Текст книги "Восхождение Морна. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Знаешь, что меня удивляет? – сказал я наконец, и Щербатый весь подобрался, будто пёс, услышавший команду. – Размах твоих… ответных мер.

Скользнул по нему даром. Самодовольство поползло вверх, к сорока процентам. Клюнул. Думает, что я оценил его стратегический гений.

– Сжечь лавку, избить человека, отправить целый отряд, – я покачал головой с выражением сдержанного одобрения. – Решительно. Даже дерзко, я бы сказал.

Самодовольство подскочило до пятидесяти. Он буквально надулся от гордости, расправил плечи, и на секунду мне показалось, что сейчас начнёт мурлыкать. Местный царёк, которого погладили по головке за удачную выходку. Если бы у него был хвост – вилял бы так, что сносил мебель.

Господи, как же легко с ним работать. Даже неловко как-то.

– Правда, методы… – я сделал паузу и слегка поморщился, будто надкусил лимон. – Грубоватые, если честно. Мой отец предпочитает изящество – точечные удары, тонкую работу, а не удары магическим огнём по воробьям.

Самодовольство рухнуло, будто кто-то выбил табуретку из-под висельника. Появилась неуверенность, процентов пятнадцать, и она росла на глазах. Щербатый вдруг сообразил, что его «демонстрация силы» могла выглядеть не грозно, а… по-деревенски. Как если бы он пришёл на великосветский приём в навозных сапогах и с вилами наперевес.

Я полез за пазуху, достал кинжал и покрутил в пальцах, давая свету поиграть на лезвии. Тот самый, который мне оставили с запиской. Северная сталь, рукоять из кости морского зверя, серебряная инкрустация – вещь дорогая и красивая, за такую на рынке золотых пятьдесят отвалят не торгуясь.

– Кстати, благодарю за подарок, – сказал я, продолжая разглядывать клинок. – Мастерская работа. Приятно иметь дело с человеком, который понимает толк в хорошем оружии.

Щербатый уставился на кинжал, потом на меня, и я внимательно следил за его лицом. Недоумение – шестьдесят процентов. Настороженность – сорок. Никакого узнавания в глазах, вообще никакого, ни малейшего проблеска понимания. Он явно пытался сообразить, о чём я говорю, и у него не получалось.

– Какой… подарок? – спросил он наконец, и в голосе звучала искренняя растерянность. – Я тебе ничего не посылал.

Так-так-так. А вот это уже интересно.

Щербатый не присылал нож, а значит записка с угрозами «вечером ты за всё ответишь» не от него. Он вообще не понимает, о чём речь, и это не игра, не притворство – дар показывал чистое недоумение без примеси лжи.

Тогда от кого?

Я перебрал в голове события последних дней и не нашёл ничего, за что мне могли бы угрожать дорогим кинжалом незнакомые люди. Разве что… нет, ерунда. Или не ерунда? Может, это вообще не связано с ночными похождениями? Может, я успел кому-то насолить ещё раньше, и просто не помню? Или это какие-то старые долги прежнего владельца этого тела, о которых я понятия не имею?

Слишком много вопросов и ни одного ответа. Замечательно. Просто замечательно. Мало мне было Щербатого с его теорией заговора – теперь ещё и неизвестный доброжелатель с ножами и записками.

Я убрал кинжал обратно за пояс, не меняя выражения лица. Щербатый проводил его взглядом и снова посмотрел на меня, явно ожидая объяснений, но я не собирался ему ничего объяснять. Пусть гадает. Пусть думает, что это была какая-то проверка, часть великого плана Морнов. Ему полезно понервничать, а мне полезно сохранить репутацию человека, который знает больше, чем говорит.

Разберёмся с этим потом. Сейчас есть дела поважнее.

– Теперь к делу, – голос стал жёстче, и Щербатый невольно выпрямился в кресле, мгновенно забыв про загадочный кинжал. – Твои люди сейчас громят точки Кривого. Это прекращается немедленно.

– Погоди-ка…

– Я не закончил.

Он заткнулся. Вот так, без криков и угроз. Просто три слова, сказанные правильным тоном. В прошлой жизни этот фокус работал на особо борзых учениках, которые думали, что могут перебивать тренера. Оказывается, на криминальных авторитетах он работает ничуть не хуже.

– Резня посреди города – это внимание, – продолжил я размеренно, будто объяснял очевидное не слишком сообразительному ребёнку. – Внимание – это расследование. Расследование – это вопросы. Вопросы – это проблемы. Ни мне, ни моему отцу проблемы не нужны.

