Текст книги "Хроники Менталиста 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6
Когда зал затаивает дыхание

Я шагнул в зал, и рёв толпы ударил в лицо физической волной, заставив на мгновение зажмуриться.

Огромное помещение, способное вместить несколько сотен человек, было забито до отказа. Люди стояли даже в проходах, у стен, везде, где только можно было втиснуться. Дым сигар и сигарет висел под потолком сизой пеленой, сквозь которую пробивались лучи прожекторов, направленные на центр зала.

Сам ринг располагался в самом центре. Квадратная платформа, приподнятая примерно на метр над полом, огороженная не только канатами, но и прозрачными защитными панелями по периметру. Настил был покрыт брезентом, уже потемневшим от старых пятен. Кровь, пот, может быть, ещё что похуже. В каждом углу торчали металлические стойки, между которыми натянуты три ряда канатов. Над рингом висели мощные прожектора, освещающие его ярким, почти хирургическим светом, отсекающим эту зону от окружающей полутьмы.

Толпа была разношёрстной, но объединённой одним – жаждой зрелища.

В первых рядах восседала элита: мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, с бокалами шампанского в руках. Они сидели с выражением ленивого предвкушения на лицах, как зрители в театре перед началом спектакля.

Чуть дальше располагались те, кто побогаче, но не дотягивал до аристократии: успешные торговцы, владельцы мануфактур, чиновники среднего звена. Они были более шумными, более откровенными в своём возбуждении.

А на самых дальних местах я замечал лица, которые явно не принадлежали Ржавому Порту. Акценты других регионов, манеры столичных жителей, дорожная пыль на плащах. Слух о смертельном бое разнёсся далеко за пределы города, и желающие посмотреть на легендарное зрелище съехались со всей округи.

Вдоль стен располагались отдельные ложи – закрытые ниши с бархатными креслами и собственными столиками, где сидели самые важные гости. Туда приносили еду и выпивку, там можно было говорить, не перекрикивая толпу. Одна из таких лож, самая большая и роскошная, располагалась прямо напротив входа на ринг.

И там сидел Никонов.

Он был в центре ложи, в кресле, больше похожем на трон. По бокам от него размещались его люди – телохранители, советники, несколько богато одетых мужчин и женщин, которых я не знал. Но моё внимание приковал сам Никонов. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, с бокалом в руке, и его взгляд был прикован к рингу. К тому месту, где через несколько минут должны были столкнуться два человека, на которых он поставил всё.

Когда я вошёл, его взгляд скользнул по мне – быстро, оценивающе. Я не мог разобрать выражение его лица с такого расстояния, но что-то в том, как он слегка кивнул, давало понять: он доволен. Его боец вышел. Его инвестиция готова приносить дивиденды.

Откуда-то гремело музыка. Что-то тяжёлое, с мощными басами, которые вибрировали в груди. Прожектора метались по залу, выхватывая лица в толпе. Искажённые предвкушением, блестящие от пота и алкоголя, голодные до развлечения. Кто-то махал руками, кто-то кричал, хотя слов не было слышно за общим рёвом. Запахи смешивались в густой коктейль. Дорогой парфюм, выдержанный коньяк и вино, табачный дым от сигар, что-то жареное, принесённое из ресторана наверху.

Я двинулся по проходу к рингу, чувствуя, как сотни глаз прилипают к моей спине. Лица мелькали по бокам – размытые, неважные. Кто-то кричал моё имя, кто-то протягивал руку, пытаясь дотронуться, словно я был каким-то святым или, наоборот, жертвой перед закланием. Я не реагировал. Просто шёл вперёд, держа спину прямо, а взгляд направленным на ринг.

Маска держалась. Сокол шёл убивать.

Около ринга меня встретил пожилой мужчина в строгом чёрном костюме – распорядитель боёв. Лицо его было знакомым – я видел его на прошлом поединке против Вихря. Тогда он объявлял правила, следил за ходом боя, поднимал руку победителя.

– Сокол, – кивнул он, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться на ринг. – Готов?

Я взял его руку и подтянулся, перебрасывая ногу через нижний канат. Брезент под ногами был жёстким, слегка пружинящим. Я прошёл к своему углу – красному, судя по ленте на стойке – и остановился, держась за канаты.

