Текст книги "Хроники Менталиста 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Граф Орлов, – тихим голосом уронил князь, перехватывая моё движение глаз и фиксируя каждую мелочь, пока старик тянул ко мне дрожащую руку. – Служил советником вашего деда. И, как считается, был его близким другом…

– Матвей… – выдохнул граф через перехваченное горло, когда его голос окончательно сорвался на сип. – Господи… Мы же тебя… Мы все…

Слова так и застряли у него в гортани, когда он закрыл лицо ладонями, пряча заходившиеся ходуном плечи.

– А это генерал Петрушев, – князь чуть повёл головой назад, указывая на мужика с ранней сединой за своим плечом, так и не обернувшись к нему лицом. – Глава моей разведки. Если Вашему Высочеству понадобится узнать, что, где и с кем спит, спрашивайте у него. Он всё знает. Ну или узнает в самые короткие сроки.

По залу прокатился короткий, осторожный смешок, идеально отмеренный для шутки начальства, однако сам Петрушев даже не улыбнулся. Он лишь склонил голову ровно на столько, сколько требовал жесткий этикет, без единого лишнего вершка, и снова впился в меня глазами.

У третьей колонны застыл тип лет тридцати, и мы с ним выглядели почти как близнецы: тот же тёмно-синий костюм, только у него – без серебра. Худой, сухой, с узкой рожей и короткой светлой стрижкой. Руки на груди крестом, взгляд сквозь стены, и опускаться на колени передо мной явно не собирался.

Вокруг него стояли ещё пятеро или шестеро молодых дворян. Они тоже не стали опускаться на колено и не выказали мне ни капли уважения. Просто застыли за его спиной, показывая, что держатся вместе.

– Барон Волконский, – в голосе князя впервые проскользнули строгость и предостережение. – Глава торговой гильдии. Молод, амбициозен и весьма перспективен. Будьте с ним осторожнее, Ваше Высочество, и постарайтесь не ссориться. Хотя бы первое время…

Волконский перехватил мой взгляд и едва заметно дёрнул уголком рта. Его светлые, водянистые глаза быстро оценили меня с ног до головы, ненадолго задержались на моих пальцах, которые я не знал, куда пристроить, и снова вернулись к лицу.

В его взгляде без всякого дара и магии читалась предельно простая мысль: «Уличный выскочка. Посмотрим, через сколько дней тебя здесь сожрут».

Точно так же на меня смотрели всю жизнь: барыги на рынке, легавые в подворотнях и сытые мажоры в чистой одежде, которые обходили меня на улице по широкой дуге. Этот оскал превосходства я не перепутал бы ни с чем на свете.

По крайней мере, тогда мне так казалось.

Князь поднялся обратно на возвышение, но садиться в кресло не стал. Он встал перед троном, заложил руки за спину и заговорил уже не со мной, а с залом. И вся знать моментально затихла, вслушиваясь в каждое слово.

– Прошло не так много времени с того момента, как Демидов поднял руку на законного государя… – загремел его голос над молчащей толпой, – И всё это время Ростовское княжество не признает узурпатора, за что платит кровью за северных границах. Мы похоронили императора. Мы похоронили императрицу, цесаревича и всех, кого они любили. И думали, что вместе с ними хороним надежду.

Он замолк на пару секунд, давая знати переварить и проникнуться его словами.

– Но сегодня, – князь чуть повысил голос, – судьба вернула нам выжившего. Матвей Белозёрский, я признаю вас законным наследником престола Российской империи. Ростов даёт вам кров, защиту и свои мечи. Пока у нас есть кому держать оружие, ни один демидовский пёс к вам не подберется. Я обещаю!

Зал буквально взорвался грохотом.

Хлопала далеко не вся толпа, но эхо от ладоней так резко ударило в высокие мраморные своды, что у меня на секунду заложило уши.

