Текст книги "Хроники Менталиста 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Он сделал жест рукой, приглашая пройти в смежный покой, и тихо, словно между делом, произнес мне в спину:

– И приношу извинения за нескромность Анастасии. Девушка молодая, неопытная. Не рассчитала… собственного энтузиазма.

Пётр сделал паузу, давая смыслу слов уложиться в моей голове.

– К вечеру мы заменим ее. Пришлем в ваши покои более опытную служанку, которая досконально обучена соблюдать необходимую дистанцию.

Заявление о более опытной служанке прозвучало из уст Петра буднично, словно разговор шел о замене подарочной ленты. Но уличная закалка сработала быстрее, чем включился аристократический этикет: фраза мгновенно перевелась на понятный язык подворотен. Первая наживка оказалась слишком грубой. Пацан из трущоб не поплыл от глубокого выреза и дешевого флирта, а значит, следующую девку контрразведка подложит изощреннее, тоньше и без очевидной вульгарности.

– Хотя, – добавил камердинер, и в его сухом голосе впервые прорезалась едва заметная, едва уловимая ироничная нотка, – судя по тому, как быстро Анастасия выскочила из ваших покоев с пылающими щеками, вы произвели на нее неизгладимое впечатление.

Кровь мгновенно прилила к лицу. Я ощутил, как уши наливаются глухим жарким гулом. Одно дело – разгадать чужой расклад и хладнокровно осадить подставную служанку, и совсем другое – когда взрослый интриган с безупречной выправкой тычет тебя носом в эту неловкость. Я сжал челюсти, чтобы не выдать лишних эмоций, и лишь молча шагнул в смежную комнату.

Парикмахер уже ждал внутри. Молодой парень с идеально прилизанными, лоснящимися волосами, в щегольском жилете и с манерами избалованного столичного денди. Впрочем, его холеный вид никого не мог обмануть: пальцы дергались профессионально и цепко.

Стоило ему бросить взгляд на мои мокрые, отросшие за последний месяц волосы, как он сходу напустил на себя маску глубокого драматизма. Парень картинно всплеснул руками, в которых блеснули тонкие стальные ножницы, и принялся громко причитать о варварском отношении к волосам, преступлении против эстетики и полнейшем отсутствии правильного столичного ухода.

Впрочем, весь этот театральный шум был лишь оберткой. Едва я опустился в мягкое, обтянутое кожей кресло перед огромным овальным зеркалом, мастер мгновенно преобразился. Его пальцы двигались быстро, цепко и абсолютно бесшумно. Щелчки ножниц сливались в непрерывную дробь, а над ушами порхала мягкая кисть с пахучей пудрой.

Через полчаса я поднял глаза на свое отражение и на мгновение замер.

Из глубокой серебряной рамы на меня смотрел чужак. Исчезли спутавшиеся, отросшие за время допросов пряди. Коротко подстриженные на висках волосы выгодно открыли подтянутые скулы и сделали и без того резкую, упрямую линию челюсти еще более выразительной. С лица ушла взъерошенная уличная дикость, но сама суть осталась прежней. Изменилось абсолютно все, кроме глаз – карих, настороженных, привыкших искать подвох в любой тени.

В зеркале сидел почти аристократ. Почти. Уличную «звериность» и дерзкий взгляд невозможно было спрятать даже под самой дорогой стрижкой.

– Готово, Ваше Высочество, – тонко улыбнулся цирюльник, смахивая мягким салфеткой с моих плеч последние мелкие волоски.

Пётр коротким кивком отозвал мастера и жестом пригласил меня вернуться в основной покой.

Там уже все было подготовлено. На широком резном кресле у окна расположился парадный гардероб – аккуратно, складка к складке. Тёмно-синий костюм из тяжелой, плотной шерсти с едва заметными, благородными серебряными полосками. Его сшили точно на заказ по тем скомканным меркам, что с меня методично снимали вчера между блоками допросов.

Рядом легла белоснежная рубашка из настолько тонкого и мягкого льна, что ткань казалась практически невесомой, прозрачной на свет. Чуть стороне покоился темно-синий шелковый галстук, на углу которого серебром вышивалась геральдическая вязь – официальный герб Ростовского княжества. А на паркете стояли туфли из мягкой черной кожи, вычищенные до зеркального блеска.