Отсюда, с ринга, зал выглядел ещё более огромным. Море лиц, поднимающееся вверх, теряющееся в дыму и полумраке под потолком. Прожектора слепили, превращая всё за пределами ринга в размытое пятно света и тени. Я чувствовал себя как на сцене, только вместо аплодисментов меня ждали удары, а вместо цветов – кровь.

Толпа ревела, скандируя что-то неразборчивое. Музыка всё ещё гремела, басы били по барабанным перепонкам. Жара от прожекторов и от сотен тел, плотно набитых в замкнутое пространство, была почти физически ощутимой. Воздух густел с каждой секундой, становясь тяжёлым, спёртым, пропитанным потом и ожиданием.

Я огляделся, ища взглядом Вихря. Его ещё не было. Напротив, у синего угла, стоял пустой стул и пустое пространство. Значит, меня вывели первым. Классический приём – дать публике время разглядеть бойца, покричать, поставить последние ставки. В общем, создать атмосферу.

Мой взгляд снова скользнул по ложам. Никонов всё ещё сидел на своём месте, теперь о чём-то разговаривая с человеком справа от него. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Но я знал, что за этим фасадом скрывается напряжение. Сегодня он рисковал всем. Если я проиграю, он потеряет не только деньги и лицо – он потеряет власть. Корсаков съест его с потрохами, и все эти люди в ложах, все эти подхалимы и приспособленцы переметнутся на сторону победителя быстрее, чем моё безжизненное тело упадет на пол.

Но пока он выглядел уверенным.

А я? Я стоял под прожекторами, чувствуя, как пот начинает выступать на лбу и как сердце слишком быстро колотится в груди. Нашатырь и чай Григория делали своё дело – я был бодрым, сосредоточенным. Но под этим слоем искусственной энергии пряталась усталость, накопленная за бессонную ночь. И страх. Обыкновенный, животный страх перед болью, перед смертью, перед тем, что может пойти не так.

«Держись, Макс. Просто держись. Всё будет хорошо. Всё будет…»

Музыка резко оборвалась.

Тишина упала на зал как тяжёлое одеяло. Сотни людей замолчали разом, и в этой внезапной тишине было что-то жуткое, нечеловеческое. Словно хищник затаился перед прыжком.

Потом, из динамиков, прорезался голос – низкий, гулкий, усиленный до гротескных размеров:

– ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ!

Прожектора метнулись к центру ринга, где появилась фигура в смокинге – ведущий вечера. Молодой мужчина с зачёсанными назад волосами и широкой улыбкой, которая не достигала глаз. Он держал в руке микрофон и медленно оборачивался, обводя взглядом весь зал.

– Добро пожаловать на событие, которого вы ждали целых три месяца! – его голос гремел, отражаясь от стен. – Сегодня, здесь, в «Морском Дьяволе», вы станете свидетелями поединка, которого не было в нашем городе уже много лет!

Толпа загудела, предвкушение росло как волна перед накатом на берег.

– Бой без правил! Без ограничений! Без пощады! – ведущий делал паузы между фразами, давая словам осесть. – Двое бойцов войдут на этот ринг. Только один сойдёт с него живым!

Рёв. Дикий, восторженный рёв сотен глоток. Кто-то свистел, кто-то стучал ногами по полу, создавая грохот, похожий на раскаты грома.

Ведущий поднял руку, призывая к тишине. Постепенно шум утих, хотя напряжение в воздухе стало ещё плотнее.

– Но прежде чем мы начнём, – продолжил он, и в его голосе появилась торжественность, – позвольте представить вам наших особых гостей этого вечера!

Прожектора метнулись к ложам. Сначала высветили Никонова. Он поднялся со своего кресла, застегнул пиджак и слегка поклонился. Рядом с ним поднялись остальные обитатели ложи. Аплодисменты прокатились по залу – не все хлопали с энтузиазмом, но никто не осмелился промолчать. Никонов принял овацию с видом человека, которому это полагается по праву, затем сел обратно.