Старик Орлов остервенело бил в ладоши, даже не пытаясь подняться с колен, а крупные слёзы катились по его щекам уже в три ручья, теряясь в сухой бороде. Генерал Петрушев за плечом князя хлопал совершенно иначе – сухо, без единой лишней эмоции на лице. У дальних колонн офицеры и военные в форме рявкнули громкое, раскатистое «Слава!», и этот выкрик моментально подхватила остальная толпа, превращая его в единый гудящий гул.

Даже те родовитые дворяне, которые еще минуту назад сомневались и косились на соседей, теперь судорожно и ревностно забили в ладоши. Делали они это вовсе не от великой радости или любви ко мне. Всё было куда проще: оставаться с кислым выражением лица на глазах у князя прямо сейчас означало открыто записать себя в список нелояльных. А дураков, готовых бросать вызов Михайлову, тут явно не водилось.

Кроме Волконского и его людей.

Барон всё так же неподвижно стоял у третьей колонны, скрестив руки на груди и всем видом демонстрируя полное равнодушие. И вся его шестёрка молодняка повторяла за ним каждое движение – они застыли ровной стеной и даже пальцем о палец не ударили, выказывая мне молчаливое пренебрежение.

И ещё была женщина у высокого окна.

Я зацепил её взглядом только сейчас, хотя стояла она на самом видном месте – прямо в косом столбе синего света, падающего сквозь цветной витраж. Складывалось ощущение, будто её поставили туда специально для красоты и контраста. Высокая, стройная, лет двадцати пяти на вид, она была одета в строгое тёмно-зелёное платье без единой драгоценности или лишнего шитья. Темные волосы были уложены в сложный, тугой узел, полностью открывавший длинную белую шею.

У неё было безупречно красивое, тонкое и породистое лицо, вот только от него веяло таким холодом, как от колодезной воды в январский мороз. Её голубые глаза брезгливо фиксировали каждое моё движение – именно так смотрят, когда посреди парадного зала вдруг выбегает подвальная крыса и нахально встаёт на задние лапы, привлекая к себе внимание.

– Княжна Елена, – негромко шепнул капитан Соколов за моим плечом, практически не двигая губами и продолжая смотреть прямо. – Единственная дочь князя…

Я молча зафиксировал эту деталь в голове и тут же сложил картинку. Если у Михайлова больше нет детей, а перед нами единственная дочь, значит, именно она метила на место главного наследника и правила бы всем этим княжеством. Появление законного цесаревича, за которым стоит законный престол империи, ломает ей абсолютно всю игру. Очевидно, что сдавать свои позиции без боя эта девица не станет, и впереди от неё меня ждёт огромный ворох проблем.

Князь медленно поднял правую руку, и грохочущие аплодисменты в зале тут же срезало, будто их выключили по команде.

– Его Высочеству необходимо время, чтобы прийти в себя, – ровным, увесистым голосом произнёс Михайлов, перекрывая наступившую тишину. – Ему будут выделены лучшие покои, наставники, охрана и всё то, что полагается по праву рождения наследнику империи. Мы вернём ему абсолютно всё, что у него отняли.

Он выдержал весомую паузу, давая залу впитать каждое слово, после чего добавил:

– На этом аудиенция окончена. Завтра в это же время мы продолжим наш разговор, Ваше Высочество.

Михайлов повернулся и в упор посмотрел на меня. Этот контакт длился всего секунду, не больше, но за этот короткий миг в его стальных серых глазах я прочитал то, о чём он промолчал перед толпой знати. Никакого реального уважения к «Высочеству» там не водилось и близко. В этом взгляде читался холодный расчёт хозяина: перед ним стояла редкая, безумно дорогая и стратегически нужная вещь. Но всего лишь вещь.

Соколов аккуратно тронул меня за локоть, давая ненавязчивый знак, что пора медленно пятиться к выходу, как того требовал строгий дворцовый этикет. Я прекрасно знал это правило и понимал, что к князю ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной, вот только пресмыкаться перед ним и с первого же дня изображать из себя послушную ручную марионетку я точно не собирался.

Поэтому вместо того чтобы сделать угодливый шаг назад, я остался стоять на месте со совершенно прямой спиной, открыто выдерживая тяжелый взгляд Михайлова и не склонив головы ни на один миллиметр.

