Текст книги "Хроники Менталиста 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Хорошо, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Слушай внимательно, потому что повторять не буду.

И я рассказал ему о плане. О Шакале – контрабандисте, который когда-то вытащил меня из столицы. О Голышеве – агенте Ростовского княжества, который обещал обеспечить нам всем безопасность. О том, что пока мы будем драться на ринге, создавая отвлекающий манёвр, его люди проникнут в особняк Корсакова и вытащат Кристи.

– Вся элита города будет там, – объяснил я. – Никонов, Корсаков, все их подручные. Охрана тоже будет в зале или рядом с ним – всем же хочется посмотреть на бой насмерть. Это идеальное время для операции.

– Но для этого нужно, чтобы бой длился как можно дольше, – медленно произнёс Вихрь, начиная понимать. – Чем больше времени мы им даём, тем выше шансы на успех.

– Именно, – кивнул я. – В одиночку я бы попытался растянуть поединок, но… – я поморщился, массируя рёбра, – честно говоря, после того, как ты меня только что отделал, я не уверен, что смогу это провернуть. Ты стал слишком хорош.

Вихрь криво усмехнулся:

– Льстишь.

– Констатирую факт, – я пожал плечами. – Но если мы договоримся… если ты будешь в курсе и станешь помогать контролировать темп боя… тогда у нас реальный шанс. У всех нас. – Я сделал паузу. – Ты получишь безопасный выезд для семьи. Я вытащу Кристи. И мы оба выживем, вместо того чтобы убивать друг друга ради удовольствия этих мудаков.

Вихрь слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго сидел неподвижно, глядя на падающий снег и переваривая информацию.

– Это безумие, – произнёс он наконец.

– Знаю.

– Шансы минимальны!

– Знаю.

– Если что-то пойдёт не так, мы оба умрём.

– Тоже знаю.

Вихрь посмотрел на меня, и на его губах появилась первая настоящая улыбка за весь разговор.

– Но это всё равно лучше, чем просто убивать друг друга ради удовольствия этих мудаков.

– Вот именно.

Он протянул мне руку.

– По рукам, Сокол. Давай покажем им, что бывает, когда пешки начинают играть сами.

Я пожал его руку – крепко, по-мужски. Его ладонь была тёплой, мозолистой от бесконечных тренировок. Рука бойца. Рука такого же узника, как я.

– Одно условие, – сказал я, не отпуская его руку. – На ринге мы дерёмся по-настоящему. Никакой самодеятельности, никакой видимой договорённости. Публика должна верить, что это настоящий бой насмерть.

– Согласен, – кивнул Вихрь. – Иначе боссы что-то заподозрят. – Он усмехнулся. – К тому же, мне всё ещё хочется врезать тебе за тот первый бой. Просто теперь не насмерть.

Я ответил ему усмешкой.

– Попробуй. Может, на этот раз продержишься дольше трёх раундов.

Мы отпустили руки, но напряжение между нами исчезло. Вместо врагов, готовящихся к смертельной схватке, мы стали союзниками. Временными, хрупкими, но союзниками.

– Когда твои люди пойдут за девушкой? – спросил Вихрь.

– Во время боя. Когда вся охрана будет внизу, в зале.

– Тогда нам нужно растянуть бой, – задумчиво произнёс он. – Чем дольше мы дерёмся, тем больше времени у них будет.

– Ты справишься?

Вихрь усмехнулся:

– Последние три месяца я мечтал о том, что вырублю тебя в первые секунды боя. Видимо придется немного повременить с этими фантазиями…

– Хорошо, – я кивнул. – Тогда увидимся на ринге.

– Увидимся, – он повернулся к выходу из переулка, но на пороге остановился. – Сокол?

– Да?

Вихрь остановился, не оборачиваясь. Его силуэт замер на границе света и тени, там, где переулок переходил в более широкую улицу.

– Хотел тебе сказать, – его голос звучал тихо, почти затерявшись в шелесте падающего снега. – Я не хочу тебя убивать. Ты достойный боец. Но если у меня не останется выбора… – он наконец обернулся, и в его взгляде я прочёл железную решимость, – этот день станет для тебя последним.

