Текст книги "Хроники Менталиста 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

И я понял, что мы влипли.

Но отступать было поздно.

Мы с Вихрем переглянулись. Короткий кивок. И атаковали одновременно.

Я пошёл слева, Вихрь – справа, пытаясь зажать Никонова между двух огней. Моя рука выбросилась вперёд – левый джеб, быстрый, резкий, целящийся в лицо.

Никонов блокировал его почти небрежно, просто подняв предплечье. В то же мгновение его корпус развернулся, и его правая рука полетела в Вихря. Не в лицо – в корпус, туда, где я знал, у него сломаны рёбра.

Вихрь попытался уклониться, но был слишком медленным. Кулак впечатался в повреждённые рёбра, и я услышал его сдавленный вскрик. Он согнулся от боли, и Никонов немедленно воспользовался этим – его локоть обрушился на затылок, отправляя Вихря на колени.

Всё это заняло две секунды.

Я не дал ему добить. Прыгнул вперёд, хватая Никонова за плечи и пытаясь оторвать от Вихря. Никонов развернулся ко мне так быстро, что я едва успел поднять руки в блок, когда его кулак полетел мне в лицо.

Удар был чудовищным.

Я почувствовал, как моя голова дёрнулась назад, как зазвенело в ушах, как потемнело в глазах. Отшатнулся, пытаясь восстановить равновесие, но Никонов не дал. Его следующий удар прошёл под моей защитой и впечатался в живот.

Воздух вышел из лёгких одним болезненным выдохом. Я согнулся, хватая ртом воздух, и увидел, как Никонов замахивается снова.

Но Вихрь вернулся в игру. Он врезал Никонову в бок, заставив того качнуться. Не сильно, не критично, но достаточно, чтобы сорвать следующий удар. Никонов развернулся к нему, и они сцепились в ближнем бою – короткие, жёсткие удары, блоки, захваты.

Я выпрямился, всё ещё пытаясь отдышаться, и кинулся помогать. Мы атаковали его вдвоём, не давая передышки, пытаясь завалить числом.

Но Никонов был хорош. Чертовски хорош.

Он двигался с точностью механизма, блокируя, уклоняясь, контратакуя именно тогда, когда мы были максимально открыты. Каждый его удар был выверен, каждое движение – эффективно. Он не тратил лишней энергии, не размахивал кулаками зря. Только точные, жёсткие удары в уязвимые места.

Мой кулак в его челюсть – он уклоняется, и его ответ прилетает мне в рёбра.

Вихрь пытается подсечь его – Никонов перепрыгивает, и его локоть обрушивается на спину Вихрю.

Я хватаю его за руку, пытаясь провести болевой – он вырывается и бьёт меня головой в лицо.

Мы дрались отчаянно, яростно, вкладывая в каждый удар последние силы. Но Никонов был в другой весовой категории. Свежее. Сильнее. Опытнее. И с каждой секундой это становилось всё очевиднее.

Его кулак впечатался в челюсть Вихря. Тот качнулся, пошатнулся, попытался устоять на ногах. Никонов не дал – его следующий удар пришёлся точно в висок.

Вихрь рухнул как подкошенный.

Я заорал что-то нечленораздельное и бросился на Никонова, пытаясь оторвать его от упавшего друга. Но он развернулся ко мне, и его лицо выражало холодное, профессиональное удовлетворение.

– Первый готов, – произнёс он, тяжело дыша. – Остался ты, щенок.

Мы закружили друг напротив друга. Кровь текла по моему лицу, рёбра пылали огнём при каждом вдохе, руки тряслись от усталости. Но я не отступал.

– Знаешь, что самое смешное? – протянул Никонов, не спуская с меня глаз. – Я до сих пор понятия не имею, из какой семьи ты сбежал. Какой великий род потерял такого… – он оскалился, – такого бесталанного наследника.

Слова были пустыми. Жалкой попыткой задеть.

Но они сработали.

Не потому что были правдой. А потому что я вспомнил всех, кто умер, чтобы я выжил. Большого Эда. Гаррета. Всех тех людей на улицах столицы, кто пал от рук имперских агентов, пытаясь дать мне время сбежать.

И этот мудак смел называть их жертву напрасной.

Ярость взорвалась внутри меня, белая и ослепляющая.

