Текст книги "Восхождение Морна. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Тело есть. Пока что. Так что-либо ты им и расплачиваешься, либо теряешь свой заказ, свою мастерскую и остаёшься на улице без гроша в кармане. Выбор за тобой, милая. Я никого не заставляю, упаси боже.

Женщина молчала, и мой дар показывал, как меняются цифры в её голове: отчаяние подскочило до шестидесяти пяти процентов и продолжало расти, надежда упала до жалких трёх и таяла на глазах. Она прикидывала варианты, перебирала возможности, искала хоть какой-то выход – и не находила его, потому что выхода, похоже, действительно не было.

– Я… – она сглотнула, и я увидел, как что-то в ней надломилось. – Если я соглашусь… это только один раз? И вы точно отдадите корень?

Скупщик расплылся в улыбке победителя.

– Конечно, милая. Один раз, ну может два, если уж очень понравится. И корень твой, слово даю. Я же честный торговец, спроси кого хочешь.

Она закрыла глаза на секунду, и я видел, как дёрнулся уголок её рта. Плечи опустились, пальцы разжали кошелёк. Всё.

– Хорошо, – голос был тихим и каким-то пустым. – Хорошо, я согла…

Ну уж нет.

Я шагнул к прилавку.

Глава 3
Когда цену назначают кулаком

Не знаю, что именно стало последней каплей. Может, её лицо в тот момент, когда она закрыла глаза и начала сдаваться. Может, его самодовольная рожа, блестящая от пота и сознания собственной безнаказанности. А может, просто накопилось за день, и этот потный хряк оказался удобной мишенью для всего, что я держал в себе с самого утра.

Скупщик заметил движение краем глаза и повернул голову. Рот уже открылся для какой-то реплики, наверняка про очередь или про то, что он занят важными переговорами с дамой. Но меня уже не особо интересовало, что именно он собирался сказать.

Я схватил его за загривок, и от души приложил его мордой о прилавок. Звук получился на загляденье: глухой, сочный, с хрустом, который мог быть носом, а мог быть парой передних зубов. Банки на полках жалобно звякнули, одна покатилась к краю и замерла, будто раздумывая, стоит ли игра свеч. Решила, что не стоит. Умная банка, в отличие от хозяина.

– Ты чё творишь, сука⁈ – взревел он и рванулся назад, попытался достать меня локтем в живот.

Для человека с такой комплекцией удар был неплохой, отдаю должное. Видимо, не первый раз приходилось отбиваться от недовольных клиентов. Вот только я видел этот локоть ещё до того, как он начал движение, поэтому сместился на полшага, и удар ушёл в пустоту.

– Да я тебя…!

Он развернулся, размахнулся снова, и в маленьких глазках плескалась уже не растерянность, а настоящая ярость. Мужик привык быть хозяином в своей норе, и какой-то щенок посмел его унизить при бабе, которую он уже мысленно разложил на топчане в подсобке.

Ну-ну. Давай, толстяк, покажи мне всё, на что ты способен.

Я перехватил его запястье на полпути, крутанул, и через секунду он снова лежал мордой на прилавке, а его рука была заведена за спину под углом, который ни один сустав не оценит по достоинству.

– Отпусти, падла! – он дёргался, брызгал слюной и кровью. – Ты знаешь, кто я⁈ Ты знаешь, с кем связался⁈

Классика. Абсолютная, беспримесная классика. В любом мире, в любой вселенной, в любой эпохе найдётся мудак, который после первой оплеухи начнёт орать о собственной важности. Будто это когда-нибудь кому-нибудь помогало.

Я чуть довернул запястье. Он взвыл.

– Ещё раз дёрнешься, и я выверну тебе плечо. Всё ясно?

Он ещё трепыхнулся, скорее по инерции, и затих. Тяжело дышал, хрипел, пускал кровавые пузыри из разбитого носа, но дёргаться перестал. Даже самый тупой организм рано или поздно понимает язык боли.

– Сейчас ты достанешь корень и положишь на его прилавок, – сказал я спокойно. – Потом возьмёшь пять золотых и скажешь «спасибо за покупку». А потом запомнишь, что с этой женщиной нужно разговаривать вежливо. Кивни, если понял.