– Господин Никонов! – объявил ведущий. – Один из столпов нашего города! Покровитель искусств, джентльмен и ценитель настоящего мужества!

Слова были пустыми, декоративными, но Никонов принимал их как должное. Я видел, как он поднял бокал в ответ на приветствие, как его губы тронула едва заметная улыбка.

И тут я заметил её.

Рядом с Никоновым, в кресле чуть в стороне, сидела Алиса.

Она была в тёмно-зелёном платье, облегающем фигуру, с глубоким вырезом и открытыми плечами. Волосы уложены в сложную причёску, шея украшена изумрудами, которые мерцали в свете прожекторов. Макияж безупречен, поза величественна. Она выглядела как королева, наблюдающая за гладиаторскими боями в древнем Риме.

Но когда наши взгляды встретились – а они встретились, потому что она смотрела прямо на меня – я увидел в её глазах не соблазн, не флирт, не игривость, которую она демонстрировала раньше, а холод.

Чистый, кристаллический холод.

Она смотрела на меня так, будто я был предметом, вещью, которая её разочаровала и больше не представляла интереса. Никакой теплоты, никакого кокетства. Только презрительное безразличие.

Я отказал ей. Отверг. А она не была из тех, кто прощает такое.

Рядом с ней, в следующем кресле, сидела ещё одна женщина – старше, с аристократичными чертами лица и прямой спиной. Я не знал её, но что-то в выражении лица, в том, как она держалась, напоминало Никонова.

Родственница? Сестра? Жена? Да какая, нахрен, разница. Не о том ты сейчас думаешь, Макс. Совсем не о том.

– А теперь, – голос ведущего понизился, став почти интимным, – позвольте представить ещё одного выдающегося гостя…

Прожектора развернулись, осветив противоположную ложу.

И зал взорвался.

Не аплодисментами – чем-то большим. Гул, похожий на рокот морского прибоя, прокатился по рядам. Люди вскакивали с мест, вытягивая шеи, чтобы увидеть. Кто-то кричал, кто-то молчал, но все смотрели туда, куда указывали лучи света.

Ложа Корсакова была ещё более роскошной, чем у Никонова. Бархатные кресла с золотыми подлокотниками, столик из тёмного дерева, на котором стояли хрустальные графины с напитками. И в центре этого великолепия, в кресле, больше похожем на королевский трон, сидел сам Корсаков.

Он был в белом. Полностью в белом – костюм, рубашка, даже галстук. На фоне тёмного зала и дыма он выглядел почти неземным, словно призрак или ангел смерти. Белое всегда было цветом похорон в некоторых культурах. Интересный выбор для человека, который пришёл посмотреть на чью-то смерть.

Корсаков поднялся медленно, с достоинством, которое не нуждалось в спешке. Он выпрямился во весь рост, и я заметил, как свет отражается от его волос, зачёсанных назад, как блестят его глаза, устремлённые прямо на Никонова. Затем он повернулся к залу и поклонился – один раз, кратко, почти небрежно.

Аплодисменты были громче, чем для Никонова. Заметно громче. Я видел, как губы Никонова сжались в тонкую линию, как его пальцы чуть крепче сжали бокал. Он тоже это слышал. И понимал, что значит.

Корсаков был любимцем публики. По крайней мере, сегодня.

– Господин Корсаков! – объявил ведущий, и в его голосе звучало нечто вроде благоговения. – Человек-легенда! Филантроп, меценат, защитник традиций!

Больше пустых слов. Больше лести. Но Корсаков принимал их с такой естественностью, будто ничего другого и не ожидал. Он медленно опустился обратно в кресло, и прожектора задержались на его ложе ещё на мгновение, прежде чем погаснуть.

Ведущий вернулся в центр ринга, его смокинг сиял в ярком свете.

– А теперь, леди и джентльмены, момент, которого вы все ждали! – он растянул паузу, наслаждаясь вниманием. – Наши бойцы!

Музыка грянула снова – тяжёлая, агрессивная, с барабанной дробью, похожей на военный марш. Басы вибрировали в груди, прожектора начали метаться по залу, создавая хаотичные вспышки света.

