Текст книги "Системный Кузнец VIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

«Ты спасатель. Когда нет воды, тушат песком. Когда нет песка – сбивают пламя брезентом. Ищи брезент».

Взгляд заскользил по полкам, заваленным хламом Вальдара. Это не просто беспорядок старого холостяка, а рабочая среда алхимика, понятная только ему одному. Пучки сушёной травы свисали с потолочных балок, как лапы мёртвых птиц. Глиняные горшки, ступки, свитки пергамента, покрытые пылью.

Искал не оружие – тесак и так был при мне, а толку от него против мертвеца чуть. Я искал инструмент.

Мой взгляд зацепился за рабочий стол у окна. Там, среди россыпи каменной крошки и обрезков кожи, стояли два глиняных пузырька. Узнал их по запаху, который пробивался даже сквозь плотные тряпичные пробки – тошнотворный дух прогорклого сала, могильной земли и чего-то химически-едкого.

«Масло Упокоения».

Я шагнул к столу, схватил пузырьки. Один был полон почти до краёв, второй – на треть. В голове щёлкнул затвор. План сложился мгновенно – простой, грубый, но единственно возможный.

«Масло размывает тепловой контур, – лихорадочно соображал я, взвешивая пузырьки в руке. – Оно прячет живое от мёртвого. Черныш – это огромный костёр в ночи: полтонны горячего мяса, разогнанная кровь, пар из ноздрей. Для цзянши он светится ярче, чем маяк, но если смазать его… Если сбить этот жар, размыть силуэт…»

Не знаю, мазал ли кто-то лошадей этой дрянью. Но в нашем деле, когда нет инструкции, работает экстраполяция. Принцип тот же: скрыть тепло.

– Ульф, – повернулся к великану.

Тот ещё стоял у стены, вжимая голову в плечи.

Я сунул ему в руки полупустой пузырёк.

– Мажь, – скомандовал я. – Лицо, шею, руки. Жирно.

Ульф выдернул пробку и тут же сморщил нос, отшатываясь.

– Фу! – выдохнул он. – Ульф не хочет! Это гадость! Пахнет как… как дохлая крыса!

– Знаю, – кивнул ему, откупоривая свой флакон. – Воняет страшно, но надо.

– Зачем? – в голосе великана зазвенели слёзы.

– Чтобы плохие дяди нас не нашли, – я вылил густую, желтоватую жижу на ладонь. – Это… невидимое одеяло, Ульф. Намажешься и станешь как туман – они пройдут мимо.

Ульф шмыгнул носом, глядя на меня с недоверием, но потом кивнул серьёзно и обречённо.

– Невидимое одеяло… – повторил он. – Ульф намажет.

Он начал размазывать масло по щекам с таким видом, словно наносил на кожу яд, но делал это тщательно.

Я быстро растёр масло по своей шее и лицу. Знакомое, мерзкое ощущение – жирная плёнка мгновенно стянула кожу, забивая поры. Запах ударил в нос, вызывая позыв к рвоте, но подавил его. Сейчас эта вонь – запах жизни.

– Жди здесь, – бросил Ульфу, перехватывая тесак поудобнее. – Я быстро.

Снова подошёл к двери.

Второй выход дался тяжелее – каждый шаг к порогу требовал усилия воли.

Открыл дверь и выскользнул наружу.

Площадь встретила той же звенящей пустотой. Туман висел неподвижно, скрадывая углы домов. Холод пробрал до костей, просачиваясь сквозь куртку, но я не обращал внимания. Двигался медленно, перекатываясь с пятки на носок, как учил Брок. Левая нога немного волочилась, но я компенсировал это, перенося вес на правую. Тесак держал низко, готовый ударить снизу вверх, хотя понимал – это больше жест самоуспокоения.

Черныш стоял у коновязи, опустив голову – больше не бился, но мелкая дрожь пробегала по крупу волнами.

Когда подошёл ближе, конь вскинул голову – его ноздри раздулись, втягивая воздух, и он тут же шарахнулся в сторону, натянув повод. Глаза выкатились, показывая белки.

Он узнал мой силуэт, но запах… Для него я теперь пах не хозяином, а смертью и гнилью – тем самым, чего он боялся больше всего.

– Тш-ш-ш… – прошептал, останавливаясь в двух шагах. – Тихо, брат. Это я.

Я медленно протянул руку ладонью вверх без резких движений.

– Это я, дурень. Просто воняю. Свои.