Он помедлил секунду. Я чуть надавил на сустав, и он закивал так энергично, что едва ещё раз не расквасил себе нос об залитый кровью прилавок.

– Не слышу.

– Да понял я, понял! Всё сделаю, только отпусти…

Я разжал пальцы и отступил на шаг.

Он сполз по прилавку на пол, прижимая ладони к лицу, и между толстых пальцев текла кровь. Сидел там, скулил, и смотрел на меня снизу вверх с выражением побитой собаки, которая уже прикидывает, как укусить хозяина, когда тот отвернётся.

Вот оно. Я ждал именно этого.

Страх никуда не делся, но к нему примешалось другое. Злоба. Та особая, трусливая злоба человека, которого унизили и который уже мысленно строчит донос во все инстанции разом.

– Ты… – он сплюнул кровью на пол, и голос его окреп. – Ты вообще понимаешь, что сейчас сделал? У меня же друзья есть. Серьёзные люди, между прочим! Слышал про Ваську Кривого?

Не слышал. Но судя по имени, это либо местный криминальный авторитет, либо обычный бедолага, которому сильно не повезло с внешностью

– Ему полгорода должно, – скупщик поднимался, цепляясь за край прилавка. – Через час сюда придут. Найдут тебя, где бы ты ни спрятался. И её найдут.

Он ухмыльнулся разбитыми губами, и выглядело это примерно так же аппетитно, как раздавленная жаба на дороге.

– И знаешь, что с ней сделают?

И толстяк начал описывать. Подробно, со вкусом, с деталями, которые явно придумывал на ходу и от которых сам возбуждался.

Я слушал молча, не перебивая. Пусть выговорится. Пусть почувствует себя в безопасности за спинами своих «серьёзных друзей». Пусть решит, что худшее уже позади.

Когда он закончил и замолчал, ожидая реакции, я шагнул к нему.

Он дёрнулся назад, вжался спиной в полку, и банки за его головой тревожно звякнули.

– Впечатляющая речь, – сказал я. – Только вот, ты меня, кажется, не услышал…

И снова схватил его за загривок.

– Нет, погод…

Второй удар об прилавок вышел даже лучше первого. Снова что-то хрустнуло, и я был почти уверен, что передних зубов у него больше нет. Ну, по крайней мере не в том количестве, к которому он привык.

– Корень. На прилавок. Живо.

Руки у него тряслись так сильно, что он едва не уронил банку, когда снимал её с полки. Поставил, отдёрнул пальцы, будто обжёгся. Из разбитого рта текла кровавая слюна, но он, кажется, этого уже не замечал.

Я обернулся к женщине.

Она стояла у стены, прижав ладони ко рту, и глаза у неё были размером с блюдца. Не знаю, чего она ожидала, когда какой-то незнакомец вмешался в её переговоры, но явно не этого.

– Пять золотых, – сказал я ей. – Справедливая цена за корень лунной лозы.

Она моргнула, будто просыпаясь, и полезла в кошель непослушными пальцами. Монеты звякнули о прилавок, и кровь скупщика тут же украсила ближайшую из них бурым пятном.

– А теперь, – я снова повернулся к жирдяю, – скажи даме «спасибо за покупку».

– Спасибо за покупку, – прошамкал он.

– Громче. И улыбнись.

– Спасибо за покупку! – он растянул разбитые губы в кровавой гримасе, которая, наверное, должна была изображать радушие, но больше напоминала предсмертную судорогу.

– Вот и умница. Быстро учишься.

Он начал сползать по прилавку, явно решив, что экзамен сдан и можно выдохнуть.

– И последнее, – сказал я, снова хватая его за шиворот. – Это тебе за угрозы. Чтобы лучше запомнилось.

Третий удар был контрольным. Лоб встретился с деревом с глухим стуком, глаза закатились, и он обмяк в моих руках, как мешок с требухой. Я разжал пальцы, и тело сползло за прилавок, устраиваясь там с комфортом, которого явно не заслуживало.