Я бросился на него, не думая о защите, о технике, о чём-либо кроме желания стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Моя рука выбросилась вперёд – правый кросс, вложенный от бедра, со всей силой, что осталась в измождённом теле.

Никонов попытался блокировать, но я был быстрее. Быстрее, чем должен был быть. Быстрее, чем он ожидал.

Мой кулак прошёл сквозь его защиту и впечатался в нос.

Хруст.

Я почувствовал, как ломается хрящ под моими костяшками, как тёплая кровь брызгает на мою руку. Никонов взвыл, его голова откинулась назад, руки метнулись к лицу.

Я не остановился.

Левый хук в рёбра – всем весом, с разворота.

Правый апперкот в челюсть – снизу вверх, вкладывая всё, что осталось.

Никонов пошатнулся, его защита развалилась. Кровь лилась из разбитого носа, заливая рот, подбородок, дорогую белую рубашку.

И в его глазах я увидел нечто новое.

Страх.

Всего на долю секунды, но я увидел.

И в эту долю секунды всё изменилось.

Рука Никонова метнулась к поясу. Я не сразу понял, что он делает – просто увидел резкое движение, блеск металла в тусклом свете кабинета.

Нож.

Он хранил нож за поясом, спрятанный под рубашкой. Запасной вариант на случай, если всё пойдёт не так.

И теперь этот нож был в его руке, и Никонов кинулся на меня с рёвом раненого зверя, целясь лезвием прямо в сердце.

Время замедлилось.

Я видел каждую деталь. Искажённое яростью лицо Никонова. Блеск лезвия, отражающего свет люстры. Траекторию удара – прямо, вперёд, в левую часть груди.

Дверь в кабинет открылась.

Я увидел это периферийным зрением – вспышка движения, женская фигура на пороге.

Но не было времени отвлекаться.

Инстинкт взял верх над сознанием. Моё тело дёрнулось вправо, уходя с траектории удара. Лезвие просвистело так близко от груди, что разрезало ткань футболки, но не коснулось кожи.

А моя рука метнулась вперёд и перехватила запястье Никонова.

Одно резкое движение – поворот кисти, использование его же импульса против него. Техника, которой меня учил Григорий на бесконечных тренировках. Простая, эффективная, смертельная.

Я развернул его руку, направляя лезвие обратно.

И вонзил.

Нож вошёл в грудь Никонова со звуком, который я никогда не забуду. Не хруст, не щелчок – нечто среднее между глухим ударом и влажным шлепком. Сопротивление ткани, мышц, а потом что-то более мягкое.

Сердце.

Глаза Никонова расширились. Его рот открылся, но не было звука – только хриплый выдох, больше похожий на шипение лопнувшей покрышки. Нож торчал из его груди, рукоять всё ещё была в его ослабевшей руке, а моя ладонь лежала поверх неё.

Мы замерли в этой позиции – почти в объятиях, слишком близко, лицом к лицу. Я видел каждую деталь его умирающего лица. Шок. Боль. Непонимание. И что-то ещё – нечто вроде разочарования.

– Ты… – прохрипел он, и кровь выступила на губах. – Ты же… щенок…

Его ноги подкосились.

Я поймал его, не дав упасть сразу, и медленно опустил на пол. Нож всё ещё торчал из груди, кровь пульсировала вокруг раны, окрашивая белую рубашку в алый.

Никонов смотрел на меня, его дыхание становилось всё более поверхностным, прерывистым. Он пытался что-то сказать, губы шевелились, но звук не выходил.

Я держал его, не зная, что делать. Не зная, что чувствовать.

Это был человек, который превратил мою жизнь в ад. Который использовал меня как вещь. Который только что пытался убить меня.

Но сейчас, глядя в его угасающие глаза, я чувствовал только пустоту.

Дыхание Никонова прервалось.

Его тело обмякло в моих руках.

Он был мёртв.

– Нет…

Голос. Женский. Полный ужаса и отрицания.

Я поднял голову.

У двери стояла Алиса.

Она смотрела на меня, и по её идеально накрашенному лицу текли слёзы, размывая тушь. В её руке был пистолет – маленький, элегантный, женский. И этот пистолет медленно поднимался, целясь прямо мне в лицо.