Черныш всхрапнул, переступая копытами. Конь тянулся ко мне и одновременно отстранялся, раздираемый противоречием, но голос узнал. И, возможно, почувствовал под слоем масла знакомое тепло.

Конь позволил подойти. Я положил ладонь на его шею – под жёсткой шерстью мышцы были твёрдыми, как камень, и горячими – он действительно был как печь.

– Потерпи, – шепнул, выливая остатки масла на ладонь. – Сейчас станет противно, но это тебя спасёт.

Я начал втирать масло.

Действовал быстро, выбирая самые горячие зоны. Шея, там, где под тонкой кожей пульсирует ярёмная вена. Грудь – широкий развал мышц, за которым колотится огромное сердце. Внутренняя сторона бёдер.

Масла было мало. Я экономил, размазывая его тонким слоем, стараясь покрыть как можно большую площадь. Черныш вздрагивал от прикосновений холодной жижи, прядал ушами, но стоял смирно, словно понимал – это нужно.

«Не идеально, – думал, чувствуя, как жар животного пробивается сквозь масляную плёнку. – Это как накрыть костёр дырявой тряпкой, но должно сбить контур. Превратит чёткую цель в размытое пятно».

Закончив, вытер жирные руки о штаны.

– Всё, – выдохнул, глядя коню в глаз. – Теперь ты невидимка.

Черныш ткнулся мордой мне в плечо, оставив на куртке влажный след.

Я бросил быстрый взгляд на Холм. Там, в вышине, туман был гуще и темнее. Где-то там сейчас Брок и Вальдар. Может, они уже идут назад. А может…

«Не думать, – одёрнул себя. – Задача выполнена. Уходим».

Развернулся и двинулся обратно к дому – шёл быстрее, почти бежал, стараясь не шуметь, но инстинкт гнал в укрытие. Спину жгло ощущение чужого взгляда, хотя площадь была пуста.

В дверном проёме показалась голова Ульфа. Великан стоял, вжавшись плечом в косяк, и смотрел на меня через щель одним глазом. Увидев, что я иду, он распахнул дверь шире, и на его лице, перемазанном маслом, отразилось такое облегчение, словно я вернулся с того света.

Взбежал на крыльцо. Ноги гудели, сердце колотилось, но в груди разливалось тепло маленькой победы.

Я сделал это – конь защищён.

Шагнул к порогу, поднимая глаза на друга, и открыл рот, чтобы сказать:

– Всё хоро…

Слово застряло в горле, превратившись в сдавленный хрип.

Звук ударил по ушам раньше, чем успел понять, что происходит. Это был не ветер и не скрип дерева, а рык – в нём не было жизни, только механическая злоба.

А следом – стук.

БУМ.

Пауза.

БУМ.

Земля под ногами дрогнула. Ритм был знакомым до тошноты. Две ноги, одновременно вбивающиеся в мёрзлый грунт с силой парового молота.

Мои колени подогнулись сами собой – рефлекс тела, которое помнило этот звук по Холму. Правая рука взметнула тесак в защитную позицию.

За спиной Ульф издал звук, похожий на писк раздавленной мыши, и вжался в дверной косяк, перестав дышать.

Я резко обернулся к площади.

Туман искажал расстояние, глушил эхо. Сначала не понял, откуда идёт угроза – звук метался между домами, обманывая слух. Казалось, они везде.

А потом увидел его – из-за угла крайнего дома слева, разрывая серую дымку, вылетела фигура.

Это был не прыжок человека – тварь катапультировала себя в воздух, пролетая по пять метров за раз. Лохмотья погребальных пелен развевались за спиной, как рваные крылья. Серо-зелёная кожа, натянутая на череп, оскаленная пасть, полная гнилых зубов, и белые, пустые глаза, горящие голодом.

Цзянши.

«Слабый вроде бы, – мгновенно оценил мозг, переключаясь в режим анализа угрозы. – Движения дёрганые, координация нарушена. Один из тех, что сбежали».

Но даже этот «слабый» сейчас был для меня смертным приговором.

Мертвец приземлился на площади, выбив фонтан ледяной крошки, и тут же сгруппировался для нового рывка. Его голова дёрнулась, сканируя пространство.

Он не смотрел на меня, не смотрел на дом Вальдара – его цель была в центре.

Конь, почуяв тварь, рванулся на привязи так, что коновязь затрещала – встал на дыбы, бья передними копытами воздух.

Цзянши издал стрёкот – сухой щелчок зубами, и сорвался с места.