Пётр подошел к резному креслу, с привычной ловкостью подхватил льняную рубашку и развернул её передо мной, разводя рукава в стороны с безупречным выверенным изяществом.

– Начнем с рубашки, Ваше Высочество, – ровным тоном произнес камердинер, приглашая сделать шаг вперед. – Прошу вас.

Процесс облачения превратился в отдельное, почти унизительное испытание. Выяснилось, что самостоятельно влезть в эту броню я банально не способен. В трущобах и на подпольных рингах всё было просто: натянул штаны, затянул ремень – и пошел. Здесь же каждая тряпка требовала непонятного ритуала. Я откровенно путался в хитрых петельках, не понимал, как пропихнуть мелкие серебряные хреновины в жесткие манжеты и как завязать шелковую ленту галстука, чтобы она не выглядела как петля.

Пётр взял всё в свои руки. Пальцы старика двигались с хирургической точностью человека, который одевал господ всю жизнь. Он ловко заправил тонкий льняной край, выровнял воротник, мгновенно застегнул шпильки на рукавах и скрутил тугой узкий узел на темно-синем шелке. Затем наступила очередь жилета и тяжелого шерстяного пиджака. Камердинер расправил плечи ткани, проверил натяжение по спине, подправил складки у пояса и помог затянуть шнурки на туфлях.

Когда он закончил и отступил на пару шагов назад, сдержанно склонив голову, я повернулся к большому овальному зеркалу.

И на несколько секунд замер, так как передо мной стоял породистый молодой аристократ. Ухоженный, одетый с иголочки, с идеально прямой спиной и высоко поднятым подбородком. В этом образе не осталось и следа от уличного оборванца. Только настоящий наследник великого рода.

– Вы выглядите великолепно, Ваше Высочество, – выдернул меня из оцепенения ровный голос камердинера.

Я неосознанно вздрогнул.

Ваше Высочество… никак не могу привыкнуть.

Под этим дорогим тёмно-синим костюмом всё так же сидел семнадцатилетний пацан из трущоб, который еще пару лет назад замерзал в сыром заброшенном складе и готов был грызть полусырое крысиное мясо, лишь бы дожить до следующего утра. Дорогие тряпки и стрижка не способны смыть эту память.

– Идёмте, – чеканный голос капитана Соколова раздался от двери.

Офицер контрразведки замер на пороге в отутюженном кителе, привычно прижимая фуражку к боку. За его спиной в коридоре выстроилась конвойная тройка – вышколенные, молчаливые паркетные псы с цепкими глазами.

Мы вышли из моих покоев – той самой золотой клетки, в которой меня три дня методично выжимала на допросах контрразведка.

Высокие дубовые двери за спиной захлопнулись с тяжелым, сытым щелчком, и перед глазами открылся главный коридор. Он ошеломлял масштабом. Высокие, уходящие куда-то под самый потолок своды, покрытые сложной золоченой лепниной, огромные окна в массивных рамах, прикрытые тяжелыми бархатными шторами глубокого винного цвета. Под ногами расстилался зеркальный мрамор. Свет массивных хрустальных люстр дробно отражался от полированного камня, и каждый наш шаг отзывался отголоском где-то под крышей.

Настоящая, давящая, неприкрытая роскошь. Такая не просто показывает богатство хозяев – она создана для того, чтобы уличный мальчишка сразу почувствовал себя мелкой, ничего не значащей пылью.

И дворец жил. Коридоры кишели людьми.

Мелькали слуги в одинаковых строгих одеждах – они сновали из двери в дверь, разнося посеребренные подносы, свежее белье и стопки документов. Прогуливались офицеры штаба, о чем-то тихо и важно переговариваясь на ходу. И проплывали чистые, выглаженные аристократы в безупречных сюртуках и платьях, наглаживающие перчатки и оттачивающие неспешный светский шаг.

Но стоит нам оказаться в зоне видимости, как этот отлаженный человеческий муравейник давал сбой. Все вокруг тормозили, замирая прямо на месте.