– Благодарю за приём, Ваше Сиятельство, – произнёс я ровным, чеканным голосом, разнесшимся по всему помещению так, чтобы мои слова отчетливо услышал каждый присутствующий в этом зале.

После этого я без тени суеты развернулся к княжескому трону спиной и направился к тяжелым дубовым дверям спокойным, размашистым и уверенным шагом уличного бойца.

В то же мгновение эхо аплодисментов сменилось звенящей, мёртвой тишиной, от которой воздух в помещении словно мгновенно застыл и натянулся до предела. Вся родовитая знать, седые генералы и сам Михайлов буквально опешили от подобной дерзости: какой-то уличный выскочка только что на глазах у всех демонстративно растоптал придворный протокол, давая четко понять, что плясать под чужую дудку он не станет. Напряженная пауза зависла над толпой, грозя прямо сейчас перерасти в открытый скандал и сорвать всю торжественность момента.

К счастью для всех, капитан Соколов мгновенно среагировал и спас ситуацию.

– Слава цесаревичу! – во всё горло рявкнул он по-командному громко, напрочь перекрывая этот давящий и опасный вакуум.

Толпе только это и требовалось, чтобы наконец-то выплеснуть накопившееся напряжение. Стоявшие у дальних колонн офицеры моментально подхватили этот клич своими лужёными глотками, следом за ними судорожно и ревностно забили в ладоши перепуганные дворяне, и новый раскатистый гул аплодисментов с прежней силой заполнил всё пространство, окончательно размазав мой дерзкий демарш и закрыв назревавший скандал.

Тяжёлые дубовые створки переднего входа захлопнулись за нашей спиной с глухим щелчком, напрочь отрезая нас от княжеского трона и ревущего зала.

Мне выделили покои на третьем этаже западного крыла дворца, и капитан Соколов, пока вёл меня по бесконечным коридорам, дважды как бы между прочим обронил слово «временные», словно искренне опасался, что я успею пустить здесь корни.

Выделенное мне жильё состояло из двух просторных комнат.

В гостиной уже весело трещали берёзовые поленья в широком камине, манили к себе два глубоких мягких кресла и изящный стол на гнутых ночных ножках, а пол покрывал ковёр такой чудовищной толщины, что по нему можно было безнаказанно ходить босиком в самый лютый зимний мороз. В спальне же возвышалась огромная кровать под помпезным балдахином, на широком матрасе которой в лучшие времена уместилась бы вся наша банда, да ещё и осталось бы полно места для какой-нибудь уличной собаки.

Вытянутые окна до самого потолка были прикрыты тяжёлыми бархатными шторами, за которыми открывался шикарный вид на центральную площадь: бронзовый конь, вздыбленный над гранитным постаментом, кольцо уличных фонарей и уходящая вниз к реке широкая улица, утопающая в бесконечных россыпях городских огней.

– До самого утра Вашему Высочеству крайне настоятельно рекомендуется оставаться внутри этих комнат, – строго произнёс Соколов, застыв у самого выхода. – Исключительно ради вашей же собственной безопасности.

– Я выслушиваю эту сказку уже четыре дня подряд, капитан, – спокойно заметил я.

– Стало быть, отлично запомнили порядок, – всё так же невозмутимо кивнул он и затворил за собой массивную дверь.

Звук его удаляющихся шагов вскоре затих в глубине коридора, однако другие шаги – тяжёлые, отлаженные, с характерным армейским скрипом сапог – никуда не делись и замерли у самого порога.

Я осторожно приоткрыл дверную створку на ширину ладони и быстро оценил обстановку: снаружи встали часовыми двое рослых солдат, и у каждого поверх мундира на кожаном ремешке болталась медная штуковина, напоминающая толстый компас без стрелки. Точно такие же блокираторы мне уже доводилось видеть в тюремном изоляторе. Приборы, сделанные специально для контроля над такими, как я.

Я тихо закрыл дверь, понимая, что клетка лишь сменила адрес и разрослась в размерах, но ничуть не изменила своей истинной сути.

Да уж… надо будет с этим что-то делать.