Жить будет. Но ближайшие пару часов проведёт в отключке, а когда очнётся – будет долго думать, стоит ли рассказывать своему Васе Кривому о сегодняшнем позоре. Гордость, она такая штука. Особенно у тех, кто привык чувствовать себя хозяином жизни, а потом получил мордой об стол. Трижды. При свидетелях.

Женщина стояла у стены и смотрела на меня так, будто я только что на её глазах превратил воду в вино, а потом этим вином кого-то утопил.

– Я… – она сглотнула. – Мне так жаль.

– Жаль? – я поднял бровь. – Мне вот нет. Даже руку не отбил особо.

– Из-за меня у вас теперь будут проблемы. Кривой… он действительно существует, и он действительно… – она замолчала, подбирая слова. – Я не должна была… вам не стоило…

Потрясающе. Я только что избил человека ради неё, а она извиняется передо мной. Женская логика – штука удивительная. В прошлой жизни я так и не научился её понимать, и в этой, похоже, тоже не светит.

– Проблемы у меня возникают с завидной регулярностью, – я пожал плечами. – И все, кто их создавал, сейчас жалеют об этом куда сильнее меня.

– Но Кривой…

– Кривой, Косой, Хромой – у вас тут что, все криминальные авторитеты с физическими недостатками? Это какой-то профессиональный стандарт?

Она моргнула, явно не ожидая такого поворота.

– Я… не знаю. Наверное, так повелось.

– Занятно. Надо будет спросить у местных, есть ли вакансия Глухого. Конкуренция, судя по всему, невысокая.

Она открыла рот, явно собираясь возразить ещё раз, но тут дверь за моей спиной скрипнула.

В лавку вошёл старик.

Сухой, жилистый, с лицом, похожим на печёное яблоко, которое забыли на солнце ещё при прошлом императоре. Одежда дорожная, вся в пыли и бурых пятнах. На поясе нож в потёртых ножнах, за спиной мешок, а в глазах абсолютное, ледяное безразличие.

Он окинул взглядом картину: скупщик валяется без сознания за прилавком в луже собственной крови, незнакомый парень посреди лавки и испуганная женщина у стены.

Пожевал губами, вздохнул и… всё.

Ни вопросов, ни удивления, ни попытки позвать стражу. Просто вздох человека, который видел в своей жизни достаточно дерьма, чтобы не удивляться очередной порции. Я мысленно добавил ему десять очков уважения.

– Ну вот, – сказал он с интонацией человека, которому только что сообщили, что его любимый кабак сгорел. – А я поужинать хотел. Думал, продам барахло за десятку, возьму мяса кусок, может пива. А тут такое.

Он подошёл к прилавку, заглянул за него, оценивая состояние скупщика. Затем потыкал носком сапога в неподвижное тело с видом знатока и поинтересовался:

– За дело хоть?

– За дело, – кивнул я.

– А надолго?

– Час, может, два…

– На пару часов, – старик покачал головой. – Пару часов. А у меня в животе пусто с утра. Эх, молодёжь. Никакого уважения к старшим и их пищеварению.

– Могу порекомендовать другую скупку, – пискнул Надежда. – На той стороне рынка Федька торгует, так он…

– Федька? – старик скривился так, будто я предложил ему закусить дохлой крысой. – У Федьки и цены хуже, и рожа противная, и пальцы липкие. Но хотя бы в сознании обычно, это да.

Он забросил мешок на плечо и направился к двери, продолжая бормотать что-то про молодёжь, которая не думает о последствиях, и про то, что в времена его молодости скупщиков били исключительно после закрытия, как все приличные люди.

И тут я посмотрел на прилавок.

Несколько ингредиентов выпало из его мешка и осталось лежать на залитом кровью дереве. Мелочь, ерунда, никто бы и внимания не обратил.

Дар сработал автоматически.

И я замер.

– Стой, – сказал я.

Старик обернулся.

Информация потекла в голову сама, как всегда, когда я фокусировался на чём-то достаточно долго.

Сушёный гриб, крепкий и плотный. Я понятия не имел, что это такое, но дар услужливо подсказал.