Первой на нашем пути оказалась стайка горничных – три женщины средних лет, волокшие корзины с крахмальным бельем. Они резко встали как вкопанные, едва капитан Соколов шагнул в их сторону. Я физически ощутил скрестившиеся на мне взгляды. В них не было пренебрежения – только жадное, дикое любопытство, перемешанное с суеверным благоговением. Одна из служанок от неожиданности дернулась, и белоснежная наволочка выскользнула из ее пальцев, шмякнувшись прямо на идеальный мрамор.

– Это что, он? – донесся до меня шипящий шёпотки. Женщина даже не попыталась поднять белье, уставившись на меня вытаращенными глазами. – Тот самый? Наследник Белозёрских?

– Говорят, его из такой резни живым вытащили, где весь род положили…

– Господи милостивый… А озирается-то как. Взгляд чисто как у исполосованного волчонка…

Я сжал челюсти так, что зубы хрустнули, но оставил лицо каменным. Волчонок. Если бы эти дуры знали, скольким «волчарам» в своё время я пробивал кадыки и ломал ребра, их благоговение быстро сменилось бы банальным животным страхом.

Конвой вел меня дальше, не сбавляя шага. Чуть впереди у высокого резного барельефа остановилась пара офицеров в парадных мундирах. Оба с выправкой ветеранов, с жесткими, обветренными лицами и орденскими планками на груди. Едва капитан Соколов поравнялся с ними, они четко вскинули ладони к козырькам, припечатав каблуки к камню. Соколов ответил сухим, чеканным салютом и коротко, на ходу, бросил сухую формулировку представителя:

– Матвей Белозёрский. Следует на аудиенцию к Князю.

Слова Соколова прозвучали сухо, без лишней торжественности, но они подействовали как команда «Смирно!». Офицеры синхронно переглянулись. Тот, что постарше – седой, с глубокой полосой шрама, рассекающей левую бровь и щеку, – чуть нахмурился, вглядываясь в мое лицо. В его тяжелом, опытно-военном взгляде не было глупого служивого любопытства. Он знал, какую цену платят за выживание в настоящей мясорубке, и отдал дань уважения – медленно, едва заметно кивнув мне голова в голову.

Второй, помладше, с чистым лицом и ещё не выбитой паркетной дурью в глазах, смотрел совсем иначе. В его приоткрытом рте и прищуре читался нескрываемый скепсис.

– Так вот он, значит… – пробормотал младший нам в спину, едва мы отшагали три шага вперед. – Не впечатляет.

– Заткнись, – хрипло и отрывисто срезал его старший ветеран, даже не повышая тона. – Не тебе судить, боец.

Мы миновали массивный арочный проход и вышли в главный холл дворца.

Пространство завораживало и давило одновременно. Огромная зала, уходящая вверх на три этажа, с гигантскими мраморными колоннами, державшими расписные своды, и парадной лестницей, чьи широкие ступени укрывал тяжелый ковер цвета спелой вишни. Но главным здесь были не колонны. Холл кишел породистой, лоснящейся публикой.

Высший свет. Столичная знать.

Я мгновенно выхватывал их из толпы по идеальной осанке, ленивой грации и одежде. Мужчины в отутюженных костюмах с золотым шитьем, женщины в тяжелых шёлковых платьях, усыпанных драгоценностями. Каждый такой наряд стоял больше, чем вся наша трущобная банда собирала для Большого Эда за целый год кровавого рэкета и уличных войн.

Наше появление подействовало на холл как ушат ледяной воды, вылитый в раскаленное масло.

Гудящие разговоры и легкий звон хрустальных бокалов начали гаснуть. Не разом, а волной, расползающейся от входа. Сначала замолчали те, кто стоял в двух шагах от конвоя. Затем головы начали поворачиваться по цепочке дальше. Тишина накрывала залу, словно густой туман, пока не стала практически звенящей.

Сотни глаз прилипли ко мне. И выражения на этих ухоженных, холеных лицах были абсолютно разными.