Служанка постучала ровно в семь вечера, и я тут же подумал, что Пётр нисколько не соврал – в мои покои действительно отправили бывалую и проверенную работницу.

На пороге стояла женщина лет сорока, плотная, низкорослая, с гладко зачёсанными седеющими волосами и совершенно непроницаемым лицом, на котором абсолютно ничего не читалось. Ни наивного любопытства, ни смущения, ни того откровенного голодного блеска, с которым на меня заглядывались утром. Женщина лишь слегка присела в коротком, отработанном до автоматизма реверансе, представилась Марфой и за весь остаток вечера больше не уронила ни единого лишнего слова, которое не касалось бы её прямых обязанностей.

Марфа молча поставила на стол тяжелый поднос с ужином – наваристый бульон, сытное жаркое, свежий хлеб и кувшин с холодным морсом. После этого она без лишней суеты взбила подушки на кровати, подбросила сухое полено в трещавший камин и аккуратно развесила в гардеробной ещё два новеньких костюма. Как выяснилось, их тоже успели скроить точно по моим мерам, и я в очередной раз поразился тому, как оперативно и размашисто здесь всё подготовили, пока меня четыре дня подряд мурыжили на допросах.

В самом конце Марфа аккуратно внесла в комнату стопку моей простой домашней одежды – тщательно выстиранной, отглаженной до идеального состояния и сложенной настолько ровно, что по её прямому краю можно было смело выверять геометрию. Она тихо опустила вещи на стул, присела в привычном реверансе и молча вышла из покоев.

А в начале второго часа ночи в дверь негромко постучали.

Стучали осторожно, ровно три раза, выжидая между ударами весомую паузу. За пару секунд до этого за дверью отчетливо скрипнули тяжелые армейские сапоги часовых, и один из солдат произнёс вполголоса с явным почтением: «Ваше сиятельство».

Сиятельство. В начале второго ночи, без сопровождения лакеев, без официального доклада и без пышной свиты. Титулованных сиятельств в этом огромном дворце хватало с избытком, вот только за весь сегодняшний бесконечный день на меня по-человечески посмотрел один-единственный человек.

– Войдите, – громко сказал я, подняв голову.

Тяжёлая дверная створка бесшумно приоткрылась, и в полутёмную комнату перешагнул граф Орлов.

Он пришёл абсолютно один. На старике висел всё тот же строгий чёрный камзол с изысканным серебряным шитьём, в котором он стоял в парадном зале. Вот только застёгнута одежда была наспех и криво – нижняя пуговица явно проскочила мимо своей петли, давая четко понять, что старик собирался у себя в темноте и в дикой спешке. Под мышкой он бережно сжимал какой-то плоский предметов прямоугольной формы, тщательно завёрнутый в отрезок тёмного бархата.

Орлов аккуратно прикрыл за собой дверь до упора и на несколько секунд замер у порога, напряжённо прислушиваясь к звукам затихающего коридора.

– Простите меня за столь поздний визит, Ваше Высочество, – тихим, хрипловатым голосом произнёс он, слегка склонив голову.

На мне была мятая рубашка, босые ноги утапливались в мягком ковре, но старик даже не взглянул на этот убогий вид. Его глаза были прикованы исключительно к моему лицу – точно так же, как и днем в тронном зале, когда он стоял передо мной на коленях.

– Садитесь, – спокойно предложил я, указав на глубокое кресло напротив.

Он устало опустился в кресло у трещавшего камина, судорожно цепляясь дрожащими пальцами за резной деревянный подлокотник, и осторожно переложил бархатный свёрток к себе на колени. Я сел в кресло напротив, опёрся локтями о колени и приготовился слушать.

В камине постепенно дотлевали поленья, подброшенные Марфой, и красный отсвет углей играл на морщинистом лице графа. Старик молчал очень долго, натянуто и тяжело, так что я уже успел подумать, будто он передумал говорить и пожалел о своём визите. Но тут он наконец тяжело вздохнул и поднял на меня уставший взгляд.