«Болотник трёхлетний. Стандартный ингредиент для зелий восстановления. Рыночная цена: 2–3 золотых за пучок. Скрытое свойство: вырос на месте гибели мага рангом не ниже В и впитал остаточную энергию ядра. В зелье малого исцеления даёт +40% к скорости регенерации тканей. В эликсире восстановления маны – сокращает время действия вдвое, но удваивает эффект. Реальная стоимость с учётом свойства: 25–30 золотых.»

Я моргнул. Перечитал.

Любой алхимик купит этот гриб за три золотых, бросит в котёл и получит результат лучше обычного. Обрадуется, решит, что у него сегодня рука лёгкая или звёзды удачно сошлись. И никогда не узнает, почему на самом деле зелье вышло таким удачным.

Взгляд скользнул дальше, в сторону пепельного моха на куске коры.

«Пепельный мох. Стандартное применение: стабилизатор в зельях среднего класса. Особенность данного образца: семь суток находился в зоне временно́й аномалии. При добавлении в зелье замедления – утраивает длительность эффекта. При добавлении в яд – период полураспада увеличивается с двух часов до суток. Реальная стоимость: 30–35 золотых.»

Дальше была горсть необычно сверкающих кристаллов.

«Осколки накопителя. Стандартное применение: энергетическая подпитка в сложных зельях. Скрытое свойство: кристаллы сохранили резонанс с материнской жилой класса „чистый горный“. При использовании в зелье регенерации магических путей – эффективность возрастает на 60%. Реальная стоимость: 40–50 золотых.»

Дар выдавал информацию, которую ни один скупщик в этом городе не мог получить. Не просто «это ценно» – а почему ценно, для чего использовать, какой эффект даст в конкретном зелье.

Сотня золотых. Может, сто двадцать. А старик хотел за всё это десять, и это была честная цена. По меркам тех, кто не видит того, что вижу я.

Да уж… зашёл посмотреть цены, а ухожу с решением всех финансовых проблем. Ещё и кулаки размял о жирную рожу, что тоже является приятным бонусом.

Когда вселенная так откровенно раздвигает ноги, отказывать было бы просто невежливо.

– Стой, – повторил я громче.

Старик уже взялся за ручку двери. Обернулся с выражением человека, которого отвлекают от важных дел.

– Чего тебе?

– Покажи свой товар.

Он смерил меня взглядом. Потом посмотрел на бессознательного скупщика. Потом снова на меня.

– Ты что, покупать собрался?

– Не собрался, а куплю.

– Ты? – в его голосе было столько скепсиса, что хватило бы на троих. – Парень, я тридцать лет хожу за стену. И за тридцать лет ни один богатенький в дорогой одежде не купил у меня ничего путного. Вы, благородные, не отличите болотник от поганки, зато торговаться любите до посинения.

Отчасти замечание справедливое – я действительно не отличу болотник от поганки. Зато у меня есть кое-что получше собственных знаний.

– Сколько хочешь за всё?

Он хмыкнул.

– Пятнадцать. И это с учётом того, что ты, похоже, единственный покупатель в радиусе квартала, который сейчас в сознании.

– Дам тебе тридцать.

Старик посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова и обе несут бред.

– Ч-чего?

– Тридцать золотых. За всё. Прямо сейчас. Но с одним условием.

– Каким ещё условием? – он прищурился, и в глазах мелькнуло подозрение. В его мире бесплатный сыр бывал только в мышеловках, а щедрые покупатели обычно оказывались либо сумасшедшими, либо мошенниками.

– Через пару недель я открою свою точку со скупка ингредиентов. И ты будешь приносить весь свой товар только мне. И друзьям своим посоветуешь делать то же самое.

– Свою точку? – он хмыкнул. – Парень, ты вообще понимаешь, как тут дела делаются? Скупщики в этом городе не просто так сидят. У них крыша, связи, договорённости. А ты кто такой?

– Тот, кто платит втрое больше рыночной цены и не задаёт лишних вопросов. Этого достаточно?

Пауза. Он переваривал услышанное, и я видел, как за морщинистым лбом крутятся шестерёнки. Тридцать лет за стеной учат считать быстро. Десяток золотых от обычного скупщика или тридцать от странного аристократа. Математика простая.

– А если твоя точка прогорит через месяц?