Пожилая дама в чёрном платье с жемчугами прижала руку к груди, и её глаза наполнились слезами. Она смотрела на меня так, будто увидела призрака, вернувшегося из мёртвых.

Молодой человек в зелёном камзоле, с холёными руками и надменным взглядом, усмехнулся и что-то шепнул своему спутнику. Тот хихикнул в ответ.

Военный в форме генерала – высокий, с прямой спиной и орденами на груди – кивнул мне с суровым уважением. В его взгляде не было ни презрения, ни насмешки. Только оценка профессионала.

Женщина лет сорока в роскошном бордовом платье смотрела с откровенным любопытством, изучая меня с головы до ног, словно диковинное животное в зоопарке.

– Боже мой, – пробормотала она своей спутнице. – Он действительно очень похож на Александра Белозёрского. Те же глаза, тот же подбородок…

– Но одежда сидит ужасно, – фыркнула спутница, молодая девушка с острыми чертами лица. – Видно, что он не привык к приличному обществу.

Я продолжал идти вперед, выдерживая шаг в такт конвою и уставившись в пространство перед собой. В трущобах меня научили простому правилу: если в подворотне на тебя таращится толпа, никогда не дергайся и не демонстрируй страх. Я игнорировал нарастающий со всех сторон шепот, шипение шелковых юбок и откровенно враждебные уколы сотен глаз. Соколов чеканил шаг рядом, сохраняя непроницаемую физиономию, но я боковым зрением засек, как одеревянели его плечи и окаменели челюсти. Контрразведчик отлично понимал, через какое минное поле он меня тащит.

Мы начали подниматься по парадной лестнице, чьи мраморные ступени глушили звук шагов мягким ковром. На втором этаже толпа заметно поредела, но воздух стал густым и тяжелым, словно перед грозой. Наверху не было случайных слуг или мелких прислужников. Здесь сбились в кучки те, кто имел прямой доступ к телу государя – высшая знать княжества, личные советники и верхушка генералитета.

У огромного стрельчатого окна стояла группа крупных чинов в дорогих, строгих костюмах с золотым шитьем. Они тихо переговаривались, но при нашем приближении беседа мгновенно сошла на нет. Один из них – высокий, широкоплечий мужик с правильными чертами лица и ранней серебряной сединой в волосах – не спеша повернулся в нашу сторону.

Его взгляд накрыл меня мгновенно, тяжелый и въедливый. Мужчина не просто рассматривал выжившего пацана – он взвешивал меня, оценивая силу, опасности и возможную пользу. Губы незнакомца чуть тронула едва заметная, кривая улыбка. Ни грамма теплоты или светского радушия. Чистая хищная ухмылка вожака, который увидел на своем хребте нового кандидата в свежее мясо.

Я не стал отвешивать поклон и не отвел глаз, сцепившись с ним взглядом намертво.

В столице после такого немого вызова через секунды три уже бы началась потасовка. Мы же смотрели друг на друга эти бесконечные несколько секунд, пока конвой вёл меня дальше по коридору, и в этом молчаливом противостоянии было сказано куда больше, чем во всех светских раскланиваниях.

«Я вижу тебя, мальчишка. Знаю, кем ты был. И я совершенно не впечатлён».

«А мне плевать на твоё мнение».

Мужчина усмехнулся шире и отвернулся, возвращаясь к разговору со своей компанией.

Соколов подтолкнул меня локтём, указывая идти дальше. Мы свернули в боковой коридор, более узкий, но не менее роскошный. Здесь было совсем немного людей – только те, кто имел непосредственное отношение к князю.

Камердинер в безупречном чёрном костюме проходил мимо с подносом. Увидев нас, он замер, присмотрелся ко мне, и на его лице появилось выражение шока.

– Матвей? – прошептал он, и поднос чуть не выпал из его рук. – Матвей Белозёрский? Но… но вас же…

– Добрый день, – я кивнул, не зная, что ещё сказать.

– Я… я служил у вашего отца, – камердинер выпрямился, и слёзы блеснули в его глазах. – Двадцать лет был дворецким в вашем поместье. Видел вас младенцем, когда вас только принесли показать слугам после рождения. – Его голос дрожал. – Вы были таким крошечным… а ваш отец так гордился. Говорил всем: «Это мой сын. Мой наследник».