– Ты… – её голос дрожал. – Ты убил его. Ты убил моего отца.

Время остановилось. А затем прозвучал выстрел.

Глава 12
Ржавый Порт. Исход

Выстрел прозвучал как удар грома в замкнутом пространстве.

Мир замедлился, растянулся, превратился в вязкую субстанцию, сквозь которую я двигался, как сквозь мёд. Я видел вспышку – яркую, ослепительную, вырвавшуюся из дула пистолета в руке Алисы. Видел, как её лицо исказилось от отдачи, как дёрнулась её рука вверх. Слышал грохот – оглушительный, заполнивший собой весь кабинет и вытеснивший любые другие звуки.

Но не понимал.

Просто не доходило, что произошло. Мозг отказывался обрабатывать информацию, словно ждал, когда реальность сама себя объяснит.

А потом что-то ударило меня в левое плечо.

Не больно. Совсем не больно. Просто толчок, резкий и сильный, развернувший моё тело вправо и заставивший пошатнуться. Я сделал шаг назад, пытаясь поймать равновесие, и только тогда опустил взгляд.

Кровь.

Тёмная, почти чёрная в тусклом свете кабинета, она расползалась пятном по ткани футболки, пропитывая её с пугающей скоростью. Моя левая рука свисала вдоль тела странно… неправильно, словно кто-то выдернул из неё батарейки и забыл вставить обратно. Попытался пошевелить пальцами – получилось, но движение отозвалось острой вспышкой боли, которая прокатилась от плеча до самых кончиков.

Вот теперь дошло.

Меня подстрелили.

– Ты убил его! – голос Алисы был полон яростного отчаяния, слёз и ненависти. Она всё ещё стояла у двери, пистолет дрожал в её руке, дуло металось между мной и остальными. Тушь размазалась по щекам чёрными полосами, превращая её идеально накрашенное лицо в гротескную маску горя. – Ты убил моего отца, сука! А я… я убью тебя! Я…

Она не закончила.

Голышев среагировал быстрее, чем я успел моргнуть. Он сделал резкий вдох и крикнул – коротко, резко, вкладывая в этот крик всю оставшуюся силу своего дара.

Звуковая волна прошла через кабинет невидимым ударом, и Алису буквально швырнуло назад. Она отлетела к стене, ударилась спиной о дорогие деревянные панели с глухим стуком, и её тело обмякло, сползая вниз. Пистолет выпал из ослабевших пальцев, со звоном покатился по полу и остановился где-то у разбитого окна.

Тишина.

Только вой ветра в разбитом окне, шелест снежинок, залетающих в кабинет, и моё собственное дыхание – прерывистое, хриплое, слишком быстрое.

Ноги подкосились, и я опустился на колени рядом с телом Никонова.

Наверное, это выглядело странно: убийца и жертва, оба в крови, оба на полу. Никонов лежал неподвижно, глаза открыты и смотрели в потолок, не видя ничего. Нож всё ещё торчал из его груди, рукоять поблёскивала в тусклом свете.

Я убил его.

Собственными руками вонзил нож в его сердце.

Странно… я ведь должен что-то чувствовать? Торжество? Облегчение? Раскаяние? Что угодно?

Но внутри была только пустота. Звенящая, холодная пустота, в которой терялись любые эмоции, не успев оформиться во что-то цельное.

– Сокол!

Голос Голышева вернул меня в реальность. Он уже был рядом, опускался на колени передо мной, его руки быстро и профессионально осматривали рану.

– Жить будешь, – констатировал он после нескольких секунд осмотра, и в его голосе звучало облегчение. – Пуля прошла навылет, не задела кость и артерию. Повезло. Но кровопотеря серьёзная, нужно перевязать. Немедленно.

Он развернулся к телу Никонова, и я не сразу понял, что он собирается делать. Только когда его руки потянулись к дорогой белой рубашке мёртвого человека, до меня дошло.

– Погоди… – начал я, но голос вышел слабым, хриплым.

– Выбора нет, – отрезал Голышев, уже расстёгивая пуговицы и стягивая рубашку с остывающего тела. – Нам нужна ткань, а в кабинете ничего подходящего. Кроме этого.

Он был прав. Но всё равно было что-то жутко неправильное в том, как он использовал одежду человека, которого я только что убил, чтобы спасти мне жизнь. Какая-то извращённая ирония судьбы.