– Тогда ты ничего не теряешь. Вернёшься к своим обычным скупщикам и забудешь обо мне. Но если не прогорит, ты будешь получать честную цену за свой товар вместо тех крох, которые тебе кидает местная братия.

Он почесал подбородок, затем посмотрел на бессознательное тело за прилавком. Потом снова на меня.

– Парень, ты либо пьяный, либо дурной, либо знаешь что-то, чего не знаю я.

– Всё может быть.

Он фыркнул, и морщины на его лице сложились во что-то отдалённо напоминающее улыбку.

– Ладно. Чёрт с тобой. Тридцать так тридцать. И если твоя лавка откроется, я приду. И Кузьмича приведу, и Одноглазого Митяя, и братьев Воронов. Они тоже любят, когда им платят по-человечески, а не как собакам с барского стола.

– Вот и договорились.

Он вернулся к прилавку и вывалил содержимое мешка. Я отсчитал монеты, и кошель ощутимо полегчал. В нашей ситуации тридцать золотых – это достаточно много, но если я прав, а я был прав, то через пару дней эти тридцать превратятся в сотню. А сотня решит проблему с директором, а постоянный поток ходоков со своей добычей решит всё остальное.

Старик сгрёб монеты, проверил на зуб, пересчитал дважды. Посмотрел на меня с прищуром.

– Как тебя хоть зовут-то? А то приду в твою лавку, а там хрен знает кто сидит.

– Артём. Артём Морн.

– Морн? – он приподнял бровь. – Да ладно? Из тех самых?

– Ага, из них. Только давай без автографов, я по натуре очень скромный.

– Ишь ты, – он покачал головой. – Графский сынок скупает добычу у ходоков. Времена настали, мать их. Ладно, Артём Морн. Меня Степаном кличут. Когда откроешься, дай знать. Я сам приду, и людей приведу.

– Договорились, Степан.

Он двинулся к двери, но у самого порога обернулся.

– И в следующий раз бей скупщиков после закрытия, а? Людям торговать надо, не дело это…

Дверь скрипнула и закрылась.

Ну а я повернулся к Надежде.

Она всё ещё стояла у стены, прижимая к груди банку с корнем, и смотрела на меня так, будто пыталась понять, с кем именно имеет дело. С сумасшедшим? С идиотом? С кем-то третьим, кого она пока не могла классифицировать?

Теперь, когда адреналин схлынул и можно было не отвлекаться на жирную рожу скупщика, я наконец рассмотрел её как следует.

Ей было за сорок, это да. Но из тех сорока, от которых у мужиков пересыхает во рту и начинают потеть ладони. Тёмные волосы растрепались, выбившись из небрежного узла, и одна прядь прилипла к влажному виску, спускаясь к шее.

Блузка сбилась набок, открывая ключицу и край кружевной сорочки под ней. Верхняя пуговица расстегнулась в какой-то момент, то ли от резких движений, то ли просто так и была, и теперь в вырезе виднелась ложбинка между грудями, полными и тяжёлыми, из тех, что идеально ложатся в мужские ладони. Юбка обтягивала бёдра плотнее, чем, наверное, предполагала мода, и я готов был поставить золотой против медяка, что под этой юбкой есть на что посмотреть.

Теперь я понимал, почему жирдяй так распалился. И почему так разозлился, когда ему обломали весь кайф.

Она, конечно, ничего этого не замечала. Слишком занята была тем, чтобы не развалиться на части после всего, что случилось. А вот я заметил. Профессиональная деформация, что поделать. Прошлая жизнь научила меня многому, и умение оценить женщину за три секунды было далеко не самым бесполезным из этих навыков.

Ладно, Артём. Хватит пялиться. Дело прежде всего.

– Зелье регенерации, – сказал я, и мой голос прозвучал, наверное, слишком резко после затянувшейся паузы. – Ты же его собиралась готовить?

Она моргнула. Раз, другой. Будто я заговорил на языке, который она когда-то учила, но давно забыла.

– Ч-чего?

– Зелье регенерации высшего класса. Ты ведь алхимик, так?

Вопрос был простой, но она смотрела на меня так, будто я спросил, умеет ли она летать или дышать под водой. Наверное, после всего, что тут произошло, любой вопрос казался ей безумием. Секунду назад какой-то придурок избил скупщика у неё на глазах, а теперь тот же придурок интересуется её профессиональными способностями. Логичный переход, ничего необычного.