Он поставил поднос на ближайший столик, не сводя с меня глаз.

– У вас его глаза, – прошептал он. – Точно такие же. И подбородок матушки. Господи… я думал, вас убили вместе со всеми. Мы все так думали.

Камердинер вдруг опустился на одно колено прямо передо мной, прижав руку к сердцу.

– Ваше Высочество, – произнёс он хрипло. – Мне честь служить вам. Как я служил вашему отцу.

Я стоял, не зная, что делать и что правильно будет сказать. Этот человек помнил мою семью. Видел меня ребёнком, когда я ещё не понимал, что происходит вокруг. Он был частью того мира, который я потерял.

– Встаньте, – наконец выдавил я. – Пожалуйста. Вам не нужно…

– Мне нужно, – он поднял голову, и слёзы текли по его щекам. – Ваш отец был хорошим человеком. Справедливым хозяином. Он не заслужил той смерти. Никто из них не заслужил. – Его голос надломился. – Я оплакивал их. Оплакивал вас. А теперь… теперь вы вернулись.

Старик медленно поднялся с колен, смахнул слезы тыльной стороной дрожащей, жилистой ладони и попытался криво улыбнуться через силу.

– Простите старика, Ваше Высочество. Эмоции… Годы уже не те…

– Всё в порядке, – я шагнул ближе и положил ладонь ему на плечо, чуть сжав ткань. – Правда. Всё в порядке.

Он коротко, судорожно кивнул, подхватил поднос сцепленными в узел пальцами и, вытирая глаза рукавом, торопливо пошел прочь по зеркальному мрамору.

Соколов молча наблюдал за этой сценой со стороны, а затем перевел на меня взгляд, в котором впервые не было уставной жесткости.

– У вас будет очень много таких встреч, – произнес капитан тихо, так, чтобы слова не улетели дальше нас двух. – Старые слуги, обедневшие вассалы, ветераны полков вашего отца. Люди, которые помнят род Белозёрских на вершине силы. Для них вы не просто очередной аристократ с громким титулом. Вы – последняя живая нить с теми, кого они потеряли в той мясорубке.

Я лишь молча кивнул. Тяжелый, липкий ком встал в горле, мешая вытолкнуть хоть слово.

Мы дошли до самого конца длинной галереи. Впереди уперлись в потолок гигантские двустворчатые двери из мореного, почти черного дуба, сплошь покрытые глубокой геральдической резьбой и золотыми накладками. Вход в Тронный зал.

По обе стороны от резных створок замерли гвардейцы в парадных мундирах – высокие, намозолившие глаза паркетной выправкой, с тяжелыми алебардами в руках. Они стояли намертво, словно каменные изваяния, даже не моргнув при нашем приближении.

Соколов остановился перед самой дверью и повернулся ко мне всем корпусом.

– За этими дверями всё изменится, – сказал капитан предельно серьезно, заглядывая мне прямо в глаза. – Официально и без права на ошибку. Вас представят всей дворцовой своре как легитимного наследника Белозёрских. После этого сдать назад или притвориться трущобным заморышем уже не выйдет. Вы вступите в игру.

Я уставился на тёмное дерево створок. Массивные, давящие, они глухой стеной отрезали все мое прошлое от того, что ждало впереди. За ними – Князь, вышколенная знать, политические петли и новая реальность, в которой придется выживать не кулаками на ринге, а зубами и хладнокровием.

А за спиной – бесконечные коридоры, набитые людьми, которые только что провожали меня взглядами. Они видели во мне что угодно: символ реванша, удобную марионетку, опасный фактор, досадную ошибку контрразведки или последнюю надежду.

И никто из них не видел во мне Макса. Обычного семнадцатилетнего пацана, который до сих пор до конца не понимал, как его из кровавой уличной грязи затащило на самый верх этого золоченого гадюшника.

– Готов? – сухо спросил Соколов, положив руку на рукоять кортика.

– Нет, – честно ответил я, сжав челюсти.

Капитан едва заметно усмехнулся углом рта.