Голышев быстро разорвал рубашку на полосы, сложил несколько слоёв в импровизированную подушечку и прижал к ране на плече. Боль вспыхнула такая острая, что на мгновение потемнело в глазах и захотелось заорать. Я стиснул зубы, превращая крик в приглушённый стон.

– Терпи, – ровным тоном сказал он. – Сейчас самое неприятное.

Он начал обматывать плечо оставшимися полосами ткани, затягивая повязку достаточно туго, чтобы остановить кровотечение, но не перекрыть циркуляцию. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли, но я заставлял себя дышать ровно, не дёргаться и не мешать ему работать.

– Вихрь, – позвал Голышев, не отрываясь от своей работы. – Ты в сознании?

– Да, – донёсся хриплый ответ откуда-то справа.

Я повернул голову – движение далось с трудом, мир поплыл по краям – и увидел Вихря. Тот медленно поднимался на ноги, держась за стену и явно борясь с головокружением. Его лицо было сплошным синяком, один глаз почти не открывался от опухоли, но он стоял. Живой. Целый.

Ну… относительно целый.

– Наверняка сотрясение получил, – диагностировал Голышев, закончив с повязкой и быстро оглядев Вихря. – Лёгкое, но есть. Будешь способен двигаться?

– Буду, – Вихрь оттолкнулся от стены, пошатнулся, но удержался на ногах. – Где девушка?

Кристи.

Я забыл про неё на эти несколько секунд, и сейчас сердце ёкнуло от страха. Как там она? Жива? В сознании?

Голышев поднялся и подошёл к тому месту, где Кристи лежала после телепортации. Она была неподвижна, бледная, с закрытыми глазами. Из носа ещё тянулась тонкая струйка засохшей крови. На секунду мне показалось, что она мертва, и внутри всё сжалось в ледяной комок.

Но Голышев приложил пальцы к её шее, проверяя пульс, и кивнул:

– Жива. Без сознания, но стабильна. – Он посмотрел на нас. – После такого использования дара она может проспать несколько часов. Перенапряжение опасно для джамперов – они буквально выжигают эфир, разрывая пространство. То, что она смогла перехватить падающую цель в полёте… – он покачал головой с уважением. – Это требует невероятной точности. Она спасла тебе жизнь, Вихрь.

Вихрь молча кивнул, его челюсть напряглась. Потом он направился к Кристи, наклонился и осторожно поднял её на руки. Его собственное тело протестовало – я видел, как он поморщился от боли в рёбрах, как задрожали руки под её весом. Но он выпрямился, крепко удерживая её, и посмотрел на меня.

В его взгляде не было слов. Но я понял.

Молчаливое принятие. Мы теперь одна команда. И он будет нести её, даже если это убьёт его самого.

– Нам нужно уходить, – Голышев уже двигался к двери, проверяя коридор. – Прямо сейчас. Через несколько минут вся охрана города будет охотиться на нас.

Но вместо того, чтобы выйти, он остановился у порога и обернулся. Его взгляд скользнул мимо меня, остановившись на неподвижной фигуре у стены.

Алиса всё ещё лежала там, где упала, без сознания. Размазанная тушь на щеках, растрёпанные волосы, беспомощная поза. Совсем не похожа на ту холодную, расчётливую обольстительницу, которой я её знал.

Голышев достал из-за пояса нож и направился к ней.

– Погоди, – я заставил себя подняться на ноги. Мир качнулся, поплыл, но я вцепился в край стола Никонова, удерживая равновесие. – Что ты делаешь?

Голышев даже не остановился.

– То, что должен, – его голос был ровным, профессиональным. – Она стреляла в тебя. Она дочь Никонова и будет мстить. – Он присел на корточки рядом с Алисой, нож поблёскивал в тусклом свете. – Это необходимость, Сокол. Ты должен понимать.

– Нет, – я сделал шаг вперёд, и боль в плече взорвалась новой волной. – Не надо.

Голышев поднял голову, посмотрел на меня. В его взгляде было непонимание, смешанное с лёгким раздражением.