– В синем углу! – голос ведущего прорезался сквозь музыку. – Человек, который три месяца ждал этого момента! Телекинетик, чемпион прошлых сезонов, мастер своего дела! Встречайте – ВИХРЬ!

Прожектора метнулись к входу напротив меня. Дверь распахнулась, и в проёме появилась фигура.

Вихрь шёл медленно, уверенно, как хищник, выходящий на охоту. Чёрные шорты, чёрная майка, забинтованные руки. Волосы зачёсаны назад, открывая жёсткое, сосредоточенное лицо. Его глаза были устремлены прямо перед собой – на ринг, на меня. Никаких улыбок, никаких жестов для публики. Только холодная решимость.

Толпа взревела. Аплодисменты, крики, свист – всё слилось в единый рёв одобрения. Кто-то скандировал его имя: «Вихрь! Вихрь! Вихрь!» Ритмично, в такт музыке, создавая гипнотический эффект.

Он дошёл до ринга и легко запрыгнул на него, перемахнув через канаты одним плавным движением. Приземлился на носки, выпрямился, прошёл к своему углу. Там его встретил кто-то из его команды – мужчина средних лет в спортивной куртке, который что-то быстро говорил ему на ухо, проверял бинты, похлопывал по плечу. Вихрь слушал, не отрывая взгляда от меня.

– А в красном углу! – ведущий развернулся в мою сторону, и прожектора ослепили меня. – Восходящая звезда! Менталист, который три месяца назад совершил невозможное! Человек из ниоткуда, ставший легендой! Ваш фаворит, ваша надежда – СОКОЛ!

Рёв был ещё громче. Намного громче. Зал словно взорвался звуком – это было уже не аплодисменты, а что-то первобытное, дикое. Люди вскакивали с мест, размахивали руками, кричали что-то неразборчивое.

Они хотели, чтобы я выиграл. Точнее, хотели те, кто поставил на меня деньги. Остальным было плевать. Для большинства я был не больше чем бойцовый пёс, которого выпустили на арену для развлечения. Кто-то поставил на меня, кто-то на Вихря, но всем было всё равно, кто умрёт. Главное, чтобы зрелище было красивым, кровавым и стоило потраченных денег.

Я поднял руку, признавая их приветствие. Короткий жест, без улыбки, без лишней театральности. Просто поднял руку, дал им увидеть меня. Рёв стал ещё громче, если это вообще было возможно.

Ведущий дал толпе прокричаться ещё несколько секунд, затем поднял руку, призывая к тишине. Постепенно шум утих, хотя напряжение в воздухе стало почти осязаемым.

– Прежде чем мы начнём, – произнёс он, и его голос стал серьёзным, – позвольте напомнить правила. Точнее, их отсутствие.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Это бой насмерть. Разрешены любые удары. Использование способностей – разрешено. Оружие – запрещено, но всё остальное – на усмотрение бойцов. – Он медленно обвёл взглядом зал. – Бой продолжается до тех пор, пока один из участников не окажется мёртв или не сможет продолжать. В таком случае, второму бойцу придётся его добить. Сдача не принимается.

Тишина. Мёртвая, гнетущая тишина. Даже самые пьяные притихли, понимая серьёзность момента.

– Леди и джентльмены, – голос ведущего понизился почти до шёпота, но микрофон донёс его до каждого уголка зала, – вы пришли сюда за зрелищем. Сегодня вы его получите. Пусть победит сильнейший!

Он быстро покинул ринг, спрыгнув между канатами и исчезнув в полутьме. Музыка оборвалась. Прожектора сфокусировались только на ринге, оставляя зал в относительной темноте.

Теперь на ринге было только трое – я, Вихрь и судья.

Судья – тот самый пожилой мужчина в чёрном костюме – вышел в центр ринга. Он жестом подозвал нас обоих.

Я оттолкнулся от канатов и пошёл к центру. Вихрь зеркально повторил движение со своей стороны. Мы встретились в метре друг от друга, под ярким светом прожекторов.

Вблизи он выглядел ещё более опасным. Мышцы на руках и плечах были напряжены, готовые взорваться движением в любой момент. Дыхание ровное, спокойное. Глаза сфокусированы, без тени страха или сомнения. Это был человек, который знал, что ему нужно сделать, и был готов к этому.