Видел все как в замедленной съёмке – тварь летела к коню. Когтистые лапы вытянуты вперёд, готовые вцепиться в горячую плоть, разорвать артерии, напиться живой Ци.

– Нет… – выдохнул я беззвучно.

Я стоял в пятнадцати метрах с тесаком, который дрожал в руке, с ногами, налитыми свинцом и не мог сделать ничего – физически не успевал. Даже если бы рванул сейчас, просто не добежал бы.

Мог только смотреть, как смерть летит к единственному существу, которое могло нас отсюда вывезти. Мертвец преодолел расстояние в два прыжка, но метров за десять до коня голова цзянши дёрнулась. Тварь словно потеряла цель, белые глаза скользнули по коню и… не зацепились.

Цзянши пролетел мимо и приземлился в метрах семи от крупа лошади, по инерции пропахал когтями землю, споткнулся, чуть не упал, но тут же выровнялся.

Тварь замерла, крутя головой. Ноздри – чёрные провалы, раздувались, втягивая воздух. Она чуяла жизнь, но не могла её локализовать – масло сбило прицел.

Черныш застыл, дрожа всем телом, из его ноздрей вырывались два столба пара, но конь не шевелился, будто инстинкт подсказал ему: замри.

Мертвец издал разочарованный рык, щёлкнул челюстью и, потеряв интерес к пустому месту, сделал новый прыжок вправо – в сторону жилых домов.

Серая тень метнулась за угол соседнего сруба и исчезла из вида.

Я выдохнул. Воздух со свистом вырвался из лёгких – сработало. Черт, сработало – теория оказалась верной, конь жив. В голове на секунду вспыхнула искра торжества – я обманул их.

Но искра погасла быстрее, чем успела разгореться, потому что следом пришла другая мысль.

«Тварь не ушла – она здесь, в деревне. И всё ещё голодна».

Площадь снова была пуста. Тишина вернулась

Я стоял на крыльце, вцепившись в перила, и слушал.

– Кай… – голос Ульфа за спиной дрожал, срываясь на плач. – Кай, иди сюда… Пожалуйста… Закрой дверь…

Я должен закрыть её. Должен задвинуть засов, подпереть лавкой и сидеть тихо, надеясь, чтобы масло на нас тоже работало, если тварь решит проверить дом старосты.

Это было бы рационально и правильно, но я не мог.

Шагнул назад, в дом, но дверь не закрыл. Вместо этого перехватил тесак поудобнее, вытирая вспотевшую ладонь о штаны, и встал в проёме, привалившись плечом к косяку.

Мой взгляд был прикован к ряду домов справа.

«Куда он пошёл? – лихорадочно соображал я. – За угол – там, кажется, жилые дома. Ставни закрыты, двери заперты, но для цзянши дерево может не быть проблемой».

Тишина длилась секунд тридцать – тридцать ударов сердца, каждое из которых отдавалось в висках.

А потом началось.

БУМ.

Глухой удар, словно кто-то с размаху ударил кувалдой по бревну. Звук донёсся из-за угла, от второго дома в ряду.

Я вздрогнул. Ульф за спиной зажал уши ладонями и начал раскачиваться, тихо подвывая.

БУМ!

Второй удар – сильнее. Дерево затрещало. Тварь не искала вход, а прокладывала его.

– Нет… – прошептал я.

ТРЕСК.

Звук ломаемых досок был сухим и коротким. Ставня или дверь – неважно. Преграда рухнула.

И сразу за этим – визг.

Женский крик – высокий, на пределе, полный животного ужаса – крик человека, который увидел в проломе своей защиты серую морду смерти. За ним – грохот падающей мебели, звон разбитой глиняной посуды и ещё один голос – тонкий, детский плач, переходящий в истерику.

– Мама! Мама!!!

Я стоял в дверном проёме, и ноги вросли в пол.

Пальцы на рукояти тесака побелели так, что казалось, кожа лопнет. Желваки свело судорогой.

Внутри бились два человека.

Один орал: «Там люди! Гражданские! Вмешайся! Делай что-нибудь!»

Другой: «Ты труп, если выйдешь. У тебя нет Ци и сил – ты не добежишь. Ты ничего не изменишь, только сдохнешь рядом с ними».

Крики усилились. К женскому визгу добавился мужской хрип – кто-то пытался защищаться, возможно, топором или вилами. Потом глухой удар и звук падения тяжёлого тела. Мужской голос смолк.