– Я лежал у себя в покоях и час боролся с собой – идти к вам или нет, – тихим, но предельно отчётливым шёпотом заговорил Орлов. – А потом остро осознал: если не приду сегодня, то завтра уже попросту не решусь. Потому что уже с самого утра к вам приставят учителей. Вас начнут накачивать этикетом, правилами, детальной историей рода и всем тем, что по канону обязан помнить императорский наследник. Вам в мельчайших подробностях распишут, какую музыку любила ваша мать, как именно смеялся отец и каким человеком рос Александр. Вы сами начнете на автомате повторять эти заученные истории, и через некоторое время никто – даже вы сами – уже не сможет отличить, что было на самом деле, а что вам попытались навязать…

Старик выдержал короткую паузу и в упор посмотрел мне прямо в глаза:

– Именно поэтому я хочу задать свой вопрос прямо сейчас. Пока вас ещё ничему не успели научить.

С этими словами он медленно развернул тёмный бархат.

Внутри лежала старая фотография в потемневшей от времени серебряной рамке, защитное стекло которой шло глубокой трещиной через весь правый угол. Граф осторожно протянул ее мне, и я молча взял карточку в руки.

На снимке была запечатлена широкая мраморная терраса с белыми колоннами, за которыми просматривался густой зелёный сад. На ступенях расположились люди. В самом центре возвышался высокий, плечистый мужчина в строгом парадном мундире, с массивным подбородком и крупной орденской звездой на груди. Рядом с ним стояла статная женщина в светлом платье, бережно державшая на руках совсем маленького ребёнка. Чуть позади и в стороне замер молодой парень лет двадцати – он стоял слегка вполоборота к объективу, словно ему было откровенно лень фотографироваться, но его всё же заставили встать в кадр. А дальше тянулась целая шеренга слуг, адъютантов и дам в пышных шляпках – лиц, которые время и старый реактив успели размыть в серые, неразборчивые пятна.

Я долго и въедливо всматривался в жёсткое, точёное лицо мужчины в парадном мундире, но внутри меня не ёкнула ни одна жилка.

Я искренне ждал, что в глубине памяти хоть что-то колыхнётся, вспыхнет древней искрой и подтолкнёт изнутри: вот он, твой настоящий отец. Но в груди оставалось абсолютно пусто, словно я разглядывал картинку в чужом учебнике. Со снимка на меня смотрел совершенно чужой человек – суровый мужик с густыми усами и крупной орденской звездой на груди. Встреть я такого на улице, я бы просто профессиональным взглядом оценил, в каком кармане он носит пухлый кошелёк, и прошёл бы мимо без единой лишней мысли.

– Это ваш отец, – почти шёпотом произнёс Орлов, внимательно следя за моим взглядом. – Ваша мать. Ваш старший брат Александр. А вот это вы.

Старик вытянул сухой, дрожащий палец и прикоснулся пожелтевшим ногтём к треснувшему стеклу прямо над кружевным свертком.

– Летний дворец, ровно за два месяца до демидовского переворота. Это самая последняя фотография, где вся ваша семья запечатлена вместе.

Я наклонился ниже и стал вглядываться в ребёнка. Белое расплывчатое пятно из дорогого шитья, маленькая пухлая ручка мёртвой хваткой вцепилась в кружевной воротник матери, а самого лица из-за старой вспышки толком не разобрать. На этом снимке мог быть я. А мог быть абсолютно любой младенец в Империи, которого богатые родители нарядили в кружева ради красивого кадра.

– Я ничего из этого не помню, – честно сказал я и вернул ему рамку.

– Я знаю, – старик даже не отвёл от меня глаз, продолжая въедаться в моё лицо. – В таком младенческом возрасте себя не помнит вообще никто.

– Тогда зачем вы мне это показываете? – спросил я, опёршись локтями о колени.

Орлов забрал у меня снимок, осторожно уложил его обратно и долго смотрел вниз, сквозь треснувшее стекло. И тут я с чёткостью осознал: старик вовсе не собирается с духом и не ищет красивых фраз. Он искренне боится. Причём боится он не меня и не охраны за дверью – он до ужаса боится того ответа, который сейчас услышит из моих уст.