Судья посмотрел на нас по очереди. Его лицо было строгим, профессиональным.

– Я хочу честного боя, – произнёс он, понимая абсурдность своих слов. – Но правила сегодня таковы, что разрешено всё. Бой продолжается до смерти одного из участников. Без вариантов. Понятно?

Мы оба кивнули.

– Поприветствуйте друг друга, – велел судья.

Я поднял забинтованные руки. Вихрь сделал то же самое. Мы коснулись кулаками – короткое, символическое прикосновение, традиция, которая ничего не значила в контексте того, что должно было произойти дальше.

И в этот момент, пока наши руки были близко, пока судья не видел наших лиц, Вихрь тихо, едва слышно, прошептал:

– Три раунда. Минимум.

Я едва заметно кивнул. Понял. Три раунда – это то время, которое нужно дать Шакалу и Голышеву для операции. Три раунда максимального напряжения, убедительной драмы, чтобы никто не заподозрил неладное.

Мы отступили на шаг. Судья обвёл нас последним взглядом, затем поднял руку вверх.

– Бойцы, приготовиться!

Я вернулся в свой угол, слегка присел, приняв боевую стойку. Руки подняты, защищая лицо и корпус. Вес распределён равномерно на обе ноги. Мышцы напряжены, готовые взорваться движением.

Вихрь зеркально отразил мою позицию в своём углу. Его взгляд не отрывался от меня, изучая, оценивая, вычисляя.

Зал замер. Сотни людей затаили дыхание, ожидая.

Я видел Никонова в его ложе. Он подался вперёд, оперевшись локтями о подлокотники, бокал забыт на столике. Его глаза горели предвкушением.

Я видел Корсакова. Он сидел неподвижно, как статуя, но его пальцы барабанили по подлокотнику.

Я видел Алису. Она смотрела на меня с тем же холодным безразличием, скрестив руки на груди.

Я видел лица в толпе – сотни лиц, слившихся в единую массу, алчущую крови.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все в зале.

Судья поднял руку выше, приготовившись дать сигнал.

Секунда.

Две.

Три.

Рука судьи резко опустилась вниз.

ГОНГ!

Звук колокола прорезал тишину, и зал взорвался рёвом.

Бой начался.

Глава 7
На пределе

Гонг оглушительно ударил по ушам, и я рванул вперёд.

Не потому что хотел начать первым – нет, план требовал растянуть бой, а не закончить его в первые секунды. Просто тело само отреагировало на звук, на выброс адреналина, на рёв толпы, который обрушился на ринг волной звука и ненависти. Ноги оттолкнулись от пола, руки поднялись в защитную позицию, и я пошёл на сближение.

Вихрь двигался зеркально – быстро, уверенно, без лишних движений. За три месяца он изменился даже внешне. Раньше в его движениях читалась некоторая небрежность чемпиона, привыкшего побеждать без особых усилий. Теперь же каждый шаг был выверен, каждое движение было выверенным и экономным. Он превратился в машину для убийства, отточенную до совершенства.

Мы сошлись в центре ринга.

Первый обмен был осторожным – разведка боем, как называл это Григорий. Вихрь выбросил левый джеб, быстрый, резкий, проверяющий. Я отклонил голову вправо, уводя лицо с линии удара, и тут же ответил своим – правый прямой в корпус. Он блокировал локтем, и мой кулак встретил твёрдую мышцу, отозвавшуюся болью в суставах.

Мы разошлись, закружили по рингу.

Публика гудела, но шум был фоновым, размытым. Всё моё внимание сконцентрировалось на противнике. На том, как он держит руки. На том, куда направлен его взгляд. На микродвижениях плеч и бёдер, которые выдавали намерение ударить.

Вихрь пошёл в атаку – серия быстрых ударов, левый-правый-левый, загоняя меня в угол. Я блокировал первые два, но третий прошёл, скользнув по рёбрам. Не сильно, но достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких. Я отступил, уклоняясь от следующей серии, затем нырнул под его правую руку и вышел из угла.