– Отлично. Значит, мозги ещё на месте.

Гвардейцы синхронно ударили подтоками алебард о мрамор, и тяжелые дубовые створки бесшумно поползли в стороны.

Глава 16
Цена…

Тронный зал ударил по глазам слепящим светом.

После полутёмной галереи глаза резануло так, будто я резко выскочил из подвала на полуденное солнце. Первые пару секунд впереди всё расплывалось, и я различал только яркие цветовые пятна: синий, красный, золотой. Этот свет лился сверху, из высоченных стрельчатых окон с витражами, и распадался по каменному полу разноцветными бликами. Пятна смотрелись точь-в-точь как пролитое вино в дешёвом кабаке – только размеры тут были такие, словно заведение строили для настоящих великанов.

Когда зрение наконец подстроилось, зал собрался в единую, четкую картинку.

Вдоль стен двумя ровными рядами уходили вдаль огромные колонны из белого мрамора, каждая шириной в три хороших обхвата. Они подпирали высоченные своды, которые были расписаны настолько густо и подробно, что самого потолка под краской было не разглядеть. Наверху кипела своя жизнь: нарисованные полки сходились в битвах, короли принимали венцы, а на бесконечных пирах слуги таскали жареных лебедей на огромных блюдах.

От самых дверей и до глубокого возвышения в дальнем конце зала тянулась плотная красная дорожка. Длиной она была шагов на сорок, не меньше. Я быстро оценил расстояние и мысленно хмыкнул: пройти эти сорок шагов по прямой, когда на тебя с двух сторон направлено сотня чужих, оценивающих взглядов, будет явно потруднее, чем удрать от патруля Серых по скользким крышам в столичных трущобах.

А в самом конце этой дорожки стоял трон.

Если честно, про себя я ждал кучу золота, драгоценные камни размером с кулак, вычурную резьбу и бархатные подушки – в общем, всю ту мишуру, которую обычно рисуют на обёртках дешёвых конфет. Но реальность оказалась куда проще. Трон выглядел как массивное, тяжелое кресло из тёмного, почти чёрного дерева. Никаких побрякушек или вычурных узоров – только отполированные до зеркального блеска подлокотники.

И на этом троне прямо сейчас сидел сам князь Михайлов.

С первой же секунды стало понятно, что передо мной сидел человек, который выжил исключительно благодаря собственной жесткости. Старый, прожжённый мужик, удерживающий власть по одной простой причине – все его прежние оппоненты давно прикопаны где-то за городскими стенами.

На вид ему было лет пятьдесят. Волосы острижены почти под ноль, так что седина проступала на черепе жесткой серебряной щетиной. Через левую бровь тянулся глубокий шрам, давно побледневший и превратившийся в белесый росчерк. На нем был обычный тёмный костюм без единой золотой нитки, чистая белая рубашка, и только на правой руке темнела тяжелая печатка с гербом княжества.

Он сидел абсолютно прямо, по-военному, положив ладони на стёртые деревянные подлокотники. И в этой неподвижности чувствовалось куда больше настоящей силы, чем во всех напыщенных позах Никонова, когда тот рассаживался за своим дубовым столом с сигарой.

Но сильнее всего цепляли глаза. Серые, абсолютно холодные и спокойные. И прямо сейчас эти глаза в упор разглядывали меня.

Вдоль стен, прямо между белоснежными колоннами, замерли люди. Навскидку человек тридцать, точнее считать я не стал. Кругом дорогой шёлк, блеск орденов, золотая вышивка на стоячих воротниках, идеальные осанки и высоко задранные подбородки. Местная верхушка: советники, генералы, старая родовая знать. Все те, кто привык делить власть в княжестве с Михайловым и точно не горел желанием подвинуться ради кого-то со стороны.

Справа от трона, буквально на шаг позади князя, стоял тот самый мужик, которого я заприметил еще на втором этаже. Высокий, широкоплечий, с проседью в волосах. Он перехватил мой взгляд и губами изобразил едва заметную, сдержанную ухмылку – точь-в-точь такую же, как пару минут назад у окна. Так смотрит хищник, который уже мысленно посчитал, за сколько минут он задерет нового соперника.