Это не было угрозой. Это было предупреждением. Обещанием. Я видел в его глазах ту же самую готовность, что чувствовал в себе – готовность пойти до конца, если придётся. Ради тех, кто важен.

Я выпрямился, отлепляясь от стены, и посмотрел на него с такой же серьёзностью.

– Или для тебя, – ответил я, и в моих словах не было вызова или бравады. Только простая, холодная констатация факта.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Два бойца, которые только что стали союзниками, но оба понимали – если что-то пойдёт не так, если план провалится, если кто-то из нас будет вынужден выбирать между своим человеком и чужим… выбор будет сделан без колебаний.

Вихрь медленно кивнул, принимая мои слова. Потом развернулся и зашагал прочь. Его фигура быстро растворилась в снежной мгле, становясь всё более размытой, пока не исчезла совсем, оставив после себя только цепочку следов, которые тут же начал засыпать снег.

Я остался стоять в переулке, не спеша возвращаться. Облокотился о стену, запрокинув голову и закрыв глаза. Снежинки оседали на лице, тая от тепла кожи, превращаясь в холодные капли.

Странное чувство. Ещё час назад у меня был враг, которого я должен был убить. Теперь – союзник, с которым мы, возможно, оба выживем. Или оба умрём, пытаясь перехитрить тех, кто играет в эту игру намного дольше нас.

Всё стало одновременно сложнее и проще.

Сложнее – потому что теперь переменных стало больше. План зависел не только от меня, но и от Вихря, от Шакала, от Голышева, от того, успеют ли они вытащить Кристи до того, как кто-нибудь из боссов что-то заподозрит. Слишком много точек отказа. Слишком много мест, где всё могло рухнуть.

Но и проще – потому что теперь я не один. Теперь у меня был кто-то, кто понимал ситуацию изнутри. Кто-то, кто мог помочь растянуть бой, контролировать темп, сделать представление достаточно убедительным для зрителей. Кто-то, у кого были те же самые ставки – жизнь близких людей.

Я открыл глаза, смахнул снег с лица и наконец оттолкнулся от стены. Пора было идти домой. До боя оставалось не так много времени, и мне нужно было восстановиться. Подготовиться к тому, что может стать либо величайшим триумфом моей жизни, либо её концом.

Снег продолжал падать, укрывая город белым покровом. Где-то там, в этой снежной тьме, были Кристи, Шакал, Голышев, Вихрь с его семьёй. Все эти люди, чьи судьбы сплелись в один тугой узел.

И завтра мы узнаем, сможем ли распутать его. Или только затянем петлю потуже.

Глава 4
Тяжесть надежды

Ночь перед боем я не спал. Совсем.

Лежал на кровати, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали странные узоры. Считал трещины в штукатурке. Слушал, как тикают швейцарские часы в гостиной – мерный, безжалостный отсчёт времени до того момента, когда всё либо изменится, либо закончится.

В голове крутилась бесконечная карусель мыслей. План. Вихрь. Шакал с Голышевым. Кристи в особняке Корсакова. Каждая переменная, каждый возможный провал, каждый сценарий, где что-то идёт не так. А их было слишком много.

Что если Вихрь передумает? Что если охрана в особняке окажется сильнее, чем мы думали? Что если Корсаков что-то заподозрит раньше времени? Что если я слягу от случайного удара?

Где-то около четырёх утра я сдался, поднялся с кровати и подошёл к окну. Город спал под снежным покрывалом. Редкие огни в окнах, пустые улицы, одинокая фигура ночного сторожа, бредущего вдоль набережной. Всё казалось таким мирным и обманчиво спокойным.

А я стоял здесь, зная, что сегодня либо вытащу Кристи из плена и мы сможем начать всё заново, либо умру на ринге под аплодисменты пьяных богачей, пришедших поглазеть на кровавое шоу.

Я попытался представить себе смерть. Как это будет – лежать на досках ринга, истекая кровью, слыша гул толпы где-то далеко-далеко? Будет ли больно? Или всё произойдёт так быстро, что я даже не успею понять?