– Отлично! – донёсся чей-то восторженный вопль из толпы. – Вот это техника!

Техника. Да, у Вихря она была превосходной. Я видел плоды тренировок в каждом его движении – идеальная постановка ног, молниеносные переходы из атаки в защиту, удары, которые шли не просто быстро, а с правильным весом, правильным углом, правильной дистанцией. Григорий был прав. Этот Вихрь был совсем не тем, что три месяца назад.

Но у меня тоже было кое-что новенькое.

Я сосредоточился, нащупывая внутри себя знакомое тепло – эфир, текущий по венам вместе с кровью. Амулет на груди нагрелся, отзываясь на призыв. Раньше я использовал ментальный контроль прямолинейно – пытался подавить волю противника, заставить его остановиться, замедлиться, ошибиться. Грубо, топорно, с огромными затратами энергии.

Последние недели тренировок изменили подход.

Вихрь атаковал снова, и я не пытался остановить его физически. Вместо этого я выпустил тонкую нить ментального давления – не удар, а укол. Едва заметное прикосновение к его концентрации, словно кто-то щёлкнул пальцами рядом с ухом в самый ответственный момент.

Эффект был мгновенным.

Вихрь замахнулся на правый хук, но в последнюю миллисекунду его глаза дрогнули, фокус сместился, и удар прошёл мимо на добрых пять сантиметров от моего лица. Я ощутил движение воздуха, видел костяшки его пальцев, пролетающие в опасной близости, но кожи они не коснулись.

Я не стал контратаковать. Вместо этого отступил на шаг, давая ему время восстановиться.

Публика загудела – кто-то разочарованно, кто-то восхищённо. Им было всё равно, что я не добил момент. Они просто хотели видеть красивую драку.

Вихрь моргнул, будто стряхивая наваждение, и его взгляд стал жёстче. Он понял. Понял, что я сделал. Его губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как напряглись мышцы на его шее.

Сейчас он попытается использовать телекинез.

Я знал это так же точно, как знал, что солнце завтра взойдёт на востоке. Телекинез был его козырем, его главным преимуществом. И если он решит применить его в полную силу… ну, тогда мне конец. Я не смогу противостоять невидимым рукам, которые могут задушить, швырнуть, переломать кости на расстоянии.

Но для телекинеза нужна концентрация. Полная, абсолютная концентрация. Телекинетики не могут размахивать предметами как попало – каждое движение требует точного ментального контроля, удержания формы воздействия, просчёта траектории. Это как жонглировать стеклянными шарами, пытаясь при этом не споткнуться.

А я собирался сделать ему подножку.

Вихрь атаковал снова, и в этот раз я почувствовал нечто новое – лёгкое давление в воздухе, словно невидимая рука потянулась к моей груди. Он пытался оттолкнуть меня, сбить с ног телекинетическим толчком. Но для этого ему нужно было сосредоточиться на мне, удержать ментальный захват хотя бы секунду.

Я не дал ему этой секунды.

Выпустил новый укол – резкий, точечный, целясь не в сознание, а в сам процесс концентрации. Словно ткнул пальцем в глаз человеку, который пытается прицелиться из винтовки.

Вихрь споткнулся – не физически, а ментально. Его захват сорвался, давление исчезло, и вместо телекинетического удара я получил обычный правый кросс, который легко заблокировал предплечьем.

Публика взревела.

– Что это было⁈

– Он же должен был отлететь!

– Но не отлетел! Что за чертовщина?

Они видели начало, но не увидели, как оно оборвалось. Для них это выглядело как ложная атака, неудавшийся трюк. Но Вихрь и я знали правду. Я научился сбивать его концентрацию. Козырь, который я держал в тайне все эти недели, раскрылся в самый нужный момент.

Мы разошлись снова, кружа по рингу. Пот уже выступил на лбу – от жары прожекторов, от напряжения, от бешеного темпа боя. Вихрь тяжело дышал, его грудь вздымалась с каждым вдохом. Он злился. Я видел это по тому, как сжались его кулаки, как блеснули глаза.

Хорошо. Злость делает людей предсказуемыми.