И раз этот тип стоит прямо за плечом у правителя, значит, перед нами не рядовой придворный, а кто-то из ближнего круга Михайлова.

Я отложил эту мысль на потом.

– Матвей Белозёрский! – размашистый голос Соколова моментом взлетел к расписным сводам и гулким эхом покатился по всему пространству, отскакивая от белого мрамора. – Последний наследник императорского дома Белозёрских. Прибыл на аудиенцию к Его Сиятельству князю Михайлову.

Тишина в помещении мгновенно стала насколько плотной, что в районе третьего ряда отчетливо прозвучал сухой скрип чьего-то кожаного сапога.

Я сделал первый шаг на красную суконную дорожку. Затем ещё один.

Каждый шаг отзывался от пола низким, тяжелым гулом, словно под ногами лежал не мягкий ворс, а тонкие доски над глубоким колодцем. От этого звука внутри всё неизбежно поджималось…

Давай Макс… спина ровно. Подбородок чуть вверх. Пальцы расслаблены, в кулаки не сжимать. За свою жизнь я сотни раз пробивался сквозь плотные чужие толпы. Проходил через рыночную давку, где карманники на ходу пробуют срезать твой кошелек. Продирался сквозь вонючий подвал «Морского Дьявола», когда три сотни глоток вокруг ревели: «Убей его!». Но ни разу в жизни мне не было настолько некомфортно, как на этих сорока шагах по мягкому ковру.

Там, на улице, от тебя всегда хотели понятной вещи – твоей крови или твоих денег. А здесь эти молчали, и я понятия не имел, что именно они задумали. Это неизвестность давила сильнее любого открытого нападения.

Я дошёл до края красной дорожки и замер у самого подножия.

Перед ногами поднимались три широкие каменные ступени, дальше – небольшое возвышение и сам трон. И вот тут в голове вспыхнул неприятный вопрос: а что делать дальше? Кланяться до земли? Становиться на одно колено? Или просто стоять истуканом? Ни молчаливый камердинер Пётр, ни капитан Соколов за все четыре дня не удосужились объяснить, как именно должен вести себя чудом выживший наследник престола перед князем, который дал ему приют.

Впрочем, князь решил эту проблему сам.

Он неспеша поднялся с кресла, а затем спокойным шагом спустился по трём ступеням вниз, встав со мной на один уровень.

Вблизи он оказался выше меня почти на целую голову, и чтобы удерживать прямой визуальный контакт, мне пришлось чуть задрать подбородок.

Михайлов разглядывал меня долго и абсолютно молча. Его серый, тяжелый взгляд медленно прошёлся по моему лицу, на пару секунд зацепился за белесый рубец над бровью, опустился на аккуратно забинтованную ладонь – память о разбитом стекле в ложе Корсакова, – и снова вернулся к моим глазам.

– Похож, – произнёс он наконец. Голос звучал глухо и негромко, исключительно для нас двоих. – Глаза отцовские. Подбородок матери.

А в следующее мгновение князь сделал вещь, которой явно не ждал ни один человек в этом огромном зале.

Михайлов слегка наклонил корпус и коротко склонил передо мной голову.

Князь Ростовский, единоличный хозяин этого города, княжества и всех подданных, только что отдал дань уважения семнадцатилетнему пацану, который ещё час назад путался в шнуровке и понятия не имел, как завязывать галстук.

– Ваше Высочество, – разнеслось по залу.

Михайлов выпрямился и медленно протянул ко мне руку ладонью вверх – точь-в-точь как тот майор на приграничной заставе, когда требовал у Голышева документы.

– Амулет, Ваше Высочество, – прозвучало спокойно, но непреклонно. – Прошу вас.

«Прошу». Будто у меня тут имелся хоть какой-то выбор.

Я залез под воротник и выудил наружу цепочку. Серебряный полумесяц лёг на ладонь привычным, почти живым теплом.

Князь не торопился к нему прикасаться. Он лишь осторожно положил два пальца на самый край металла, медленно провёл подушечкой по вырезанной гравировке и отвёл руку обратно – предельно аккуратно, будто перед ним лежала древняя реликвия, в существовании которых он сам до конца не верил.