– Я хочу задать вам всего три вопроса, Ваше Высочество, – проговорил он, и его голос заметно сел, превратившись в глухой хрип. – Это нужно не княжеской разведке. Не генералу Петрушеву и не самому Михайлову. Это нужно мне самому. Мне семьдесят один год, и перед тем как уйти на покой, я хочу точно знать, перед кем именно я сегодня стоял на коленях посреди тронного зала.

Крылову на допросах я мог спокойно наврать с три короба, и тот бы наверняка поверил. А вот этот старик разгадал бы любую мою ложь с первой секунды. Он знал настоящую историю Белозёрских в мельчайших деталях, а я знал её только со слов Гаррета.

– Спрашивайте, – сказал я.

Орлов кивнул и перевёл взгляд на догорающие угли в камине.

– Первый вопрос, – тихо проговорил он. – Как звали женщину, которая вынесла вас из горящего дворца в ту ночь?

Это было несложно…

– Натали, – ответил я. – Натали Рыжикова.

Старик медленно, с тяжёлым свистом выдохнул через нос.

– Это имя знали многие при дворе, – сказал он скорее самому себе, чем мне. – Разведка его тоже знала. Так что это не доказательство.

Он снова поднял на меня цепкие глаза.

– Второй вопрос. Как она вас называла? У неё было для вас своё особое детское прозвище.

Я открыл рот и тут же заставил себя замолчать.

Вопрос был с наживкой. Мне тогда и года не исполнилось – ни один человек не помнит, что ему гугукали в люльке. Улица учила врать на автомате, и в голове мгновенно всплыли три варианта: «Мотя», «Матюша», «малыш». Назови я любой с уверенной рожей – и большинство проглотило бы.

Но Орлов ждал именно реакции. Начни я угадывать – и тут же сдамся с потрохами как дешёвый лжец.

– Я был грудным ребёнком, – ровно и холодно сказал я, смотря ему прямо в зрачки. – Откуда мне знать, как меня называла служанка? Не знаю.

Орлов даже не шелохнулся. Только его сухие пальцы, сжимавшие серебряную рамку, сжались так сильно, что костяшки побелели.

– Не знаете, – повторил он без единой эмоции в голосе.

– Нет, – подтвердил я. – И вы это прекрасно знали ещё до того, как задали этот вопрос.

– Хорошо, – пальцы старика медленно разжались. – Тогда третий. Последний. Что было нарисовано на потолке в вашей детской?

Ответ застрял в горле. Не потому, что в голове было пусто, – просто в эту самую секунду серебряный полумесяц под рубашкой резко налился сухим, ощутимым жаром.

Это чувство было знакомо до мелочей. Точно так же амулет жёг грудь на подпольном ринге за миг до того, как Вихрь швырял очередной смертельный удар, и в Ржавом Порту, когда Никонов через стол рассуждал о моей «технике высокородных». Древняя сила внутри серебра звала переступить грань.

Лезть туда не хотелось категорически. После хранилища Шакала, после встречи с Александром и после того, как Кристи прямо в лицо заявила, что бой веду не я сам, пришлось дать себе твёрдое обещание не трогать эту дрянь без крайней нужды. Но старик сидел напротив, выжидая ответа. Выдать ему второй «не знаю» подряд означало полностью проиграть эту проверку.

Веки опустились сами.

Эфир потёк к амулету тонкой, еле заметной струйкой, словно вода из плохо перекрытого крана, и тут же вернулся обратно, принеся с собой чужое воспоминание.

Потолок оказался огромным, тёмно-синим, словно небо за час до рассвета. По нему густо рассыпались серебряные звёзды – не просто хаотичные точки, а целые созвездия, соединённые тонкими светящимися линиями. Ковш, ромб, какой-то крест и ещё десяток фигур, названий которых я не знал.

Вот только взгляд устремлялся на эти звёзды не снизу вверх и не из детской люльки. Рост был гораздо выше нынешнего, а ноги уверенно стояли на паркете. Взор опускался сверху вниз – на белую кровать с резными деревянными прутьями, где в ворохе кружев возился, пыхтел и тянул пухлые ручонки к потолку грудной ребёнок.