Он пошёл в атаку яростно, размашисто. Серия ударов, один за другим, без пауз, без расчёта. Левый хук, правый апперкот, снова левый, круговой удар ногой. Я уходил, блокировал, отступал, давая ему выдохнуться. Григорий учил меня этому – пусть противник тратит силы, пусть выдыхается, а ты экономь энергию.

Но при этом надо выглядеть так, будто ты на пределе.

Я намеренно пропустил один удар – скользящий по рёбрам, не сильный, но достаточно, чтобы меня качнуло. Публика загудела. Я отступил, словно пошатнувшись, прижался спиной к канатам.

Вихрь рванул вперёд, видя слабость. Он был умён, но в данный момент слишком сосредоточен на победе, чтобы задуматься, не ловушка ли это.

Я встретил его контратакой – апперкот в челюсть, резкий, с вложением всего веса. Удар прошёл чисто, и я почувствовал, как его голова откинулась назад, как задрожали его ноги. На мгновение он потерял координацию, и я мог бы добить его. Мог бы пойти в серию, вырубить, закончить этот бой за минуту.

Но я не стал.

Вместо этого отступил, давая ему время восстановиться. Публика снова взревела – кто-то в восторге, кто-то в недоумении. Почему Сокол не добивает? Почему упускает момент?

Потому что мне нужно растянуть бой. Потому что где-то там, в особняке Корсакова, Шакал и Голышев отчаянно ищут Кристи. И каждая лишняя минута на ринге – это ещё один шанс для них.

Я бросил быстрый взгляд в сторону зала. Где-то там, среди толпы, должен был быть человек Шакала. Мы договорились, что он будет передавать сигналы – простые, незаметные жесты, которые скажут мне, как идут дела. Большой палец вверх – Кристи найдена. Палец вниз – проблемы. Кулак на груди – всё идёт по плану.

Я нашёл его взглядом – невысокий мужчина в сером плаще, стоящий у самой стены, почти скрытый в тени. Он смотрел на меня и, заметив мой взгляд, медленно, едва заметно, покачал головой.

Нет. Нет информации. Нет Кристи.

Холод прошёлся по спине. Что-то идёт не так. Где она? Они должны были уже найти её, проверить весь особняк, вытащить…

– Сокол!

Крик Григория вернул меня в реальность. Я дёрнулся, инстинктивно уклоняясь, и кулак Вихря просвистел в миллиметре от моего лица. Ещё немного, и он размазал бы мне нос по всему лицу.

Чёрт. Отвлёкся. Нельзя отвлекаться на ринге. Это смертельно.

Вихрь не дал передышки. Он пошёл в атаку снова, и на этот раз я видел холодную решимость в его глазах. Он понял, что я делаю. Понял, что даю ему шанс на время перехватить инициативу. Бой должен выглядеть честным.

Его техника была безупречной. Комбинация из пяти ударов – левый джеб, правый кросс, левый хук в печень, правый апперкот, завершающий круговой удар ногой. Боксерская техника плюс уличные приемчики. Я блокировал первые три, но четвёртый прошёл, впечатавшись мне в подбородок.

Мир качнулся.

Звуки притупились, картинка поплыла. Я почувствовал металлический привкус крови во рту – прикусил язык или губу, не разобрал. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено, упираясь рукой в пол.

Рёв толпы стал оглушительным.

– ВИХРЬ! ВИХРЬ! ВИХРЬ!

Они скандировали его имя ритмично, в такт ударам сердца. Я видел его ноги перед собой, видел, как он остановился, тяжело дыша, глядя на меня сверху вниз. Один удар. Один хороший удар ногой в голову – и я вырублен. Бой окончен. Он может добить меня, закончить всё это.

Но он не стал.

Вместо этого отступил на шаг, давая мне подняться. Наши взгляды встретились, и я прочёл в его глазах вопрос. «Ты в порядке? Можешь продолжать?»

Я кивнул, сплюнул кровь на настил и поднялся. Голова кружилась, но я заставил себя выпрямиться, поднять руки в защитную позицию. Показать, что я всё ещё в игре.

Мы снова начали кружить по рингу. Только теперь я был осторожнее. Больше никаких отвлечений. Сосредоточиться на бое, на противнике, на том, чтобы просто выжить следующие несколько минут.