– Ты только что убил её отца. Думаешь, она простит? Забудет? – Он покачал головой. – Она будет охотиться на тебя до конца своих дней. Единственный способ это предотвратить, это…

– Мне плевать, – перебил я, и в моём голосе прозвучала такая твёрдость, что Голышев замер. – Оставь её.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, изучая. Потом медленно поднялся на ноги, не убирая нож.

– Ты ошибаешься, – сказал он тихо, но жёстко. – Я видел таких. Жаждущих мести, одержимых ею. Она не остановится. Никогда.

– Может быть, – я встретил его взгляд. – Но я не буду убивать беспомощную девушку. Я не настолько ещё опустился.

– Это не благородство, – Голышев сделал шаг ко мне. – Это глупость. Сантименты, которые могут стоить тебе жизни. И не только твоей – жизни твоей девушки, Вихря, всех, кто рядом с тобой.

Я понимал, что логика была полностью на его стороне. Алиса была угрозой – реальной, смертельной угрозой в будущем. Оставить её в живых значило оставить за спиной врага, который будет ждать своего часа.

Но я смотрел на её беспомощное тело и не мог. Просто не мог.

Я убил сегодня человека. Вонзил нож в его сердце, почувствовал, как уходит жизнь. Этого было более, чем достаточно на сегодня.

– Я не прошу тебя понять, – выдохнул я. – Просто… оставь её. Это мой выбор. И моя ответственность за последствия.

Голышев стоял молча, сжимая рукоять ножа. Я видел, как в его глазах борются профессионализм и что-то ещё. Он был агентом, обученным принимать жёсткие решения, устранять угрозы без колебаний. Но он также был человеком, который служил наследнику Белозёрских. И если этот наследник отдавал приказ…

– Ты совершаешь огромную ошибку, – произнёс он наконец, убирая нож за пояс. – Но… как скажешь.

В его голосе звучало разочарование. И предупреждение.

– Когда она придёт за тобой, а он точно придет, – добавил он, уже направляясь к двери, – вспомни этот момент. Запомни, что у тебя был шанс предотвратить это.

Он вышел в коридор, не оглядываясь.

Вихрь, всё это время молча наблюдавший за нашим обменом, посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Только понимание.

– Ты мягче, чем я думал, – сказал он тихо. – Не знаю, хорошо это или плохо.

Я не ответил. Просто ещё раз посмотрел на Алису, потом развернулся и пошёл к выходу, стараясь не думать о том, что Голышев был прав.

У двери я обернулся в последний раз.

Кабинет Никонова был разгромлен. Разбитое окно зияло чёрной дырой, впуская внутрь снег и ветер. Перевёрнутая мебель, осколки стекла, лужи крови. Тело Никонова в центре, накрытое остатками его же рубашки. Алиса у стены, беспомощная, но живая.

Я сделал выбор.

Может, правильный. Может, нет.

Но это был мой выбор.

Третий этаж встретил нас гробовой тишиной. Коридор был пуст – вся охрана внизу, разбиралась с хаосом после того, как мы с Вихрем устроили им представление. Или эвакуировала важных гостей. Или просто тупо не знала, что делать после того, как их босс перестал отдавать приказы.

Наши шаги гулко отдавались от стен – особенно тяжёлые шаги Вихря, который нёс Кристи. Я шёл позади, держась за стену левой рукой и оставляя кровавые отпечатки на дорогих обоях. Кровь всё ещё сочилась сквозь импровизированную повязку, хоть и медленнее. Голова кружилась, мир время от времени терял фокус, расплываясь по краям.

Но я шёл. Потому что останавливаться было нельзя. Потому что если я остановлюсь, то упаду. А если упаду, то не встану.

– Лестница, – Голышев указал на знакомый проём впереди.

Спуск на второй этаж был медленным, мучительным. Каждая ступенька отзывалась новой вспышкой боли в плече. Ноги подкашивались, приходилось хвататься за перила здоровой рукой, чтобы не рухнуть вниз кувырком.

Вихрь остановился, обернулся ко мне:

– Нужна помощь?

– Нет, – отрезал я, и голос вышел резче, чем хотелось. – Справлюсь сам.

Он понял. Гордость, глупая мужская гордость, не дающая признать слабость. Он просто кивнул и продолжил спускаться.