Пауза. Взгляд в глаза и уже куда тише:

– Пока что.

Два слова, но Щербатый услышал в них целую симфонию. «Пока что» означало планы. Большие планы. Планы, в которые он, мелкая сошка с окраины Империи, случайно влез своими грязными сапогами.

Страх подскочил до шестидесяти пяти процентов. Это хорошо, но мало.

– Отзови людей, – сказал я. – Сейчас же.

Он заколебался. Я видел эту борьбу на его лице, будто наблюдал за двумя пьяными, которые никак не могут решить, кому первому лезть в драку. Гордость против страха. Репутация против инстинкта самосохранения. Отозвать людей – признать поражение перед всем городом. Не отозвать – огрести неизвестно чего от неизвестно кого.

– Или, – я откинулся в кресле и позволил себе лёгкую улыбку, – можешь не отзывать. Твоё право. Тогда я выйду отсюда, вернусь к Кривому, и мы вдвоём решим, что делать с человеком, который объявил нам войну.

Страх в нём резко подскочил, и я, раз уж пошла такая пьянка, решил добавить ещё немного давления.

– А потом напишу отцу, – продолжил я тем же спокойным тоном. – Расскажу про твою… инициативу. Про то, как ты решил «показать зубы» его сыну, сжёг лавку и избил его людей. Подробно расскажу, со всеми деталями. Отец любит детали.

Страх перевалил за семьдесят пять процентов, и я видел, как Щербатый побледнел. Не образно побледнел, а реально – кровь отхлынула от лица, и веснушки проступили на серой коже, как ржавчина на старом железе.

– И тогда тебе придётся объяснять Родиону Морну, главе одного из двенадцати Великих Домов Империи, почему ты счёл возможным трогать его сына и наследника. Лично объяснять, глядя ему в глаза. Говорят, это незабываемый опыт, хотя мало кто потом может им поделиться.

Восемьдесят процентов страха. Решимость сдаться выросла до пятнадцати. Жалкие остатки гордости болтались где-то на пяти процентах и таяли на глазах, как снег на горячей сковородке.

Щербатый сглотнул, дёрнул головой в сторону двери и крикнул севшим голосом:

– Грач! Живо сюда!

Дверь распахнулась так быстро, будто здоровяк стоял прямо за ней с ухом, прижатым к щели. Что, скорее всего, так и было – не похоже, чтобы в этом заведении кто-то заморачивался приватностью. Грач просунул в комнату свою отбивную физиономию и вопросительно уставился на босса.

– Чего случилось, босс? Проблемы?

– Отбой по всем точкам, – Щербатый выдавил эти слова так, будто каждое из них причиняло ему физическую боль. – Отзывай наших обратно, всех до единого, прямо сейчас.

Грач захлопал глазами, как сова, которую разбудили среди бела дня. Рот приоткрылся, нижняя губа отвисла, и несколько секунд он просто стоял столбом, пытаясь сообразить, не ослышался ли. Судя по выражению лица, попытка провалилась с треском.

– Босс, ты это… точно уверен? Парни уже вовсю работают, Сиплый со своими как раз склад у переправы взял, там добра на…

– Ты что, оглох? – Щербатый повысил голос, и в нём прорезались истеричные нотки. – Я сказал отбой! Всем отбой, немедленно! Пусть бросают всё и возвращаются, и если через час хоть один наш человек окажется рядом с точками Кривого – ты лично за это ответишь, ясно тебе⁈

Грач втянул голову в плечи и испарился так быстро, будто за ним гнались черти. За дверью послышался топот, приглушённые голоса, потом хлопнула входная дверь внизу, и кто-то заорал во дворе, созывая людей.

Я позволил себе мысленно выдохнуть. Первый раунд остался за мной, и теперь можно было переходить ко второму, самому приятному.

– Теперь поговорим о компенсации.

– О чём? – Щербатый уставился на меня так, будто я внезапно заговорил на древнеэльфийском или начал цитировать любовную поэзию.

– О компенсации, – повторил я терпеливо, как для не слишком сообразительного ребёнка. – Ты сжёг лавку, которая принадлежит человеку под моей защитой. Избил другого человека под моей защитой. Испортил мне утро, а я очень не люблю, когда мне портят утро. За всё это полагается возмещение, и возмещение щедрое.

Я начал загибать пальцы, неторопливо и демонстративно, наслаждаясь тем, как Щербатый бледнеет с каждым новым пунктом.

– Первое. Полная стоимость уничтоженного товара, ремонт здания и упущенная прибыль за время простоя. Надежда сама посчитает и пришлёт тебе счёт, она в таких вещах разбирается куда лучше меня.