Женщина продолжала кричать.

Смотрел в туман, где за углом дома происходила бойня, и не знал, что делать.

Я спас коня – намазал маслом, и тварь прошла мимо. Прошла мимо животного, чтобы найти людей.

Глава 17

Женский крик оборвался, как перерезанная струна. Звук, который секунду назад заполнял площадь, исчез, оставив после тишину.

Я стоял в дверном проёме, вцепившись правой рукой в косяк.

Потом детский плач, переходящий во всхлип, и тишина снова – она была хуже крика.

Рука с тесаком висела вдоль тела. Ноги вросли в порог. Я знал, что надо захлопнуть дверь, что надо задвинуть засов, подпереть лавкой. Знал, что это единственное правильное решение. Мозг знал, тело – тоже.

Но стоял и слушал пустоту, которая наступает после того, как умирает ребёнок.

На третьем году службы, зимой, мы приехали на вызов в Балашиху. Частный сектор, деревянный дом на два хозяина. Горела левая половина. За окном второго этажа кричала женщина – задыхаясь, срывая голос. Мы ждали автолестницу четыре минуты, а крики прекратились через три. С тех пор я знаю, как звучит после – точно так же, как сейчас.

Перед глазами мигнуло тусклое системное окно:

[Статус: Восстановление]

[Боевой потенциал: 12% от нормы]

[Каналы Ци: Заблокированы]

[Рекомендация: Избегать физических нагрузок. Требуется покой 12+ часов]

Двенадцать часов. За стенами – тварь, которая жрёт людей, а Система рекомендует лежать.

Медленно отступил от двери. Створка осталась приоткрытой – полоска серого света резала полумрак комнаты.

Ульф сидел на полу у дальней стены, обхватив колени руками. Раскачивался, беззвучно шевеля губами. Лицо, перемазанное жёлтым маслом, блестело в свете масляной лампы.

– Кай… – голос великана дрожал. – Кай, закрой… Там плохо… Там кричали и перестали…

«Именно. Перестали, потому что я стоял здесь и слушал, как перестают.»

Я прислонился спиной к стене. Тесак стукнул о бревно. Голова гудела. Внутри бился голос, как всегда, когда пахнет смертью.

Рефлекс, вшитый двадцатью годами на выездах. Тело Дмитрия не умело стоять, когда за стеной кричали люди, как собака не может не бежать на свист. Это не благородство и не геройство – это физиология.

«Если я сейчас закрою дверь, то до юга, может быть, и дойду. Но тот, кто дойдёт, уже не буду я.»

– Ульф.

Великан поднял голову. Глаза мокрые, нижняя губа трясётся.

– Я должен туда пойти, – произнёс ровно, глядя в лицо. – Попробовать прикончить эту тварь.

Ульф ничего не сказал, только всхлипнул.

Я говорил дальше больше себе, чем ему. Проговаривал вслух, как на разводе перед выездом, когда командир озвучивает план, чтобы самому его услышать.

– На мне масло. Оно делает меня почти невидимым для этой твари – ты видел, как мертвец прошёл мимо коня и не заметил. Я подкрадусь ближе и постараюсь убить как можно быстрее.

Звучало убедительно, если не думать о том, что едва стою на ногах.

– Кай… – Ульф выдавил, вытирая щёку кулаком, размазывая масло. – Ульф не хочет…

Он замолчал – губы двигались, но звуки не шли. Потом:

– Ульф не хочет, чтобы маленькие засыпали, – прошептал великан. – Как Брик. Брик тоже маленький был. Брик заснул и не проснулся. Ульф плакал.

Простые слова – чистая, детская правда, ударила сильнее любого аргумента – хлестнула по рёбрам, выбив остатки сомнений.

– Я тоже не хочу, – сказал тихо.

Опустил взгляд на тесак в правой руке. Клинок хорош для пехотинца, но не для того, что мне предстоит. Чтобы убить цзянши ножом, нужно разрушить ядро – попасть в нижний котел или где там ядро находится, я даже не знал, пробить иссохшую плоть и раскрошить энергетический узел. Это требует ближнего контакта и ювелирной точности. Шансы – почти нулевые.

Кувалда – другое дело. Двадцать лет кувалда была моим главным инструментом. Стены, перекрытия, двери, замки. Удар кувалдой не требует точности – он требует силы и угла. Раздробить череп, сломать хребет, разнести грудину – всё, что уничтожает ядро или лишает тварь подвижности.