Второй этаж был не таким пустым. Здесь, по коридору, валялись тела охранников, которых мы вырубили по пути наверх. Некоторые всё ещё были без сознания, распластавшись в неудобных позах. Но двое уже начинали приходить в себя – один стонал, держась за голову, второй пытался сесть, тряся головой и моргая, словно не понимая, где находится.

Голышев не стал церемониться. Он просто выпустил два коротких звуковых удара. Направленные, точечные, не смертельные, но достаточные, чтобы вырубить снова.

Оба рухнули обратно, и мы прошли мимо, не замедляясь.

Я смотрел на эти тела и думал: сколько людей сегодня пострадало из-за меня? Сколько было ранено, покалечено, убито? Охранники просто делали свою работу. Защищали своего босса. А я…

Я превратил их рабочую смену в кошмар.

«Перестань», – одёрнул я себя. – «Они бы убили тебя без колебаний. У тебя не было выбора».

Но голос внутри, тихий и назойливый, шептал: «Выбор есть всегда. Просто сегодня ты выбрал насилие».

Первый этаж встретил нас какофонией звуков.

Крики. Стоны. Плач. Топот множества ног. Приказы, которые никто не выполнял. Звук разбиваемого стекла где-то в глубине здания. Вой сирен снаружи – полиция уже ехала, привлечённая хаосом и слухами о беспорядках в «Морском дьяволе».

Зал был похож на поле боя после сражения. Перевёрнутые столы и стулья валялись повсюду, как игрушки гигантского ребёнка, устроившего истерику. Разбитые бутылки, лужи алкоголя вперемешку с кровью, осколки хрусталя, растоптанная еда. Люди всё ещё толпились у выходов, давя друг друга в попытке вырваться наружу.

Охрана металась между ними, пытаясь навести хоть какой-то порядок, но это была безнадёжная задача. Паника – штука заразная. Стоит одному начать кричать и бежать, и остальные следуют за ним, не задумываясь.

Мы двигались вдоль стены, стараясь держаться в тени и не привлекать внимания. Голышев шёл впереди, расчищая путь звуковыми толчками, когда кто-то случайно загораживал дорогу. Вихрь следовал за ним, крепко прижимая к груди бесчувственную Кристи. Я замыкал цепочку, с трудом держась на ногах и молясь, чтобы никто не обратил на нас внимания.

И, похоже, нам везло. Охране было не до нас – они были заняты эвакуацией важных гостей.

Служебный выход был уже близко. Я видел знакомую металлическую дверь в дальнем конце зала, ту самую, через которую меня привезли несколько часов назад. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор. Может, так и было.

– Сокол!

Голос, знакомый до боли, заставил меня резко остановиться и обернуться. Мир качнулся от резкого движения, но я устоял, вцепившись в спинку перевёрнутого стула.

Григорий пробирался к нам через хаос зала. Его лицо было разбито – синяк на скуле, рассечённая бровь, распухшая губа. Костяшки пальцев кровоточили, куртка порвана на плече. Но он двигался уверенно, отталкивая паникующих людей, расчищая себе путь к нам.

Когда он приблизился, его взгляд сразу упал на мою раненую руку и окровавленную повязку. Лицо потемнело.

– Твою мать, пацан… – выдохнул он, и в его голосе была смесь злости, облегчения и чего-то ещё, чего я не мог определить.

– Царапина, – попытался я улыбнуться, но получилась кривая гримаса.

– Ага, – Григорий подошёл ближе, быстро осматривая повязку. – А что с Никоновым?

В воздухе повисло напряженное молчание.

Григорий смотрел мне в глаза, и я видел, как он понимает. Читает ответ в моём взгляде, в том, как я стою, в том, как я не отвечаю. Его челюсть напряглась, что-то промелькнуло в глазах – не осуждение, нет. Скорее признание неизбежного.

– Ладно, – произнёс он наконец, и его голос стал жёстче. – Разговоры потом. Сейчас – уходим. Быстро, пока вся полиция города не собралась здесь.

Он развернулся, проверяя путь к выходу, и я увидел, как он слегка прихрамывает. Кто-то здорово его огрел, пока он прикрывал нас.

– Григорий, – позвал я, и он обернулся. – Спасибо. За всё.

На его побитом лице появилась призрак улыбки.

– Заткнись, пацан. Ещё успеешь меня поблагодарить, когда выберемся отсюда живыми.