– Я… да… – она наконец справилась с собой, и голос её окреп. Хорошо. Значит, не из тех, кто впадает в ступор надолго. – Это моя специализация, я этим зарабатываю на жизнь. Но какое это имеет отношение к…

– Сколько времени понадобится, чтобы сделать парочку зелий? – перебил я, не давая ей закончить вопрос.

Она открыла рот, явно собираясь спросить, какого чёрта происходит и почему я перескочил с избиения скупщика на алхимию. Но что-то в моём взгляде заставило её передумать. Может, она решила, что проще ответить, чем спорить с человеком, который только что трижды приложил мужика мордой об прилавок.

Разумный подход. А мне нравятся разумные женщины.

– Около суток, если есть все ингредиенты, – она отвечала машинально, всё ещё не понимая, к чему я веду. – Но послушай, я не понимаю…

– Этот корень, – я кивнул на банку в её руках, – собран в период затмения. Выход продукта будет втрое выше обычного.

Она замолчала. Уставилась на банку, потом на меня, потом снова на банку. И я буквально видел, как в её голове что-то щёлкает, переключается с режима «жертва» на режим «профессионал».

– Погоди, откуда ты…

– А вот эта серая дрянь, – я показал на кучу на прилавке, где среди прочего барахла притаилась хрень, которую любой нормальный человек выбросил бы не глядя. – Это не плесень, а симбионт-катализатор, который удваивает эффективность экстракции.

Надежда полностью переключилась на профессиональный тон.

– Это… это невозможно, – она покачала головой, и выбившаяся прядь качнулась вместе с ней. – Такие вещи нельзя определить на глаз. Нужны часы лабораторных тестов, специальные реагенты, оборудование. Откуда ты можешь это знать?

– Неважно откуда, – перебил я. – Меня сейчас интересует, сколько готового продукта выйдет, если я дам тебе правильные ингредиенты?

На мгновение Надежда задумалась.

– Если то, что ты говоришь, правда… – она нахмурилась, прикусила нижнюю губу, и я поймал себя на том, что смотрю на эту губу чуть дольше, чем следовало бы. Сосредоточься, Артём. Бизнес сначала, всё остальное потом. – С корнем затмения и катализатором… выйдет шесть-восемь флаконов высшего класса. Каждый стоит пятнадцать-двадцать золотых в рознице.

Шесть флаконов по пятнадцать. Минимум девяносто золотых на выходе.

Я посмотрел на кучу «мусора», за которую только что отдал тридцать. Потом на женщину, которая умеет превращать этот мусор в деньги. Потом на бессознательного скупщика, который так удачно вырубился и не мешает нам вести переговоры.

Вселенная, дай я тебя расцелую!

– Я не ошибаюсь, – уверенно произнес я. – Вопрос только в том, готова ли ты это проверить? Потому что лично у меня с готовкой зелий как-то не очень. Да и знакомых алхимиков до сегодняшнего дня не было.

Она молчала, и я видел, как за её глазами идёт работа. Страх, недоверие, надежда, расчёт. Классический коктейль для человека, которому только что протянули руку помощи, и он не может понять, вытащат его или утопят.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила она наконец. – Сначала… это, – она кивнула на скупщика, который тихо похрапывал в луже собственной крови. – Теперь какие-то разговоры про готовку зелий. Мы ведь даже с тобой не знакомы.

– Артём, – сказал я и позволил себе лёгкую улыбку. – Артём Морн. Теперь знакомы.

Где-то в глубине карих глаз мелькнуло что-то, похожее на искру.

– Надежда, – сказала она. – Надежда Ковалёва.

– Красивое имя. Тебе подходит

Она чуть порозовела, и это было приятно.

– И сейчас дело не в помощи, – добавил я, возвращаясь к основной теме разговора. – Я предлагаю сделку.

– Какую сделку?

– Объясню по дороге. У тебя ведь есть лаборатория?

– Мастерская. Маленькая, но оборудованная. Я арендую помещение на…

– Пойдёт. Идём.