«Снаряжение спасателя: каска, краги, лом и кувалда – из четырёх у меня ноль. Но у Ульфа…»

Подошёл к великану. Присел на корточки перед ним.

– Ульф, – голос ровный, как разговариваешь с ребёнком на задымлённой лестничной клетке. – Мне нужен твой молот.

Великан моргнул.

– Ты останешься здесь. Закроешь дверь. На тебе масло – ты невидимый, помнишь? Невидимое одеяло тебя защитит. Просто сиди тихо. А мне нужна кувалда.

Ульф смотрел на меня – в глазах, мокрых и блестящих, отражался огонёк масляной лампы. Я видел, как за простым лбом ворочаются мысли, тяжёлые и неуклюжие, как их хозяин.

Потом великан встал и отдал мне кувалду – кузнечный молот с тяжёлой стальной головкой и дубовой рукоятью, потемневшей от пота и копоти. На бойке – выщербины от тысяч ударов.

– Вот, – прогудел он. – Ульф даёт.

Я принял кувалду. Центр массы смещён к головке, как и положено. Рукоять чуть длинновата для меня, но это даже лучше – больше рычаг. И это тот вес, к которому привык.

– Ульф не хочет, чтобы маленькие засыпали, – повторил великан тише.

– Не заснут, – ответил, надеясь, что это не ложь.

Перехватил кувалду поудобнее. Тесак засунул за пояс – пригодится, если… если будет «если». Повернулся к двери.

– Дверь закрой и никому не открывай кроме меня.

Ульф кивнул – нижняя губа всё ещё тряслась, но взгляд стал сосредоточенным, как у ребёнка, которому дали задание и он боится подвести.

Я шагнул к выходу. Толкнул дверь плечом.

Серый туман ударил в лицо сыростью и холодом. Масло на коже стянулось ещё сильнее – жирная плёнка, пропахшая могильной землёй и гнилью. Мой единственный щит.

Переступил порог. За спиной лязгнул засов – Ульф закрыл дверь. Глухой скрежет лавки по полу – подпирает, как велели.

Я стоял на крыльце дома Вальдара, один – отравленный, пустой, без капли Ци в каналах.

Впереди – серая муть, из которой не доносилось ни звука. Площадь молчала, дома молчали, даже ветер затих.

Сжал рукоять, выдохнул и спрыгнул с крыльца. Сапоги ударили в мёрзлую грязь. Колени отозвались тупой болью.

Побежал.

Бег без Ци – это совсем другое. Привык к тому, как энергия несёт, когда ноги пружинят, когда каждый шаг отталкивает от земли и тело повинуется мысли мгновенно. Сейчас – ничего из этого. Я бежал как обычный человек. Хуже – как больной человек. Левая нога чуть запаздывала, колено не разгибалось до конца. Кувалда в правой руке сбивала баланс, утягивая плечо вниз.

«Бегал по горящим коридорам с ломом на плече, – напомнил себе, перехватывая рукоять. – Двадцать кило снаряжения, нулевая видимость, температура за двести. И ничего – добегал. Здесь хотя бы не горит.»

Площадь промелькнула серым пятном. Пробегая мимо коновязи, скосил глаза – Черныш стоял неподвижно, опустив голову, масляная плёнка тускло блестела на крупе. Маскировка держит. Хорошо.

Дальше к домам.

Тишина оглушала. Ни криков, ни ударов – только хлюпанье моих сапог по грязи и рваное дыхание. Пар вырывался изо рта клубами, тут же растворяясь в тумане.

Между двумя рядами домов тянулся узкий проход. Натянутые верёвки, обрывки тряпья, под ногами – ледяная каша из навоза и щепок. Перепрыгнул через перевёрнутое корыто, цепанул плечом угол бревна. Кувалда лязгнула по стене – звук разнёсся по переулку как выстрел.

Замер на секунду. Вслушался.

Откуда-то справа, через два или три дома, донёсся стук – глухой, ритмичный. Удар – пауза – удар. Дерево трещит, но держится – тварь ломится в очередной дом.

Я побежал на звук, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в черепе. Переулок вывел к ряду жилых домов – приземистых срубов, стоящих вплотную друг к другу. Заколоченные ставни. Тёмные стены, покрытые мхом и сыростью. На косяке ближайшего дома – выцветшая руна, бесполезная без подпитки.

На углу одного из срубов заметил тёмные полосы по бревну – свежие когти, содравшие мох и впившиеся в дерево. Тварь прошла здесь, цепляясь за стены.