Мы дошли до служебного выхода, и Голышев осторожно приоткрыл дверь, проверяя, что снаружи. Холодный ветер ворвался внутрь, неся с собой снежные хлопья и запах ночного города.

– Чисто, – шепнул он. – Идём.

Мы выскользнули наружу один за другим. Переулок встретил нас темнотой и тишиной – резкий контраст с хаосом внутри здания. Снег всё ещё валил, густой и плотный, заметая следы почти мгновенно. Холод обжёг рану на плече, и я невольно поморщился, но заставил себя идти дальше.

У края переулка стоял фургон. Старый, с облезлой краской и ржавыми бортами, с надписью какой-то несуществующей компании по доставке на боку. Идеальная маскировка – такие фургоны сотнями ездят по городу каждый день, и никто не обращает на них внимания.

Дверь водительской кабины открылась, и оттуда высунулся Шакал. Даже в темноте я узнал его силуэт – широкие плечи, парик, изуродованное татуировками лицо.

– Живые? – спросил он вместо приветствия. – Отлично. Залезайте быстрее, у нас гости на хвосте.

Действительно – где-то позади, из здания «Морского дьявола», вырвался крик. Не обычный крик, а вопль ужаса, полный такого шока и отчаяния, что даже на расстоянии он заставил меня вздрогнуть.

– ОН МЁРТВ! БОСС МЁРТВ!

Голос надорвался на верхней ноте, эхом отразившись от стен переулка.

За ним последовали другие – крики, вопли, проклятия. Звук разбиваемого стекла, грохот переворачиваемой мебели, топот десятков ног, бегущих в разных направлениях. Кто-то рыдал. Кто-то орал приказы. Кто-то просто кричал от паники, не в силах поверить в произошедшее.

– НИКОНОВ УБИТ! НИКОНОВ МЁРТВ!

Слова разносились по улицам, подхваченные десятками глоток. Паника распространялась, как пожар – быстро, неудержимо. Вся система власти Никонова держалась на нём одном, на страхе перед ним. И теперь, когда его не стало, эта система начала рушиться, как карточный домик.

Свистки полиции взвыли где-то близко. Слишком близко.

– В ПЕРЕУЛОК! ОНИ УШЛИ В ПЕРЕУЛОК!

Чей-то голос, звонкий и чёткий, прорезался сквозь хаос. Кто-то нас заметил. Или просто догадался, куда мы могли уйти.

Голышев рванул к задней двери фургона, распахнул её одним резким движением. Внутри был тесный кузов с импровизированными сиденьями вдоль бортов и чем-то вроде носилок на полу.

– Внутрь! Быстро! – рявкнул он, и в его голосе не было обычного спокойствия.

Топот приближался. Я слышал, как охранники выбегают из здания, как их крики становятся громче, ближе. Ещё минута – и они будут здесь.

Вихрь первым забрался внутрь, осторожно укладывая Кристи на носилки. Её голова мотнулась в сторону, но глаза остались закрытыми. Бледное лицо, запёкшаяся кровь под носом – она выглядела хрупкой и такой беззащитной. Но всё-таки живой.

Григорий запрыгнул следом, потом Голышев. Я попытался подтянуться здоровой рукой, но ноги подкосились, и я бы рухнул, если бы Вихрь не схватил меня за руку и не втащил внутрь.

– Спасибо, – выдохнул я.

Вихрь только кивнул.

Дверь захлопнулась с металлическим лязгом, и фургон сорвался с места. Резко, с пробуксовкой на снегу, швырнув всех нас в кучу. Я упал на бок, и боль в плече взорвалась новой волной, заставив застонать сквозь сжатые зубы.

– Держитесь! – крикнул Шакал из кабины. – Будет немного трясти!

Фургон вильнул влево, потом вправо, едва не задев углом здания. Мы катались по полу кузова, цепляясь за что могли. Григорий схватил меня за куртку, не давая удариться о борт. Голышев прикрывал собой Кристи на носилках, чтобы её не сбросило на пол.

Снаружи доносились крики, свистки, но фургон уже набирал скорость, уходя от погони в лабиринт узких переулков. Шакал знал этот город как свои пять пальцев – каждую подворотню, каждый лаз, каждый укромный путь. Если кто и мог увести нас от преследования, так это он.