Я сгрёб «мусор» с прилавка в мешок и направился к двери. На полпути обернулся. Надежда всё ещё стояла у стены.

– Ты идёшь или нет? – спросил я. – Потому что если нет, я пойму. Вернёшься к своей жизни, будешь и дальше покупать корни у таких вот красавцев, – я кивнул на тело за прилавком. – Может, в следующий раз повезёт меньше. А может, больше. Кто знает.

Она вздрогнула.

– Да, – сказала она, и голос не дрогнул. – Иду.

Вот и умница.

Улицы Нижнего города петляли как пьяная змея, и я быстро потерял ориентацию в этом лабиринте из кривых переулков и одинаковых деревянных домов. Надежда шла уверенно, не оглядываясь, и я просто следовал за ней, попутно запоминая маршрут. Привычка из прошлой жизни – всегда знай, как выбраться оттуда, куда пришёл.

По дороге она рассказала мне свою историю. Не сразу, не целиком, а кусками, будто вытаскивала из себя занозы одну за другой. Я не торопил и не давил, просто слушал, и постепенно картина сложилась.

Полгода назад её сын, восемнадцатилетний пацан по имени Данила, крепко поссорился с сыном местного барона. Настолько крепко, что баронскому отпрыску пришлось вызывать целителя аж из столицы, чтобы тот не остался калекой на всю жизнь. Что именно там произошло, Надежда не уточняла, а я не спрашивал. Судя по тому, как она сжимала губы при упоминании барона, история была паршивой, и её сын был скорее правым, чем виноватым.

Но правота штука относительная, когда на одной чаше весов сын простой алхимички, а на другой – наследник благородного рода.

Дальше всё было предсказуемо. Суд, который судом можно было назвать только из вежливости. Приговор: тюрьма или Мёртвые земли. Данила выбрал второе, и я его понимал. В восемнадцать лет сгнить в камере страшнее, чем рискнуть головой на границе. В восемнадцать лет вообще кажется, что ты бессмертный и любое дерьмо можно переплыть, если грести достаточно сильно.

Но два месяца назад он пропал без вести. Ушёл с какой-то ватагой в Мёртвые земли и не вернулся. Ватага вернулась, а он нет. Тело не нашли, но это здесь ничего не значило. Тела тут находили редко, Мёртвые земли не любили отдавать то, что забрали.

Надежда продала всё. Дом в Белогорье, мастерскую, которую строила пятнадцать лет, даже материнские серьги, те самые, что она упоминала в разговоре со скупщиком. Приехала сюда с одной целью: заработать достаточно, чтобы нанять хорошую команду и найти сына. Живого или… то, что осталось. Просто чтобы знать наверняка.

Благородная цель, но вот план идио… очень наивный.

Без местных связей, без крыши, без понимания, как тут всё работает, она была обречена с самого начала. Крупные заказы уходили тем, кто платил откаты нужным людям. Хорошие ватаги работали только с проверенными заказчиками. А мелочёвка, которая ей доставалась, едва покрывала аренду и еду.

Полтора месяца она билась как рыба об лёд. Полтора месяца смотрела, как тают деньги и надежда. И когда жирный скупщик предложил ей расплатиться телом за корень, который был нужен для очередного заказа, она почти согласилась. Потому что для сына была готова на всё.

А потом появился я.

Вселенная, ты точно в хорошем настроении сегодня. Сначала подбрасываешь мне старика с мешком сокровищ, потом – алхимика, которому некуда деваться и который будет работать за честную долю вместо кабальных условий.

Если так пойдёт и дальше, к вечеру я найду клад под половицей и женюсь на принцессе. Последнее мне нахер не упало, но, в целом, тоже может пригодиться.

– Здесь, – сказала Надежда, сворачивая в узкий проулок между двумя покосившимися зданиями.

Лавка оказалась именно такой, какой я её себе представлял. Маленькая, тесная, втиснутая между мясной лавкой и чем-то, что когда-то было прачечной, а теперь стало просто заколоченным сараем с претензией на архитектурный памятник. Вывеска над дверью гласила «Алхимия и снадобья», буквы выведены аккуратно, хоть и выцвели от солнца и дождей.