Я ускорился, насколько позволяло тело. Повернул за угол и увидел ряд домов, уходящий в туманную серость.

Четвёртый дом слева – дверь снесена с одной петли. Висит криво, как сломанная челюсть, за ней – полумрак.

Я бежал мимо – не остановился, не хотел смотреть, но проклятые глаза, привыкшие фиксировать всё в зоне видимости, увидели. Мужские сапоги на пороге ногами к двери – человек лежал на спине. В правой руке зажата кочерга – побелевшие костяшки, мёртвая хватка. Дальше, в глубине комнаты – маленькая рука, свесившаяся с лавки. Детская и неподвижная. Пальцы разжаты, ладошка вверх, словно что-то просила.

Запах – сухой, бумажный, как в старом шкафу, который не открывали годами.

Я не остановился, не посмотрел второй раз, только челюсть сжалась так, что зубы скрипнули, и бег стал быстрее. Ярость ушла не в голову, а в ноги, в руки, сжимающие кувалду. Каждый шаг вбивал в мёрзлую землю.

Впереди – шестой или седьмой дом. Дверь выломана наполовину: верхняя доска держалась на одной петле, нижняя валялась на ступенях крыльца.

Треск. Я замер за углом соседнего сруба и выглянул.

Из дверного проёма вывалилась женщина, спотыкаясь, хватаясь за косяк обеими руками. Ноги подкосились на ступенях, и она скатилась вниз, ударившись плечом о мёрзлую грязь. Попыталась ползти. Крик – но не крик: сиплый, рваный хрип, как у человека, который уже сорвал голос.

Секунда тишины.

Из тёмного проёма двери высунулась серая рука. Длинные пальцы с чёрными когтями вцепились в косяк. За ней – голова. Бельма, лишённые зрачков, зафиксировались на ползущей женщине. Челюсть раскрылась – щелчок, как два камня, ударившихся друг о друга.

Прыжок.

Короткий и хищный – как кошка на мышь. Тварь приземлилась на неё, придавив к земле. Когти впились в плечи, пригвождая к мёрзлому грунту. Женщина дёрнулась, выгнулась дугой и замерла, будто из неё разом вынули все кости.

Я видел, как это происходит. «Зрение Творца» показало то, что не видел обычный глаз. От женщины отделялись тусклые искорки – едва заметные, как пылинки в луче света – остатки жизненной энергии тянулись к точкам контакта, к когтям, вонзённым в плоть, и втягивались в серую кожу мертвеца. Ручейки жизни, текущие в мёртвый сосуд.

Кожа женщины на глазах теряла цвет – бледнела, как мокрая бумага на солнце. Губы из розовых стали синими. Руки, до этого скребущие землю, обмякли.

Кувалда требует замаха с двух-трёх метров.

Тварь замерла и перестала сосать – когти ещё в плечах женщины, но голова запрокинута, челюсть чуть приоткрыта – переваривает. Серая кожа на мгновение порозовела в местах, где чужая энергия впитывалась, будто проступила кровь под пергаментом. Движения мертвеца стали чуть плавнее.

Окно. Пять-семь секунд, пока тварь «переваривает».

Десять метров.

Я рванул из-за угла.

Тактика проста, как на пожаре: разбег, замах, удар. Как выбиваешь стену – одним махом, вкладываясь всем весом. Только стена не прыгает.

Бежал быстро, насколько позволяло тело. Сапоги чавкали по грязи. Кувалда в правой руке, левая чуть поддерживает рукоять – хват слабый, но помогает. Прикидывал угол на бегу: тварь лежит на женщине, та ещё хрипит – жива, хоть и умирает. Значит, сверху вниз нельзя – задену. Только сбоку. Слева направо, горизонтальный мах, прямо в башку.

Десять метров. Семь. Тварь не реагирует – занята.

Пять.

Мертвец замер. Перестал переваривать.

Голова рывком повернулась неестественно быстро, на сто восемьдесят градусов. Белые глаза уставились мне в лицо. Тварь ещё не видела чётко – масло размывало контур, но видимо чувствовала тепло, движение воздуха – что-то приближается.

Три метра.

Поздно отступать. Единственный шанс – довести удар до конца.

Я вложил всё. Каждый грамм веса, каждую каплю злости, каждый год службы – в один горизонтальный мах кувалдой. Рукоять свистнула в воздухе, головка стали пошла по дуге, нацеленная в серый висок.