Странное дело, но больше всего меня пугала не сама смерть, а то, что я не успею. Не успею сказать Кристи всё, что хотел. Не успею увидеть, что она в безопасности. Не успею просто… пожить. Семнадцать лет – это так мало. Столько всего не успел сделать, не узнал, не почувствовал.

Я провёл ладонью по лицу, отгоняя мрачные мысли. Сейчас нельзя об этом думать. Нужно сосредоточиться на том, что я могу контролировать. На бое. На плане. На том, чтобы продержаться достаточно долго.

Амулет на груди был тёплым – не горячим, просто тёплым, словно живым. За месяцы я привык к его присутствию, к этому постоянному ощущению связи с даром. Он стал частью меня, как сердце или лёгкие. И сегодня мне понадобится каждая капля силы, которую он может дать.

Часы в гостиной пробили пять.

Пора было готовиться.

Григорий встретил меня в тренажёрном зале с таким лицом, будто я уже умер и просто ещё не знаю об этом.

– Ты спал? – спросил он вместо приветствия, окидывая меня оценивающим взглядом.

– Нет, – ответил я честно.

Он тяжело вздохнул, покачал головой и прошёл к углу зала, где на стене висели боксёрские груши.

– Идиот, – буркнул он себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышал. – Перед самым важным боем в жизни не спать – это надо умудриться.

– У меня были… веские причины, – я скинул куртку на скамью и начал разминать плечи.

– Веские причины, – передразнил Григорий, доставая из шкафчика бинты. – У каждого идиота они есть. Подойди сюда.

Я подошёл. Он взял мою руку и начал наматывать бинт – медленно, тщательно, как делал это сотни раз за последние месяцы. Его пальцы двигались автоматически, с привычной точностью профессионала.

– Ты понимаешь, что выйдешь на ринг не в лучшей форме? – произнёс он, не поднимая глаз. – Без сна рефлексы замедляются. Концентрация падает. Ты будешь на полсекунды медленнее обычного.

– Знаю.

– А полсекунды в бою – это разница между жизнью и смертью.

– Знаю, – повторил я тише.

Григорий закончил с первой рукой и взялся за вторую. Мы молчали.

– Этот бой… – начал он, но осёкся.

Я поднял на него глаза. Григорий никогда не был болтливым. Если он хотел что-то сказать, значит, это было действительно важно.

– Что? – подтолкнул я его.

Он затянул последний узел на бинте и наконец посмотрел мне в глаза.

– Этот бой пахнет дерьмом, – сказал он прямо. – Я тренирую бойцов двадцать лет. Видел всякое. И когда бой пахнет дерьмом, обычно так оно и выходит.

Я промолчал, не зная, что ответить.

– Я не знаю, что там Никонов с Корсаковым затеяли, – продолжил Григорий, убирая остатки бинтов в шкафчик. – И знать не хочу. Но я вижу, что тебя поставили в угол. И ты идёшь на этот бой не потому, что хочешь, а потому что должен.

Он подошёл ближе, положил тяжёлую руку мне на плечо.

– Так вот что я тебе скажу, пацан. Ты хороший боец. Талантливый. За три месяца ты прогрессировал так, как другие за годы. – Его хватка усилилась. – Но талант – это не всё. Выживание – вот что важно. Понял?

Я кивнул, чувствуя комок в горле.

– Если на ринге станет совсем хреново, если поймёшь, что не тянешь, – Григорий наклонился ближе, – беги. Плюнь на честь, на публику, на этих мудаков в дорогих костюмах. Просто беги и не оглядывайся.

– Не могу, – прохрипел я. – У меня… есть причины остаться.

– Девчонка? – угадал он.

Я снова кивнул.

Григорий тяжело вздохнул, отпустил моё плечо и отступил.

– Ладно. Тогда будем готовиться так, чтобы ты хотя бы дожил до конца первого раунда.

Следующий час был адом.