А затем Михайлов развернулся к залу и повысил голос, обращаясь уже ко всем присутствующим:

– Перед вами родовая реликвия дома Белозёрских, – громко, на все мраморные своды, произнёс он. – Тридцать лет назад я своими глазами видел этот амулет на груди Императора. Подделать его невозможно, обмануть – тем более. Этот артефакт не откликается на уловки или чужую силу. Он признаёт только один доказательство – кровь законного наследника рода.

Князь снова бросил на меня короткий, требовательный взгляд и тихо, уже для меня одного, добавил:

– Покажите им.

Я привычным движением достал из-за пояса узкий кинжал, чиркнул остриём по подушечке большого пальца, пуская каплю крови, и прижал её прямо к серебряной поверхности полумесяца.

Металл мгновенно впитал её – и артефакт ответил без малейшей задержки.

Из самого центра амулета в мрачный зал ударил чистый, ослепительный золотой свет. Ровное, густое сияние пробилось сквозь мои согнутые пальцы, залило ладонь, лёгло на лацканы тёмного костюма и поползло дальше – по красной дорожке прямо к ногам первого ряда знати. Амулет пульсировал точно в такт сердцу: каждый золотой толчок совпадал с ритмом в груди.

Натянутая тишина наконец лопнула.

Произошло это без громких криков, а сотней мелких, одновременных звуков: кто-то сдавленно охнул, у кого-то со звоном качнулись ордена, прошелестели шёлковые юбки, а паркет у стен сухо скрипнул под чьим-то осторожным шагом назад. Женщина в первом ряду судорожно зажала рот ладонью. Седой генерал с тяжелой орденской колодкой во всю грудь медленно стянул перчатку и застыл, не сводя глаз с золотого сияния.

Местная элита ждала самозванца или подвоха, а получила прямое, неоспоримое доказательство крови.

Пока подданные давились воздухом и отводили глаза от яркого света, Михайлов смотрел вовсе не на амулет. Он смотрел в упор на меня. В его серых глазах не проскочило ни тени удивления или трепета – только удовлетворение прагматика, которому принесли товар ровно того качества, на которое договаривались.

– Достаточно, – мягко, почти полушепотом произнёс Михайлов.

Я привычным движением смахнул остатки крови с серебряной поверхности тыльной стороной ладони. Без прямого контакта свечение тут же потеряло силу, быстро подернулось дымкой и за пару секунд окончательно угасло, превращая артефакт обратно в обычный тусклый кусок металла.

Я сунул цепочку обратно под воротник гораздо быстрее, чем того требовали местный этикет и приличия. На улице точно так же, без лишних задержек, прячут неожиданную крупную выручку глубоко во внутренний карман, едва вокруг начинает сгущаться слишком много чужих и любопытных ротозеев.

Убедившись, что амулет скрылся из виду, князь отступил на шаг назад, плавно развернулся корпусом к замершему залу и вскинул правую руку. И вся эта шёлковая суета вместе с глухим шорохом вдоль стен оборвалась в ту же секунду, словно её аккуратно и напрочь резанули заточенной бритвой.

– Матвей Белозёрский! – голос Михайлова прозвучал неожиданно густо и объемно: он не кричал, но его тон легко доставал до самых дальних мраморных колонн. – Единственный, кто выжил из рода, который Демидовы вырезали до последнего младенца. Тот, в чьё спасение мы до последнего верили!

А в следующее мгновение мужчина из первого ряда неожиданно опустился на колено, увлекая за собой второго и третьего, отчего по залу словно прошла неравномерная волна. Одни валились на паркет сразу, пока другие неуверенно оглядывались по сторонам, а отдельные фигуры и вовсе продолжали заворожённо стоять.

Мой взгляд зацепился за старика у первой колонны, застывшего ближе остальных к трону. В своём чёрном камзоле с серебряным шитьём, сутулый и со ссохшейся шеей, обрамлённой белым пухом, он ронял крупные слёзы с самой первой вспышки амулета, даже не пытаясь их смахивать.