Цзянши взорвалась движением.

Прыжок вверх и назад, как кошка, которую окатили кипятком. Рефлекс, чистый и мгновенный. Подпитанные чужой Ци мышцы разогнулись, как пружина, и тварь взлетела, оставив под собой лежащую женщину и пустой воздух.

Кувалда прошла сквозь пустоту. Инерция удара потащила меня вперёд и влево – кувалда с тупым чавканьем врезалась в мёрзлую грязь в полуметре от тела женщины. Я едва устоял на ногах – колено подогнулось, упёрся свободной рукой в землю.

Вскинул голову.

Тень на фоне свинцового неба.

Цзянши на коньке крыши – серый силуэт на корточках, когти впились в дранку и мох. Челюсть раскрыта на невозможный угол – сто двадцать градусов, чёрная глотка, ряды мелких жёлтых зубов. Из горла вырвался стрёкот – громкий, режущий, как треск ломающегося дерева. Звук заполнил улицу, метнувшись эхом между домами.

Я стоял внизу с кувалдой, воткнутой в грязь.

«Промазал. Она подпитана, а я нет. И у меня нет второго шанса на внезапность.»

Рядом хрипела женщина – слабо, еле слышно. Ещё жива, но видел – её лицо стало серым, как пепел. Руки лежали ладонями вверх, неподвижные. Глаза открыты, но в них – пустота. Ци высосана почти полностью.

Я не мог ей помочь, а тварь на крыше смотрела на меня сверху вниз, и в белых бельмах не было ничего, кроме голода.

Мысль промелькнула, как сигнальная ракета, высветив правду: прямая схватка проиграна. Тварь быстрее, выносливее, и ей не нужно дышать. Бой на её условиях – самоубийство.

Цзянши на крыше дёрнула головой – белые глаза метались из стороны в сторону, пытаясь зацепиться за размытый контур. Масло работало – на расстоянии семи-восьми метров я для неё был пятном, тусклым мерцанием, которое можно принять за ветер или отблеск.

«Масло – не щит. Масло – оружие, – выстроилась мысль. – Огонь видно за километр. Свечу – за сотню метров. Искру – за десять. Масло превращает меня из костра в искру. Держись на расстоянии искры и бей только вплотную. Подбежал, ударил – отбежал, растворился. Не бой воина, а охота сапёра.»

Я попятился. Медленно – шаг, другой, не сводя глаз с серого силуэта на крыше. Кувалду выдернул из земли – хватило одного рывка, грязь чавкнула и отпустила. Ещё шаг.

Тварь на крыше издала клокочущий звук – среднее между рычанием и скрежетом. Её когти царапали дранку, выдирая клочья мха. Видимо чуяла: что-то было здесь, внизу, что-то тёплое, но контур размывался с каждым моим шагом назад.

Восемь. Семь метров.

Цзянши прыгнула вбок, на соседнюю крышу. Дранка затрещала под ударом, серая фигура перекатилась по коньку и замерла, вытянув шею. Нюхала.

Потом – вниз. Тварь спрыгнула на землю тяжело. Два рваных прыжка – мимо тела женщины, в мою сторону. Потом ещё один – дальше, левее. Искала.

Я стоял неподвижно, вжавшись спиной в стену дома. Кувалда прижата к груди. Рот зажат ладонью – пар от дыхания мог выдать. Сердце колотилось в горле, но заставил его не стучать. Двадцать лет практики – задержка дыхания, контроль пульса, на задымлённых лестничных клетках учишься дышать медленно, или не дышишь вовсе.

Тварь прошла мимо. Семь метров. Шесть.

Остановилась.

Чёрные провалы раздулись, втянув воздух. Голова качнулась вправо, влево. Шаг в мою сторону. Пять метров.

Я перестал дышать.

Четыре с половиной – это уже совсем критично.

Видел каждую трещину на серо-зелёной коже. Видел жёлтые зубы за приоткрытыми губами. Видел, как чёрные когти скребут воздух, ощупывая пустоту. Масло на моём лице жгло кожу, но я не моргал, не шевелился, не существовал.

Тварь стояла так близко, что чувствовал холод, идущий от неё – пустота, тянущая тепло, как дыра в стене тянет сквозняк. Понимал, что не могу сейчас атаковать, мертвец слишком состредоточен – уйдет от любого удара. Нужно ждать или увеличивать дистанцию.

Секунда.

Две.