Тот, чьими глазами шёл этот обзор, наклонялся над кроваткой и что-то тихо напевал. Голос звучал чужой: молодой, сильный, бархатный, с той особенной насмешливой лаской, которая бывает только у людей, никогда за всю жизнь ничего ни у кого не просивших.

Голос Александра.

Тело резко дёрнулось, буквально выбивая меня из чужой памяти обратно в реальность, и веки сами собой распахнулись.

Перед глазами снова возникли знакомые стены покоев: догорающий камин, мягкое кресло и старик, застывший прямо напротив. Серебряный амулет под рубашкой медленно остывал, а по верхней губе поползла тонкая тёплая струйка. Я на автомате провел по носу тыльной стороной ладони и посмотрел на пальцы – там осталась свежая кровь. Совсем немного, буквально пара темно-красных капель – привычная плата за каждый раз, когда я без разбору залезал в эфир и в чужие воспоминания, куда лезть не стоило.

– Там были звёзды, – произнёс я, восстанавливая дыхание. – Огромный тёмно-синий потолок и звёзды, соединённые между собой тонкими серебряными линиями. Созвездия всякие… вроде.

Орлов замер и даже не пошевелился, боясь перебить.

– И там стоял человек, – продолжил я, чувствуя, как слова выходят сами собой, без моего участия и контроля. – Мой старший брат. Александр. Он стоял прямо над кроваткой, смотрел вверх на эти звёзды и что-то тихо напевал, пока я тянул к нему руки. Я не разобрал слов.

Старик сидел с слегка приоткрытым ртом, а его глаза расширились от дикого, нечеловеческого шока. Затем он медленно, словно во сне, поднял дрожащую правую руку и истово перекрестился.

– Этот потолок закрасили… – почти беззвучно прошептал он, и его голос окончательно сорвался. – За полгода до переворота. Вы тогда постоянно плакали по ночам, вам казалось, что звёзды падают прямо на вас, и императрица отдала приказ позвать маляров и затереть всё побелкой. Никто, кроме самой семьи и двух нянек, этого рисунка отродясь не видел. А из них в живых никого не осталось.

Орлов судорожно сглотнул, пытаясь справиться с подступившим к горлу комом, и посмотрел на меня с едва скрываемым ужасом:

– Вы… вы просто не могли этого помнить. Физически не могли.

– Я этого и не помню, – прямо ответил я, вытирая остатки крови с губы. – Точнее… это помню не я.

Старик перевёл растерянный взгляд с моих испачканных пальцев на серебряный полумесяц, выпукло проступавший под тканью рубашки. В его глазах мгновенно проскочила вспышка понимания – он сложил кровь, реакцию амулета и чужие детали в единую картину.

– Александр… – тихо, с глубоким трепетом произнёс он имя погибшего цесаревича.

Орлов откинулся на спинку кресла и тяжело прикрыл глаза. Вид у него был такой, словно старик только что на пределе сил пешком взобрался на самый высокий этаж дворца.

– Столько лет… – тихо проговорил он, уставившись в потолок. – Столько лет я день за днём хожу мимо той бронзовой статуи на площади и каждый раз ловлю себя на мысли: а вдруг? А вдруг хоть кто-то из них уцелел?

Граф так и не закончил мысль, лишь безнадёжно махнул в воздухе сухой, дрожащей рукой, словно отказываясь от дальнейших пояснений.

– Граф, – окликнул я его, подавшись слегка вперёд и не сводя с него цепкого взгляда.

– Да, Ваше Высочество? – старик поджал губы и внимательно воззрился на меня, готовый слушать.

– Я могу рассчитывать на ваш абсолютно честный и прямой ответ? Без дворцовой патоки и красивых формулировок.

Орлов сдержанно кивнул, всем своим видом показывая, что юлить перед наследником он точно не намерен.

– Князь Михайлов ведь не планирует возвращать мне престол? – спросил я в лоб, жестко зафиксировав тему.