– Да ты… – начал было Щербатый, но я его перебил.

– Второе. Новое помещение для её лавки. Побольше прежнего, получше, в приличном районе, где не воняет помоями и не шастают крысы размером с кошку. За твой счёт, естественно.

– Совсем уже… – он снова попытался вставить слово, и снова не успел.

– Третье. Тысяча золотых лично мне, в качестве моральной компенсации за испорченное утро и потраченные нервы.

У Щербатого отвисла челюсть. Он сидел с открытым ртом, и я мог во всех подробностях рассмотреть его гнилые зубы и воспалённые дёсны. Зрелище было не из приятных, но я героически выдержал.

– И четвёртое, – продолжил я, будто не заметив его реакции. – Никаких самодеятельных «демонстраций силы», никаких наездов на меня или на Кривого, никаких попыток «показать зубы» или проявить инициативу. Ты сидишь тихо и ждёшь, пока тебя позовут. Если понадобишься – дадим знать. А пока занимайся своими делами и не путайся под ногами. Это понятно?

Злость в нём поднялась до сорока процентов, но страх по-прежнему держался на тридцати пяти, а остальное занимал лихорадочный расчёт. Он прикидывал расходы, сравнивал их с альтернативой, и альтернатива явно выглядела дороже. Потому что альтернативой была война с Великим Домом, а такие войны обычно заканчиваются похоронами, причём хоронят не Великий Дом.

А ещё я видел, как где-то на дне его души теплится надежда. Маленькая, робкая, но упорная. Надежда на то, что если он сейчас прогнётся и выполнит все условия, то потом, когда Морны начнут делить Сечь, про него вспомнят. Позовут. Дадут кусок пирога.

Бедный идиот. Никакого великого плана Морнов не существует, и никакого раздела Сечи не будет. По крайней мере, не того раздела, который он себе навоображал. А вот собственная «армия отверженных» в моих планах определённо значится, и кто знает, может Щербатый ещё и пригодится для чего-нибудь, когда придёт время.

Но ему об этом знать пока не обязательно. Пусть сидит и надеется на свой кусок несуществующего пирога.

– Тысяча золотых, – процедил он наконец сквозь зубы, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. – Это слишком много. Пятьсот, и то я себя граблю.

Я не ответил. Просто откинулся в кресле, сложил руки на груди и смотрел на него молча, спокойно, терпеливо. Будто у меня в запасе была целая вечность и мне совершенно некуда торопиться.

Секунды потянулись, как патока. Тишина становилась всё гуще, всё неуютнее, и Щербатый начал ёрзать в кресле. Он привык к торгу, к крикам, к угрозам и контрпредложениям, привык, что собеседник спорит, давит, требует и даёт возможность зацепиться за слово. А когда собеседник просто сидит и молчит, глядя тебе в глаза без всякого выражения, это выбивает из колеи сильнее любых угроз.

– Ну ладно, семьсот, – попробовал он снова, уже без прежней уверенности в голосе. – Семьсот золотых, и это очень щедро с моей стороны.

Я продолжал молчать.

– Хорошо, хорошо, восемьсот! Восемьсот, и это моё последнее слово, больше ни монеты!

Молчание.

– Девятьсот, и это уже чистый грабёж средь бела дня! Ты меня по миру пустить хочешь⁈

Молчание.

– Тысяча, – выдохнул он наконец и откинулся в кресле, будто из него разом выпустили весь воздух. – Тысяча, чтоб тебя черти драли. Забирай и подавись.

– Вот и договорились, – я кивнул, позволив себе лёгкую улыбку. – Приятно иметь дело с разумным человеком.

Внутри у меня разливалось приятное тепло. Тысяча золотых – это, конечно, не состояние, особенно если вспомнить, что с баронств мне будет капать куда больше. Но одно дело деньги, которые придут когда-нибудь потом, и совсем другое наличные прямо сейчас, выбитые из местного криминального авторитета просто потому, что я умел молча смотреть людям в глаза и не моргать.

И ведь деньги пойдут в дело. Пятьсот золотых отправятся прямиком к директору Академии в качестве «добровольного пожертвования на развитие учебного процесса», потому что без хороших отношений с руководством тут далеко не уедешь. А вторая половина достанется Надежде на расширение её алхимического промысла, потому что своя алхимичка под боком это не роскошь, а стратегическая необходимость.

Глядишь, через полгода у меня будет и директор в кармане, и собственная лаборатория с постоянными поставками зелий. Неплохой выхлоп с одной пьяной ночи и украденной козы.