Несколько минут мы ехали в напряжённом молчании, слушая вой двигателя и скрежет шин по заснеженной мостовой. Потом фургон замедлился, свернул ещё раз, и голос Шакала донёсся из кабины:

– Оторвались. Но это ненадолго.

Я медленно сел, прислонившись спиной к борту. Каждое движение отзывалось болью, но я заставил себя выпрямиться, не показывать слабость. Голова кружилась от кровопотери, перед глазами плясали чёрные пятна. Но я был жив. Мы все были живы.

Голышев уже возился с медицинской сумкой, которую достал из-под сиденья. Перевязочные материалы, антисептик, обезболивающее. Автомобильная аптечка, но лучше, чем ничего.

– Дай посмотрю, – сказал он, подбираясь ко мне.

Я не стал спорить. Просто сидел неподвижно, пока он аккуратно снимал импровизированную повязку из рубашки Никонова. Ткань прилипла к ране, и когда он оторвал её, боль прострелила от плеча до пальцев. Я прикусил губу, чтобы не закричать.

– Рана чистая, – констатировал Голышев, осматривая повреждение. – Пуля действительно прошла навылет, не задела ничего важного. Повезло тебе, наследник. Ещё пара сантиметров вправо – и попала бы в артерию. Тогда бы ты истёк кровью за несколько минут.

Он полил рану антисептиком, и жжение было такое адское, что мир на мгновение поплыл. Потом начал накладывать нормальную повязку из стерильных бинтов. Туго, профессионально.

– Это продержится до Ростова, – сказал он, заканчивая. – Там тебя уже нормально залатают. Правда, шрам останется.

– Мне плевать на шрамы, – пробормотал я, откидывая голову на борт и закрывая глаза.

Усталость накатывала волнами, тяжёлая, всепоглощающая. Хотелось просто отключиться, провалиться в темноту, где нет боли, нет мыслей, нет воспоминаний о произошедшем.

Но я заставил себя открыть глаза и посмотреть вокруг.

Вихрь сидел напротив, прислонившись к борту и держась за рёбра.

– Корсаков ушёл, – сказал он после молчания.

– Знаю.

– Он не простит. Будет охотиться.

– Пусть попробует, – я встретил его взгляд. – Я не боюсь его.

Вихрь усмехнулся – болезненно, кривовато, но искренне.

– Я заметил. – Он помолчал ещё немного, потом добавил тише: – Спасибо. За семью. Я… я не знаю, как тебе оплатить.

– Не надо отплачивать, – я покачал головой. – Мы квиты.

– Нет, – Вихрь покачал головой, и в его голосе была железная уверенность. – Не квиты. Твои люди вытащили моих родных, хотя не могли этого делать. Ты мог просто уйти, оставив меня в кабинете. Но ты этого не сделал. – Он выдержал паузу. – Я должен тебе. И однажды отплачу. Как-нибудь.

Я не знал, что ответить. В трущобах не было таких понятий. Там люди не делали ничего из благодарности – только из страха или выгоды. Долг чести, верность, признательность – всё это были красивые слова для тех, кто мог себе позволить роскошь не думать о выживании каждую секунду.

Но Вихрь был серьёзен. Я видел это в его глазах, в том, как он держался, несмотря на боль и истощение. Он действительно считал, что должен мне. И собирался отдать этот долг, когда придёт время.

Странное чувство. У меня появился кто-то, кто был мне обязан не из страха, а из благодарности. Кто-то, на кого я мог положиться, не опасаясь удара в спину.

Это было… непривычно. И немного страшно. Потому что теперь у меня была ответственность не только за себя и Кристи, но и за этого парня с разбитым лицом, который смотрел на меня как на… чёрт, даже не знаю. Не как на босса. Не как на господина. Как на товарища. На равного.

– Хорошо, – выдохнул я наконец.

Вихрь кивнул, довольный ответом, и снова откинулся на борт, закрывая глаза.

Рядом с ним зашевелилась Кристи. Сначала едва заметно – пальцы дрогнули, голова чуть повернулась в сторону. Потом её веки задрожали и начали подниматься.

Я мгновенно оказался рядом, игнорируя протесты раненого плеча. Опустился на колени возле носилок, вглядываясь в её лицо.