Старик на несколько секунд погрузился в тяжелое раздумье. По его глазам было видно, что он судорожно подбирает правильные слова, явно не собираясь откровенно врать мне в лицо, но и не желая рубить сгоряча всю внутреннюю кухню. Наконец он со вздохом произнес:

– Всё… значительно сложнее и закрученнее, чем вы думаете, Ваше Высочество. Я прекрасно понимаю ваши логичные опасения и подозрительность… Но хочу искренне заверить вас в одном: в этих стенах у вас есть намного больше преданных и верных союзников, чем вам сейчас кажется со стороны.

Орлов сделал короткую паузу, тяжело поднялся с кресла, бережно подхватив свой бархатный свёрток с семейным снимком, и добавил тихим, почти предупреждающим шёпотом:

– Завтра утром князь обязательно вызовет вас к себе на личный разговор. Очень внимательно слушайте всё, что он вам предложит. Но при этом всегда помните главный факт: вы – далеко не первый, кому он делает подобные предложения.

С этими словами граф аккуратно приоткрыл дверную створку и выскользнул наружу. Тяжёлая дверь бесшумно закрылась вслед за ним.

Я остался стоять посреди огромной комнаты – босиком на мягком ковре, с подсыхающими каплями крови на пальцах и развороченной стопкой белья на стуле. В звенящей тишине покоев я отчетливо слушал, как удаляющиеся шаги графа – теперь нарочито громкие, подчёркнуто шаркающие, обычные шаги старого человека, страдающего бессонницей, – неторопливо уходят по длинному коридору в сторону центральной лестницы. И как двое солдат-часовых у моих дверей снова вытягиваются во фрунт, бормоча вдогонку своё уважительное: «Ваше сиятельство».

Дождавшись, пока эхо его шагов окончательно затихнет за поворотом, я медленно подошёл к огромной кровати под балдахином, сел на край, а затем тяжело откинулся на подушки.

Потолок надо мной был белый, с лепниной и позолотой по углам, и ни одной звезды.

Всего год назад я использовал свои способности, чтобы воровать у прохожих всякую мелочь, проводил вечера с Явином и Кристи, а про Белозёрских знал только из Имперской пропаганды. А теперь… как бы неприятно это было признавать, я стал куда более значимым, и куда менее свободным.

И не скажу, что мне это нравилось…

Пётр пришёл ровно в семь утра – на этот раз один, без Марфы. Он молча раздвинул тяжёлые шторы, впуская в комнату серый утренний свет, поставил на столик поднос с горячим кофе и критическим взглядом окинул кровать, на которой я так и пролежал поверх покрывала.

– Вы даже не ложились, Ваше Высочество, – констатировал он без единой эмоции.

– Ложился. Просто не спал.

– Понимаю, – Пётр неторопливо налил в чашку кофе. – Его Сиятельство ожидает вас ровно в девять часов, в малом кабинете. Одежда на сегодня – серый костюм. Галстук надеваете строго без родового герба.

– Это ещё почему без герба? – переспросил я, подняв голову.

– Потому что предстоящий разговор носит сугубо частный характер, – он аккуратно поправил крахмальную салфетку на подносе. – Подобный этикет соблюдается здесь по умолчанию.

Капитан Соколов поджидал меня у дверей. Он повёл меня по тем же бесконечным коридорам дворца, где ещё вчера вся родовитая знать глазела на меня, словно на двухголового телёнка на ярмарке. Сейчас вокруг не прохаживалось ни единой души – коридоры были абсолютно пусты.

Кабинет князя Михайлова оказался неожиданно маленьким.

После помпезного тронного зала я ждал мраморных колонн, высоких витражей и бесконечной ковровой дорожки, а попал в тесную комнату десять на восемь. Все стены здесь были сплошь завешаны подробными военными картами – с цветными флажками, размашистыми карандашными стрелками и густыми пометками на полях. Посередине стоял массивный дубовый стол, перед ним – два жёстких кресла без малейшего намёка на мягкую обивку, а единственное окно выходило на ту же самую центральную площадь.