Пьяный Артём, я поставлю тебе памятник. Нет, два памятника. Один из золота, другой из козьего сыра.

Щербатый тяжело поднялся из кресла и подошёл к двери.

– Эй, кто там! – крикнул он в коридор. – Ёрш, Бурый, живо сюда! И Тихона позовите, он мне нужен!

Комната начала заполняться. Не те же самые люди, что стояли у стен в начале разговора, потому что те разбежались вместе с Грачом выполнять приказ об отбое, но очень похожие. Такие же угрюмые рожи, такие же настороженные взгляды, такое же ощущение, что каждый из них при случае зарежет родную мать за медный грош и даже не поморщится.

Только смотрели они на меня теперь совсем по-другому. Не как на добычу, которую сейчас будут разделывать, а как на что-то непонятное и потенциально опасное. На гадюку, которая непонятно как оказалась в корзине с яблоками и теперь сидит там, поблёскивая чешуёй.

Склянки на моём торсе никуда не делись, и никто об этом не забыл.

Щербатый начал раздавать указания.

– Ёрш, бери Степана и дуй к ростовщику, пусть готовит тысячу золотом, скажи от меня. Бурый, найдёшь Мирона-писаря, пусть готовит бумаги на помещение, то, что на углу Гончарной и Банной, которое пустует. Тихон, сходишь к алхимичке, ну той, которую мы… которая погорела сегодня. Скажешь, пусть составит полный список потерь, всё до последней склянки, и принесёт мне. Оплатим.

Люди разбегались выполнять приказы, и в комнате становилось просторнее. Обычная суета, деловитый хаос, нормальная работа нормального криминального предприятия. Только атмосфера была какая-то не такая, будто все ждали подвоха и не понимали, откуда он прилетит.

И тут я почувствовал, что у меня запершило в горле.

Не просто першило, а прямо-таки драло, будто я наглотался песка пополам с дымом. Собственно, почти так и было: пожар в лавке Надежды, напряжение последних часов, все эти разговоры и игра в гляделки с криминальным авторитетом накопились и теперь требовали выхода. А кашлять посреди переговоров было бы несолидно, и уж тем более недопустимо кашлять после того, как я полчаса изображал хладнокровного эмиссара Великого Дома, которого ничто не может вывести из равновесия.

Рука машинально потянулась к поясу, нашла одну из склянок, отвязала и откупорила, и я сделал большой глоток, прежде чем сообразил, что делаю.

Настойка оказалась горькой, просто невыносимо горькой, будто алхимик намеренно добавил туда полынь и желчь в равных пропорциях. Жадная скотина определённо не заморачивалась со вкусом, экономя на всём, на чём только можно. Но горло отпустило почти сразу, и это было главное, так что я мысленно простил неизвестному зельевару его скупердяйство.

Опустил склянку и только тогда заметил тишину.

Полную, абсолютную, звенящую тишину, такую, которая бывает за секунду до землетрясения или перед тем, как молния ударит в дерево прямо над твоей головой. Все в комнате замерли, будто кто-то нажал на невидимую паузу. Бурый застыл с открытым ртом и выпученными глазами, один из бандитов медленно сползал по стене, будто у него разом отказали обе ноги, а Щербатый…

Щербатый смотрел на меня так, будто только что увидел, как я на его глазах откусил голову живой курице и запил её кровью. Лицо у него стало серым, как застиранная простыня, и губы шевелились, но звуков не было.

– Ты… – голос у него пропал, и он судорожно откашлялся, пытаясь его вернуть. – Ты только что…

Я вытер губы тыльной стороной ладони и поморщился, потому что послевкусие оказалось ещё хуже самого вкуса.

– В горле першило.

Повисла пауза, густая и тяжёлая, как кисель.

– В горле, – повторил Щербатый медленно, будто пробуя каждое слово на вкус и не веря в то, что оно означает. – Першило.

– Ага, от дыма, наверное. Вкус, конечно, просто взрывной, но дело своё делает.

Кто-то в углу издал звук, похожий на придушенный всхлип. Один из бандитов, здоровенный детина с бычьей шеей, начал мелко и часто креститься, хотя я был почти уверен, что ещё минуту назад он понятия не имел, как это делается и зачем вообще нужно. Другой тихо, почти беззвучно пятился к двери, не сводя с меня глаз и явно мечтая оказаться как можно дальше отсюда.

Я оглядел комнату и скользнул по присутствующим даром, считывая эмоциональный фон.

