитывала медяки.

– Овёс…? – спросил ровно, не оборачиваясь на угол с Томасом.

– В подсобке стоит, как уже сказала, – кивнула хозяйка. – И припасы в дорогу собрала – все там, уже уезжаете? Грут заберёт?

– Завтра рано поедем. Грут заберёт, да.

Я чуть наклонился к ней.

– Инга, а этот… Томас. Чего он лыбится? Праздник какой?

Женщина подняла глаза, проследила за моим взглядом и пренебрежительно пожала плечами.

– Да кто ж его разберёт, сынка торгашеского… Себе на уме парень – нос задирает, считает, что мы тут все навоз под его сапогами. Может, премию ждёт или письмо из дома. Не бери в голову, Арн. Он безвредный, только спеси много.

«Безвредный», – эхом отозвалось в голове.

Я знал этот тип людей – «безвредные», пока не почувствуют власть, или пока не найдут чужое слабое место.

– Надеюсь, – соврал я. – Инга, у тебя бумага есть? И перо с чернилами? Мне… записи сделать нужно перед дорогой.

Она нырнула под прилавок, порылась там и выставила передо мной потрепанный лист пергамента, гусиное перо и глиняную чернильницу.

– Держи.

– Спасибо.

Я сгрёб письменные принадлежности. Спиной чувствовал липкий взгляд из угла.

Дело пахло керосином.

– Ульф, Брок, – бросил своим, проходя мимо их стола. – Овёс в подсобке – загрузите в повозку.

Не дожидаясь ответа, направился к лестнице. Ступени скрипели под ногами, уводя в темноту второго этажа. Я поднимался, а уши ловили каждый звук позади – будто на автомате, будто предчувствовали неладное.

Стоило скрыться за поворотом лестницы, как услышал шаги сзади – размеренные и осторожные – шаги охотника, идущего за добычей. Считал ступени – три, четыре, пятая скрипнула протяжно, как старая телега.

Шаги за спиной замерли.

Я продолжал подниматься, не ускоряя темпа – моя ладонь была мокрой, усталость, что копилась сутками, никуда не делась.

Коридор второго этажа встретил полумраком. Единственная масляная лампа в конце прохода чадила, отбрасывая тени. В коридоре пахло старым деревом и сушёной лавандой – запах казался приторным. Я дошёл до своей двери – достал ключ и потянулся к замку. Замер, вслушиваясь.

Тишина.

«Паранойя?» – спросил себя. Может, постоялец пошёл отлить и передумал, или ещё что?

Вставил ключ в замок, провернул, толкая дверь внутрь. Дерево поддалось, я зашел внутрь и стал закрывать, когда та упёрлась во что-то или в кого-то – чья-то рука в кожаной перчатке легла на косяк, блокируя. В полумраке блеснули белые зубы.

– Не спеши, путник, – голос прозвучал рядом.

Томас стоял, привалившись плечом к косяку, и выглядел так, будто владел этим коридором, таверной и вообще всем миром. Кожаная кираса поскрипывала, от него пахло вином. Вблизи парнишка казался ещё моложе и противнее – холёный и гладкий. Сын богача, играющий в солдата.

– Чего надо? – спросил сухо у него.

– Разговор есть. – Томас чуть склонил голову, разглядывая меня как диковинную букашку. – Важный.

– Я занят, – отрезал, пытаясь захлопнуть дверь перед носом. – И желания нет слушать пьяный бред.

Надавил сильнее, но Томас не сдвинулся – легко удержал дверь одной рукой, а затем наклонился и прошептал, растягивая гласные:

– Нет желания говорить со мной… Кай?

Мир качнулся – слово, как выстрел в упор. Страх вошел под ребра, но я заставлял себя сохранять хладнокровие. Вся защита, легенда, переодевания и прятки в повозке рассыпались в прах за мгновение. Лиза – маленькая, сентиментальная дура – разболтала всё, стало предельно ясно.

– Заходи, – выдохнул, отступая в темноту комнаты.

Томас хмыкнул, довольный эффектом, и шагнул через порог, по-хозяйски прикрыв дверь.

Я чиркнул огнивом, зажигая единственную свечу на столе – огонёк выхватил убогое убранство: узкую кровать, табурет, нехитрые пожитки. Встал спиной к окну, чтобы моё лицо оставалось в тени, а его было на свету.