Григорий гонял меня как проклятый – растяжка, разминка, работа на скорость, на реакцию, на выносливость. Он заставлял меня двигаться, пока мышцы не загорелись огнём, пока в лёгких не запылало от недостатка воздуха, пока усталость не стала физически ощутимой, как свинцовое одеяло на плечах.

– Быстрее! – рявкнул он, когда я отрабатывал связки на груше. – Ты думаешь, Вихрь будет ждать, пока ты раскачаешься?

Я ускорился, выбрасывая удары с такой скоростью, что воздух свистел.

– Ещё быстрее! Где твоя злость? Где твоё желание жить⁈

И я нашёл её. Ту самую злость, что копилась месяцами. Злость на Никонова за то, что превратил меня в своего пса. На Корсакова за то, что держит Кристи. На весь этот проклятый город, где жизнь человека стоит меньше, чем цена билета на бой.

Груша затряслась под градом ударов. Кожа на костяшках лопнула даже сквозь бинты, но я не остановился. Продолжал бить, снова и снова, пока Григорий не схватил меня за плечи и не оттащил.

– Хватит! – рявкнул он. – Сбережёшь силы для ринга!

Я стоял, согнувшись, тяжело дыша. Пот заливал глаза, в горле пересохло, но внутри разлилось странное спокойствие. Усталость никуда не делась, но злость её перебила. Дала новую энергию.

– Вот теперь лучше, – констатировал Григорий, изучая моё лицо. – Гораздо лучше.

Он отошёл к скамье, достал оттуда термос и протянул мне.

– Пей. Это особый чай. Тонизирует лучше кофе, но без дрожи в руках.

Я жадно сделал несколько глотков. Горький, с привкусом каких-то трав, но почти сразу почувствовал, как внутри разливается тепло, а голова становится яснее.

– Что в нём?

– Не спрашивай, – усмехнулся Григорий. – Скажу только, что его рецепт передавался в моей семье из поколения в поколение. Мой дед пил его перед боями. Отец – тоже. Теперь ты.

Я допил чай, чувствуя, как усталость отступает. Не исчезает полностью, но становится терпимой. Управляемой.

– Спасибо, – сказал я, возвращая термос.

Григорий молча кивнул, убирая его обратно.

– Ещё одно, – он достал из кармана небольшой флакон с прозрачной жидкостью. – Понюхаешь перед самым боем. Это нашатырь с добавками. Взбодрит окончательно.

Я взял флакон и спрятал в карман.

Мы стояли в молчании, каждый погружённый в свои мысли. За окном уже начинало светать – серый, тусклый рассвет зимнего утра.

– Григорий, – позвал я, когда он уже собирался уходить.

Он обернулся.

– Если я не выйду с ринга… – начал я, но он резко оборвал меня:

– Заткнись. Не надо этой сентиментальной хрени. – Его лицо было каменным. – Ты выйдешь. Потому что я хорошо тебя тренировал. И потому что у тебя есть причина выжить.

Он развернулся и направился к выходу. Но у самой двери остановился, и, не оборачиваясь, произнес:

– Бей первым, – сказал он тихо. – Бей жёстко. И не давай ему опомниться. Это единственный способ выжить против такого, как Вихрь.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я остался один в зале, среди грушей и тренажёров, с забинтованными руками и странным спокойствием внутри.

Пора было возвращаться домой.

Квартира встретила меня привычной тишиной. Михаил, как всегда, бесшумно появился в прихожей, принял куртку и что-то сказал о завтраке, но я его почти не слушал. Вместо этого прошёл в кабинет, сел за письменный стол и достал чистый лист бумаги.

Что написать человеку, которого, возможно, больше никогда не увидишь?

Я сидел несколько минут, просто глядя на бумагу. Потом взял перо – настоящее, с чернилами, потому что такое письмо нельзя было писать шариковой ручкой, и начал писать.

' Кристи. Если ты читаешь это, значит, я не справился. Значит, бой закончился не так, как я надеялся. Прости.

Я знаю, ты, наверное, злишься на меня. За то, что втянул тебя в это дерьмо. За то, что сделал твою жизнь опасной. За то, что оказался не тем героем, которым хотел быть. И ты права. Во всём права.