Ужас занимал процентов шестьдесят, причём не обычный страх, а какой-то благоговейный, почти религиозный, как перед явлением демона или чудом святого. Ещё тридцать процентов приходилось на оцепенение, а остаток занимало острое, почти физически ощутимое желание оказаться где-нибудь очень далеко отсюда, желательно в другом городе, а лучше в другой стране.

И тут до меня наконец дошло, что произошло.

Склянки. Одинаковые склянки, которые я примотал к торсу и представил как алхимический огонь. Которыми угрожал взорвать всё к чертям собачьим, если что-то пойдёт не так. И одну из которых только что выпил при всех, залпом, как дешёвое пиво в жаркий день.

Потому что у меня першило в горле.

Ох, ёб твою мать…

Ладно, Артём, спокойно. Главное сейчас не запаниковать и не начать оправдываться, объясняя, что это была просто настойка от кашля, потому что тогда ты будешь выглядеть полным идиотом, который блефовал пустышками и сам же себя спалил. А вот если сделать морду кирпичом и притвориться, что не понимаешь, чего все так переполошились…

Я окинул комнату взглядом, старательно изображая лёгкое недоумение. Мол, что это с вами, люди добрые? Чего побледнели, чего крестятся? Всё же нормально, просто горло першило, выпил алхимический огонь в качестве лекарства. Обычное дело.

– Так что насчёт козы? – спросил я тем же тоном, каким спрашивают о погоде или интересуются, не собирается ли дождь к вечеру. – Она у Кривого в банях, жуёт там полотенца и портит нервы персоналу. Заберёте сами или прислать кого?

Щербатый открыл рот, потом закрыл, судорожно сглотнул и открыл снова. Несколько секунд он просто смотрел на меня, и я буквально видел, как в его голове со скрипом проворачиваются мысли, пытаясь осознать происходящее и не сломаться в процессе.

– З-заберём, – выдавил он наконец голосом человека, которого только что огрели поленом по затылку. – Сами заберём, не беспокойся. Вообще ни о чём не беспокойся, мы всё сами, тебе не надо, мы справимся…

– Отлично.

Я встал, поправил куртку и неспешно направился к двери, и присутствующие в комнате расступались передо мной так, будто я был прокажённым, чумным и носителем какой-то неведомой смертельной заразы одновременно. Один впечатался спиной в стену с такой силой, что с полки посыпались какие-то бумаги, лишь бы только не оказаться у меня на пути. Другой попытался отскочить, споткнулся о собственные ноги и едва не растянулся на полу, судорожно хватаясь за край стола.

Я прошёл через зал к выходу, спокойно и размеренно, не торопясь и не оглядываясь по сторонам. Толкнул тяжёлую дверь плечом и вышел на улицу.

Солнце ударило в глаза, заставив на секунду зажмуриться. Где-то неподалёку орали торговцы, нахваливая свой товар, грохотала телега по неровной мостовой, визжали дети в переулке, ругались бабы у колодца. Обычный день в Сечи, обычный город, обычная жизнь, которой не было никакого дела до того, что только что произошло в «Трёх топорах».

Я свернул за угол, прошёл одну улицу, свернул ещё раз, потом ещё, петляя по узким улочкам и проходным дворам, пока не убедился окончательно, что за мной никто не следит и вокруг нет ни одной живой души.

Остановился, прислонился спиной к облупленной стене какого-то сарая и позволил себе наконец выдохнуть.

И тут меня накрыло.

Всё напряжение последних часов, весь этот безумный день, начавшийся с пожара и закончившийся… вот этим, схлынуло разом, и я начал смеяться.

Сначала тихо, зажимая рот ладонью, чтобы не привлекать внимания. Потом громче, потому что сдерживаться уже не было сил. Слёзы потекли по щекам, живот свело судорогой, и я согнулся пополам, хватаясь за стену, чтобы не сползти на землю.

Господи боже мой. Одна пьяная ночь. Одна грёбаная пьяная ночь, которую я не помню от слова совсем, и вот результат: тысяча золотых в кармане, криминальный авторитет, который теперь считает меня то ли гением, то ли безумцем, то ли и тем и другим сразу, и репутация человека, способного выпить алхимический огонь, не поморщившись.

И это только Щербатый и коза. А ведь остаются ещё Маша и медведь, которые тоже откуда-то взялись той ночью, и мне, честно говоря, даже страшно представить, какая история кроется за их появлением.

Я вытер слёзы, отдышался и покачал головой, всё ещё посмеиваясь.

Пьяный Артём, ты просто невероятен. Абсолютно, совершенно, феерически невероятен. Я не знаю, благодарить тебя или проклинать, но одно могу сказать точно: скучать с тобой точно не приходится.