Вихрь атаковал снова, и я встретил его. Обмен ударами, быстрый, жёсткий, без пощады. Мой кулак в его рёбра, его локоть в мою челюсть. Моя нога в его бедро, его кулак в мой корпус. Мы дрались в ближнем бою, почти вплотную, и каждый удар отдавался болью, которая накапливалась, наслаивалась, превращаясь в общий гул.

И всё это время я продолжал сбивать его концентрацию.

Каждый раз, когда чувствовал, что он собирается использовать телекинез, я выпускал ментальный укол. Не грубую атаку, а точечное воздействие, словно щёлкал выключателем в самый неподходящий момент. Вихрь злился, это было видно. Его лицо краснело от натуги, от попыток сосредоточиться, собрать энергию, нанести телекинетический удар.

Но я не давал.

Снова и снова, методично, безжалостно. Каждый раз, когда он пытался, я ломал процесс. И с каждым разом он становился злее, яростнее, а его удары – резче и опаснее.

Публика была в восторге.

– Это искусство! – кричал кто-то в первых рядах. – Смотрите, как они двигаются!

– Вихрь его размажет!

– Нет, Сокол держится! Боже, какая техника!

Для них это было шоу. Красивое, динамичное, драматичное. Они не понимали, что мы не просто дерёмся – мы играем в игру, растягивая время, давая возможность другим завершить свою часть плана.

Я бросил ещё один быстрый взгляд в сторону зала. Человек Шакала всё ещё стоял у стены. На этот раз он поднял руку к лицу, почесав бровь – сигнал, который означал «ситуация сложная».

Дерьмо.

Вихрь заметил моё замешательство и воспользовался им. Его кулак впечатался мне в живот, выбивая воздух из лёгких. Я согнулся, задыхаясь, и его второй удар прошёл по скуле, заставив голову дёрнуться в сторону. Мир снова поплыл, но я заставил себя держаться, не падать, продолжать двигаться.

Мы дрались ещё минуту. Яростно, беспощадно, на пределе возможностей. Каждый удар отзывался болью, каждое движение требовало усилий. Пот заливал глаза, кровь текла из разбитой брови, воздуха не хватало. Но я продолжал.

И тут, сквозь рёв толпы, я услышал звук, который ждал всё это время.

ГОНГ.

Первый раунд окончен.

Я отступил в свой угол, тяжело дыша. Ноги дрожали, руки налились свинцом. Григорий был рядом мгновенно, протягивая бутылку с водой и полотенце.

– Ты в порядке? – спросил он быстро, осматривая моё лицо. – Бровь рассечена, но не глубоко. Дыши. Медленно.

Я кивнул, делая глубокие вдохи. Вода, солёная от крови, обожгла губы. Выплюнул её в специальное ведро и сделал ещё глоток.

– Ты хорошо держишься, – Григорий вытирал пот с моего лица. – Но он становится быстрее. Видишь? Он адаптируется. Тебе нужно менять тактику.

Я не слушал. Мой взгляд был прикован к человеку Шакала. Тот стоял на том же месте, но теперь его лицо было напряжённым. Он смотрел на меня, и его глаза говорили то, что я не хотел слышать.

Медленно, так медленно, что я едва уловил движение, он поднял руку и сжал её в кулак. Затем покачал головой. Снова. И снова.

Нет. Нет. Нет.

Они не нашли её.

Понимание ударило сильнее, чем любой кулак Вихря. Что-то пошло не так. Корсаков переместил Кристи, или они не могут пробраться в нужное место, или… чёрт, я не знаю. Но план рушится. С каждой секундой, с каждой минутой он рушится, превращаясь в пыль.

А у меня всё ещё два раунда впереди.

Два раунда, в течение которых я должен держаться, продолжать драться, не показывать, что всё идёт к чертям.

Я закрыл глаза на долю секунды, позволяя этой мысли осесть. Кристи нет. План не работает. Я дерусь за время, которое может оказаться бессмысленным.

– Сокол, – голос Григория вернул меня. Он смотрел на меня с беспокойством. – Ты уверен, что всё в порядке?