Но я хочу, чтобы ты знала кое-что.

Я остановился, глядя на слова. Они казались такими банальными, такими недостаточными для всего, что я хотел сказать. Но других слов не находилось.

Ты была единственным человеком, который верил в меня, когда я сам в себя не верил. Единственным, кто видел во мне не уличного оборванца, не пешку в чужих играх, не наследника проклятого рода. Просто… меня.

И это значило больше, чем все деньги Никонова, все обещания Корсакова, вся эта мишура, которой меня пытались купить.

Ты спрашивала, кем я хочу быть. Я долго не знал ответа. Но теперь знаю.

Я хочу быть тем, кто достоин тебя.

Может, не успел. Может, так и остался тем уличным волчонком, который умеет только драться и обманывать. Но я пытался. Честное слово, пытался стать лучше.

Рука дрогнула, оставив на бумаге кляксу. Я выругался себе под нос, но продолжил писать.

У меня есть к тебе одна просьба. Единственная.

Не мсти.

Я знаю тебя, Кристи. Знаю, что первое, что ты захочешь сделать – это найти способ отомстить. Корсакову, Никонову, всем остальным мудакам, которые устроили этот цирк. Но не надо. Пожалуйста.

Просто уезжай. Шакал и Голышев сделают тебе новые документы. У тебя будет новое имя, новая жизнь, новый шанс. Используй его. Уезжай куда-нибудь на юг, где тепло и солнечно. Где нет этой вечной серости и холода. Где никто не знает твоё лицо.

Живи. Влюбляйся. Будь счастливой.

Забудь меня.

Нет, серьёзно. Забудь. Я не хочу быть тенью, которая преследует тебя всю жизнь. Не хочу, чтобы ты превратилась в одну из тех горьких женщин, которые живут прошлым и жаждой мести.

Ты заслуживаешь большего.

Если где-то существует загробная жизнь, я буду наблюдать оттуда и радоваться каждому твоему счастливому дню. А если нет… ну, тогда хотя бы эти слова останутся.

Спасибо тебе. За всё. За веру, за поддержку, за то, что была рядом, даже когда я становился невыносимым.

И прости. За то, что не смог защитить тебя лучше.

Твой, Макс'

Я отложил перо, посмотрел на исписанные страницы. Слишком много? Или слишком мало? Понятия не имею.

Сложил его втрое, запечатал в конверт и написал на нём одно слово: Кристи.

Всё. Пора завтракать, а затем двигаться навстречу своей судьбе.

Выйдя из подъезда, я сразу почувствовал, что за мной наблюдают. Не угрожающе – скорее… с ожиданием. Инстинкт, отточенный годами жизни на улицах, заставил меня оглядеться, прежде чем делать следующий шаг.

Мышонок стоял у противоположной стены дома, частично скрытый тенью от козырька подъезда. Заметив мой взгляд, он буквально выстрелил из своего укрытия, пересекая заснеженную улицу с такой скоростью, будто за ним гнались все полицейские Ржавого Порта.

– Сокол! – выдохнул он, останавливаясь передо мной и слегка подпрыгивая от нетерпения. Щёки парня горели от возбуждения или от мороза. – Ты готов? Сегодня же твой бой!

Я натянул перчатки, чувствуя, как мороз покусывает непокрытую кожу лица.

– Готов, – ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем я ожидал.

А действительно, готов ли я? Если честно, понятия не имею. Не спал всю ночь, в теле тяжесть, в голове туман, несмотря на чай Григория и нашатырь. Но разве у меня есть выбор? Сегодня либо я вытаскиваю Кристи и мы начинаем новую жизнь, либо…

Не думай об этом, Макс. Просто делай.

Мышонок явно хотел что-то сказать, но запнулся. Открыл рот, закрыл, затем быстро оглянулся через плечо, словно проверяя, что кто-то всё ещё там. Я проследил за его взглядом и увидел, как из-за угла соседнего дома начали появляться фигуры.

Одна. Две. Три.