Цзянши дёрнула головой, издала разочарованный стрёкот и отвернулась. Сделала рывок вправо, прочь от меня, обратно к телу женщины.

Я выдохнул. Медленно, через стиснутые зубы – так, чтобы пар ушёл вниз, к земле.

Тварь вернулась к женщине – нагнулась, ноздри раздулись, понюхала раз, другой. Тело уже остыло, Ци ушла. Мертвец потерял к ней интерес, выпрямился и затоптался на месте, крутя головой.

Я следил за ней, выглядывая из-за угла, и ждал. Кувалда в руках – готовая.

Тварь вновь двигалась в мою сторону – не видит, но идёт сюда. Ноздри работают, голова мотается. Прочёсывает улицу, как слепая собака ищет миску. Цзянши замерла, повернула голову прямо на меня. Чёрные провалы ноздрей раздулись до предела, и тварь прыгнула.

Рефлекс сработал раньше мысли. Я уже двигался – шаг влево, разворот на опорной ноге, кувалда пошла по дуге низко, почти параллельно земле – не боевой замах, а рабочий. Как на пожаре выбиваешь дверь: шаг, разворот, выброс. Тело следует за инерцией.

Тварь летела чуть левее, чем я стоял, – слепой прыжок, наугад. Головка кувалды встретила её ногу ниже колена.

Звук, как будто ломается толстая ветка под сапогом. Кость хрустнула, нога сложилась под неестественным углом – сухожилия натянулись, но не порвались, удержав обломки вместе.

Отдача прошла через рукоять, от ладоней в плечи. Знакомое ощущение – попал. По кости, по камню, по металлу – удар есть удар.

Цзянши перекрутилась в воздухе, потеряв вектор прыжка. Ударилась головой о мёрзлую землю, проскользила по грязи, выбив фонтан ледяной крошки. Заскрежетала от потери равновесия.

[Попадание: Перелом большеберцовой кости (левая)]

[Эффект: Снижение мобильности противника – 30%]

[Ядро Ци: Не повреждено]

Не убил, но замедлил.

Я уже бежал от неё. Пять шагов, шесть, семь – увеличивал дистанцию. Ноги заплетались, кувалда тянула руку к земле, но заставлял себя двигаться – прочь, разорвать контур.

Восемь метров.

Остановился. Прижался к углу дома, зажал рот.

Цзянши рванулась следом прыжком-рывком. Приземлилась в шести метрах. Голова замоталась влево, вправо, вверх.

Пусто.

Тварь била когтями по земле, выдирая мёрзлые комья. Щёлкала челюстью раз, другой, третий. Рычала, не находя цели. Меня не было – растворился.

Я стоял за углом и не дышал.

Десять секунд. Двадцать.

Тишина.

Я стоял, привалившись к бревенчатой стене, и чувствовал, как трясутся ноги. Пот заливал глаза, но не мог вытереть – не мог шевельнуться.

Тварь ковыляла посреди улицы, слепо водя головой. И тут – звук.

Из дома через два от меня, из-за закрытых ставен. Скулёж, тихое, подавленное всхлипывание – ребёнок пытается плакать тихо, но не может – страх сильнее.

За ним – шёпот. Взрослый голос, женский, надломленный:

Голова цзянши дёрнулась в сторону звука. Белые бельма зафиксировались. Ноздри раздулись.

Стрёкот – резкий, как удар хлыста, и тварь сорвалась с места.

Даже со сломанной ногой двигалась быстрее, чем я мог бежать. Два рывка – и серая фигура уже у двери. Удар плечом – дерево затрещало, но выдержало. Второй удар – когти впились в доски, выдирая щепки. Из-за двери – визг, переходящий в непрерывный детский вой.

Всё начиналось заново.

«Дверь не выдержит. У меня десять секунд, может, пятнадцать. Потом – ещё один дом, ещё одна семья, ещё один ребёнок, который не проснётся.»

«Как Брик.»

Я оторвал спину от стены. Перехватил кувалду двумя руками. Левая включилась слабо, но хват есть, и побежал.

Тело отказывало – ноги ватные, тяжёлые, каждый шаг – усилие, от которого темнеет в глазах. Лёгкие горели, кувалда в руках весила тонну. Но впереди – стук.

БУМ!

Дерево трещало. Треск был густым и мокрым – доски расходились, выплёвывая щепки. Тварь рвала дверь когтями и плечами, висла на ней, как пёс, вгрызающийся в ногу загнанного оленя.