Внутри было чисто, без гнили и плесени, и это уже говорило о многом. На полках стояли склянки и банки, подписанные ровным разборчивым почерком. Инструменты развешаны на крючках строго по размеру. Рабочий стол выскоблен до белизны, ни пятнышка, ни разводов.

Профессионал. Определённо профессионал. Такой порядок не бывает случайным, он бывает только у тех, кто понимает, что в алхимии одна грязная колба может стоить тебе руки. Или головы. Или клиента, что иногда даже хуже.

Я вывалил содержимое мешка на рабочий стол.

– Проверяй.

Надежда поставила свою драгоценную банку на полку и посмотрела на кучу барахла так, будто я вывалил перед ней содержимое выгребной ямы и попросил найти там золото.

– Мне нужно переодеться, – сказала она. – Подожди минуту.

Она скрылась за занавеской в углу лавки, и я услышал шорох ткани. Не подглядывал, хотя соблазн был. Всё-таки есть вещи, которые нужно заслужить, а не воровать.

Вернулась она в тонкой полотняной рубашке и кожаном фартуке, который закрывал её спереди от груди до колен. Волосы убрала под косынку, рукава закатала выше локтей. Рабочий вид, ничего особенного.

Я тогда ещё не понял, почему она так легко оделась. Зато понял позже.

– Ладно, – сказала она, подходя к столу. – Посмотрим, что тут у нас.

Следующий час я провёл на табурете у стены, наблюдая, как она работает.

И это было… познавательно. Во всех смыслах.

Сначала я следил за её руками. Пальцы порхали над ингредиентами, на кончиках то и дело вспыхивали искры диагностических заклинаний, губы беззвучно шевелились, проговаривая формулы. Она двигалась по лаборатории как танцовщица, у которой каждый жест отточен годами практики. Никаких лишних движений, никакой суеты.

А потом я понял, почему она работает в одной рубашке.

Температура в лавке поднялась градусов на десять, когда она разожгла алхимическую горелку и начала первую экстракцию. Потом ещё на десять, когда добавила вторую. К середине часа воздух стал густым и влажным, как в бане, и я почувствовал, как рубашка прилипает к спине.

А её рубашка прилипла к ней.

Тонкое полотно потемнело от пота между лопаток, обрисовывая каждый изгиб. Когда она наклонялась над столом, ткань натягивалась на спине, и я видел, что под рубашкой ничего нет. Совсем ничего. Каждый раз, когда она резко поворачивалась к полкам за очередной склянкой, рубашка на секунду отлипала от тела и снова прилипала, и в этот короткий момент я видел больше, чем она, наверное, хотела бы показать. Боковой изгиб груди мелькал в вырезе для рук, тяжёлый и влажный от жары. Один раз она потянулась за банкой на верхней полке, и подол рубашки задрался, открывая поясницу и край бедра.

Она ничего этого не замечала, так как полностью ушла в работу, забыла обо мне, забыла обо всём, кроме ингредиентов и формул. Бормотала что-то себе под нос, хмурилась, улыбалась, когда что-то получалось, снова хмурилась. Кусала нижнюю губу, когда думала. Отбрасывала выбившуюся прядь тыльной стороной ладони, и прядь тут же падала обратно, прилипая к мокрому виску.

Фартук защищал её спереди, но сбоку и сзади защиты не было никакой. И когда она проходила мимо меня к шкафу с реагентами, я чувствовал запах её разгорячённого тела, смешанный с травами и спиртом, и этот запах был… слабо говоря, отвлекающим.

Сосредоточься, Артём. Ты сюда пришёл по делу, а не пялиться на женщину, которая могла бы быть твоей ровесницей в прошлой жизни.

Хотя пялиться было приятно. Грех отрицать.

Я смотрел на неё и думал, что в другой жизни она могла бы работать в столичной гильдии алхимиков, варить зелья для императорского двора и купаться в золоте. Носить шёлковые платья вместо мокрой рубашки, командовать учениками вместо того, чтобы горбатиться самой. А вместо этого сидит в этой дыре на краю мира, едва сводит концы с концами и чуть не легла под жирного урода ради куска корня.

Мир несправедлив. Впрочем, это я знал и раньше.