Дети выходили медленно, неуверенно, будто боялись спугнуть меня. Девять фигурок разного роста – от совсем малышей лет семи до подростков постарше. Все закутаны в слои тряпья, которое в трущобах считается зимней одеждой – потрёпанные куртки с оторванными карманами, шапки с дырками, шарфы, сделанные из остатков ткани.

Они выстроились полукругом вокруг нас с Мышонком, держась на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я видел их лица. И то, что я увидел в этих лицах, заставило что-то болезненно сжаться в груди.

Надежда.

Чистая, неподдельная, почти отчаянная надежда. Они смотрели на меня так, будто я был не просто человеком, который умеет драться. А кем-то большим. Символом. Доказательством, что улица – это не приговор на всю жизнь. Что можно вырваться из грязи наверх, если достаточно сильно захочешь.

Я стоял, глядя на них, и чувствовал тяжесть этой ответственности. Они не просто пришли пожелать удачи. Они пришли увидеть своё будущее. Убедиться, что оно существует.

Самый старший из них – парень лет тринадцати, со шрамом, рассекающим левую щёку от виска до подбородка – первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, как он выпрямил спину, словно готовясь к чему-то важному.

– Мы пришли пожелать тебе победы, Сокол, – его голос звучал серьёзно. Слишком серьёзно для мальчишки его лет. Но улица быстро учит говорить как взрослый. – Ты для нас…

Он запнулся, подбирая правильные слова. Я видел, как он сглотнул, как его пальцы сжались в кулаки от напряжения.

– Ты показал, что можно стать кем-то… если очень сильно этого захочешь.

В этих простых словах было столько веса, что я почувствовал, как перехватило дыхание. Он сказал вслух то, во что я сам отчаянно пытался верить последние месяцы. Что я – не просто уличная крыса, которой повезло. Что я действительно могу измениться, вырасти, стать кем-то.

Другой мальчуган, возможно из самых младших, подался вперёд, его глаза горели возбуждением пополам с тревогой.

– А ещё мы узнали, что это будет смертельный бой! – выпалил он одним духом, и его голос сорвался на верхней ноте. – Это правда? Ты действительно будешь драться насмерть?

Слова повисли в морозном воздухе. Остальные дети замерли, ожидая ответа. Некоторые затаили дыхание. Самые маленькие прижались к старшим.

Я медленно кивнул, не в силах соврать.

– Правда.

Молчание. Только снег шуршал, оседая на мостовую. Где-то вдали прозвучал заводской гудок – начало рабочего дня для тех, кому повезло иметь работу.

А потом из толпы детей шагнула вперёд девочка. Маленькая, лет восьми, с огромными карими глазами на худеньком лице. Её волосы были заплетены в две косички, но так неумело, что пряди торчали во все стороны. На носу – россыпь веснушек, которые делали её похожей на воробышка.

Она остановилась прямо передо мной, запрокинула голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и протянула крошечную ладошку, в которой было зажато что-то разноцветное.

– Это… это талисман, – пробормотала она так тихо, что я едва расслышал. Её щёки покраснели не только от холода. – Я его сама сплела. Из ниток, что нашла на рынке. Он принесёт тебе удачу.

Я опустил взгляд на её подарок. Браслет. Самодельный, сплетённый из красных и синих нитей – кривой, с неровными узлами, местами перетянутый, местами слабоватый. Работа детских пальцев, которые ещё не знают ловкости взрослых рук. Примитивный. Наивный.

И одновременно очень ценный.

Потому что в каждом узелке этого браслета была надежда. Вера в то, что я вернусь. Что магия цветных ниток способна защитить человека от смерти.

Я присел на корточки, опускаясь до её уровня. Холод от снега мгновенно пробрался сквозь ткань штанов, но я не обратил на это внимания. Протянул руку, и она осторожно, почти благоговейно, надела браслет мне на запястье.

– Спасибо, – сказал я, и моё горло неожиданно сдавило. – Буду носить его, не снимая. Обещаю.

Её лицо преобразилось. Засияло такой радостью, такой искренней, детской радостью, что на мгновение мне показалось, будто солнце прорвалось сквозь серые тучи.

Я поднялся, и тут остальные дети словно прорвало. Они начали протягивать свои подарки – каждый хотел дать мне что-то на удачу.

Один мальчик, совсем малыш, протянул камень. Обычный речной камешек, но отполированный до блеска – наверное, он часами тер его о ткань, чтобы добиться такого результата. Гладкий, серый, размером с грецкий орех.

– Он волшебный, – прошептал малыш серьёзно. – Я его нашёл у реки. Там, где живут русалки.

Я взял камень, согрел его в ладони.

– Спасибо. Позабочусь о нём.

Девочка постарше – лет десяти, с острым подбородком и настороженными глазами – положила мне в руку монетку. Медную, затёртую до блеска.

– Это моя счастливая монета, – сказала она, и в её голосе прозвучала жертвенность. – Я её всегда ношу. Она два раза спасла меня от полиции. – Она сглотнула. – Но сегодня она нужна тебе больше.

Один за другим они подходили. Каждый оставлял что-то своё. Пуговицу, которую считали талисманом. Кусок ленты. Перо, найденное на улице. Маленькую фигурку, вырезанную из дерева. Кто-то просто сжимал мою руку и шептал: «Удачи».

Я принимал всё это молча, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и болезненное одновременно. В трущобах тебя с детства учат не показывать эмоций. Слёзы – это слабость. Привязанность – это уязвимость. Надежда – это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

Но сейчас, стоя посреди заснеженной улицы, окружённый детьми, которые отдавали мне свои самые ценные вещи, я чувствовал, как эти правила рушатся. Горло сдавило. Глаза предательски защипало.

Чёрт. Держись. Не сейчас.

Мышонок подошёл последним. Он стоял чуть поодаль, давая остальным завершить свой ритуал. Теперь, когда все отступили, он приблизился – медленно, с каким-то новым выражением лица. В его глазах читалось что-то большее, чем просто детское восхищение или волнение.

Понимание.

Он был слишком умным для своих лет, этот пацан. Видел то, что другие предпочитали не замечать. Понимал, что сегодняшний бой – это не просто очередная драка ради денег или славы. Это граница. Линия, за которой либо новая жизнь, либо конец.

– Ты вернёшься, – сказал он тихо, так тихо, что его слова предназначались только для меня. – Правда?

Это был не вопрос, а скорее утверждение, в которое он отчаянно пытался верить.

Я посмотрел на него – на этого десятилетнего пацана с щербатой улыбкой и слишком мудрыми глазами. На мальчишку, который уже знал, что такое предательство, голод, страх. Который видел смерть ближе, чем многие взрослые. И который сейчас стоял передо мной, ожидая ответа, который определит, во что ему верить дальше.

Я не мог соврать ему. Не после всего. Не после того, как он доверился мне настолько, чтобы привести сюда всю свою банду.

– Не знаю, – выдохнул я, и слова далась тяжело. – Но я постараюсь.

Мышонок прикусил губу. Я видел, как он борется с собой – часть его хотела услышать уверенное «да», а другая часть, более мудрая, ценила честность выше сладкой лжи.

Наконец, он кивнул. Резко, по-мужски.

– Тогда мы будем ждать, – произнёс он с такой решимостью, будто давал клятву. – Сколько понадобится.

Я коснулся внутреннего кармана куртки, нащупал там конверт. Белый, запечатанный, с именем Кристи, написанным моей рукой. Бумага была тёплой от тепла моего тела. Последнее письмо. Последние слова, которые она прочтёт, если я не вернусь.

Достал его медленно, будто каждое движение требовало усилий.

– У меня есть к тебе просьба, – сказал я, протягивая конверт Мышонку.

Он взял его обеими руками, осторожно, будто это было что-то хрупкое и бесценное. Повернул, изучая. Пальцем провёл по имени на конверте.

– Если… если я не вернусь, – продолжил я, и голос предательски сел, – отдай это Шакалу. Он знает, как найти мою подругу. Скажешь ему, что это от меня. Он поймёт.

Мышонок поднял на меня глаза. В них плескалась целая буря эмоций – протест, страх, отчаяние. Но он сдержался. Вместо детской истерики или отказа, он просто кивнул и бережно спрятал конверт во внутренний карман своей куртки.

– Сделаю, – пообещал он, и его голос дрогнул только на последнем слоге. – Но надеюсь, что не придётся.

– Я тоже надеюсь.

Я отступил на шаг, чувствуя необходимость создать дистанцию. Если я останусь здесь дольше, если буду продолжать смотреть в эти полные надежды лица, я не смогу уйти. Или сломаюсь прямо здесь, на заснеженной улице, и тогда всё пойдёт к чертям.

Окинул взглядом всю группу. Десять пар глаз. Десять детских душ, которые почему-то решили верить в меня.

Как же тяжело быть чьей-то надеждой…

– Спасибо, – выдавил я, и слова вырвались хрипло, словно через сжатое горло. – За то, что пришли. За поддержку. За…

Я не нашёл слов, чтобы закончить фразу. Как объяснить, что значат для меня эти кривые браслеты, затёртые монетки и речные камешки? Что в мире, где всё покупается и продаётся, эти подарки ценнее всех денег Никонова?

– … за всё, – закончил я просто.

Рыжий мальчуган первым нарушил тягостное молчание:

– Мы будем болеть за тебя! – выкрикнул он, и его голос прорезал утреннюю тишину. – Всей душой!

– Порви этого Вихря! – подхватил парень со шрамом, и в его словах слышался не детский азарт, а настоящая, взрослая злость на несправедливость мира.

– Покажи им, из чего сделаны уличные! – поддержала девочка с косичками, сжимая кулачки.

Остальные подхватили, и их голоса слились в какофонию поддержки – кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто хлопал в ладоши. Улица наполнилась шумом, и на секунду показалось, что это не холодное зимнее утро умирающего портового города, а что-то живое, тёплое, полное надежды.

В их голосах звучала такая искренняя вера, что на мгновение – всего на мгновение – я почти поверил сам. Почти ощутил себя тем героем, которого они видели во мне.

Почти.

Но потом реальность вернулась. Холод. Усталость. Груз письма, которое Мышонок нёс в своём кармане. Знание того, что через уже вечером я буду стоять на ринге против человека, который тренировался три месяца, чтобы убить меня.

– Мне пора, – сказал я, когда шум немного поутих.

Слова упали тяжело, разом обрывая веселье. Дети замолчали, их лица снова стали серьёзными.

Мышонок шагнул вперёд и протянул руку для рукопожатия. Не по-детски – по-взрослому, как равный равному.

Я пожал её. Маленькая, холодная от мороза, с мозолями на ладони от воровской работы. Но хватка была крепкой. Твёрдой.

– Удачи, Сокол, – прошептал он, и в его глазах плясали огоньки. – Надери им всем задницы.

Я усмехнулся, несмотря на всё. На страх, на усталость, на осознание того, что могу не вернуться. Этот пацан умел разрядить обстановку.

– Постараюсь.

Отпустил его руку и развернулся. Сделал первый шаг прочь. Второй. Третий.

Не оглядывался. Не мог. Знал, что если обернусь, если увижу их лица в последний раз, то сломаюсь. Увижу надежду, которая светилась в их глазах. Увижу веру, что я – их билет в лучшую жизнь.

И если я не оправдаю эту веру… если не вернусь…

Нет. Не думай об этом. Просто иди.

Но даже не оборачиваясь, я чувствовал их взгляды на своей спине. Десять пар глаз, следящих за каждым моим шагом. Провожающих меня в бой, который может стать последним.

Браслет из красных и синих нитей болтался на запястье, стукаясь о кожу с каждым шагом. Лёгкий, почти невесомый. И одновременно – самый тяжёлый груз, что я когда-либо нёс.

Снег продолжал падать, укрывая улицы белым покрывалом. Город просыпался – открывались лавки, по мостовым начали ходить первые прохожие, из труб повалил дым. Обычный день в Ржавом Порту.

Только для меня он мог стать последним.