Текст книги "Восхождение Морна. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

– Работает, – признал я.

– Мадам Роза знает своё дело.

Карина не уходила. Присела на край бортика, сложила руки на коленях и смотрела на меня с тем особым выражением, которое я уже научился распознавать. Так смотрят люди, у которых есть информация, и они решают, стоит ли ею делиться.

– Что? – спросил я.

– Мадам Роза просила передать, что она заинтригована.

– Заинтригована?

– Очень. За двадцать лет в этом бизнесе она повидала многое. Пьяных аристократов, буйных наёмников, магов, которые сносили стены в порыве страсти. Но вы, господин Морн, её удивили.

Она помолчала, давая мне время заинтересоваться. Я заинтересовался.

– И чем же?

– Вы в Сечи меньше недели. – Карина начала загибать пальцы. – За это время вы успели побрататься с Василием Кривым, которого половина города боится, а вторая половина обходит стороной. Устроили драку с городской стражей и вышли из неё победителем, что само по себе заслуживает уважения…

Она подняла третий палец и посмотрела на Серафиму. Взгляд у неё смягчился.

– И провели ночь с госпожой Озёровой.

– Это не ваше дело, – отрезала Серафима.

– Разумеется. – Карина помолчала. – Просто мадам Роза… она за вас переживала, знаете. Три года вы к нам ходите, всегда одна, всегда в общую секцию, всегда с таким лицом, будто весь мир вам враг. Она говорила – жалко девочку, молодая совсем, а уже как старуха живёт.

Серафима застыла. Явно не ожидала такого поворота.

– Так что она будет рада, – закончила Карина просто. – По-настоящему рада.

Несколько секунд Серафима молчала. Потом отвернулась к стене, но я успел заметить, как дрогнули её губы.

– Передайте ей спасибо, – сказала она тихо. – От меня.

Карина кивнула и повернулась ко мне.

– А вы, господин Морн, судя по всему, умеете производить впечатление…

– Кстати, насчёт впечатления, – я кивнул на обломки вокруг. – Сколько я должен за это стихийное бедствие? Потому что, судя по масштабам, моего кошелька может не хватить.

Карина махнула рукой.

– Насчёт этого можете не беспокоиться. Счёт уже выставлен господину Кривому.

– Кривому?

– Да-да, он настоял на этом вчера вечером. Лично подошёл к мадам Розе и сказал… – она чуть запнулась, подбирая слова, – … что за побратима платит он, и если кто-то попробует взять с вас хоть медяк, то этот кто-то пожалеет, что родился на свет. Только выразился он, как бы это сказать, несколько красочнее.

Я переварил эту информацию. Переспал с красивой девушкой, разнёс элитный номер в хлам, и за всё заплатит местный криминальный авторитет…

Пьяный Артём, кем бы ты ни был – ты гений.

– Что вообще вчера произошло? – спросил я. – После третьего тоста у меня в памяти дыра размером с этот бассейн.

Карина покачала головой.

– Боюсь, тут я не помощник. Вы ушли около полуночи, всей компанией. Господин Кривой со своими людьми, вы, ваш капитан с алхимичкой, и ещё несколько человек, которых я не знала. Куда направились – понятия не имею. Вернулись только под утро.

– В каком состоянии?

– Я бы сказала «навеселе», но это было бы сильным преуменьшением. – Она помолчала, будто решая, стоит ли продолжать. – Вы пели. Громко. Что-то про то, что ваши сердца требуют перемен, или как-то так, и «кто не с нами, тот под нами». Потом господин Кривой толкал речь о важности братства. Трижды. Потом вы с ним обнялись посреди коридора и он заплакал.

– Кривой заплакал?

– Всё так. Потом выпили за тех, кто в море, хотя ближайшее море отсюда в трёх неделях пути. Потом за тех, кто остался на берегу. Потом за тех, кто ни в море, ни на берегу, а непонятно где. Потом…

Она снова замялась.

– Потом?

– Потом вы с госпожой Озёровой удалились в эту секцию. И я решила, что остальное – не моё дело.

Серафима издала какой-то сдавленный звук, но я не стал оборачиваться. Итак понятно, что она сейчас мечтает провалиться сквозь пол.

Значит, пьяный Артём полночи шлялся неизвестно где, пел песни, плакал в обнимку с криминальным авторитетом, поминал моряков, которых в глаза не видел, а потом вернулся и… ну, судя по состоянию комнаты, вернулся он не скучать.

Отличная у же у него была ночь.

– Однако, – Карина отряхнула халат, – вам стоит заглянуть в пятую секцию. Там ваши спутники.

Что-то в её голосе изменилось. Еле заметно, но я уловил.

– Что-то не так?

Она помедлила с ответом. До этого говорила легко, уверенно, а тут будто споткнулась.

– Не то чтобы «не так». Просто… обслуга отказывается туда заходить.

– Почему?

– Говорят, там что-то… необычное. – Она подбирала слова осторожно, как человек, который сам не до конца понимает, что описывает. – Я сама не заглядывала, но девочки бледнеют, когда их просят хотя бы полотенца занести. Одна сказала, что там «глаза из темноты смотрят». Другая просто перекрестилась и убежала.

Мы с Серафимой переглянулись.

– Глаза из темноты? – повторил я. – Звучит интригующе.

– Звучит как повод держаться подальше, – возразила Серафима.

– Это одно и то же, просто с разных точек зрения. Ну пойдём, посмотрим. Вряд ли меня можно чем-то удивить…

Пятая секция встретила нас запахом.

Не плохим, нет, а просто странным. Благовония, перегар, пот, и поверх всего этого – что-то звериное, густое, тёплое. Так пахнет в хлеву после дождя, когда скотина сбивается в кучу и дышит паром.

Я остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Лампы здесь горели вполсилы, то ли магический заряд закончился, то ли кто-то специально приглушил свет.

Первого, кого я увидел, был Беспалый.

Он полулежал у дальней стены, обхватив руками бронзовую статую нимфы. Щека прижата к холодному металлу, глаза закрыты, на лице – выражение абсолютного блаженства. Его губы шевелились, и до меня долетел невнятный шёпот:

– … ты меня понимаешь, да? Ты не орёшь. Не пилишь. Просто стоишь и слушаешь. Почему бабы так не умеют, а? Почему они все…

Он не договорил, всхлипнул и прижался к статуе крепче.

– Наконец-то нашёл родственную душу, – сказал я негромко. – Совет да любовь.

Серафима хмыкнула, но промолчала.

Серый лежал в углу, свернувшись вокруг пустой бутылки, как младенец вокруг любимой игрушки. На его лице кто-то от души поработал углём: закрученные усы, монокль вокруг здорового глаза, и на лбу – произведение искусства, которое я не буду описывать в деталях, но анатомия была соблюдена с похвальной точностью.

Я посмотрел на свои пальцы, где под ногтями чернела угольная пыль.

Ага. Значит, это моя работа. Почерк и правда знакомый.

Молчаливый со шрамом сидел в бассейне по горло в воде. Неподвижно. Не мигая. Глаза открыты, но смотрели куда-то сквозь стену, в точку, которая существовала только для него.

– Он живой? – спросила Серафима.

Я присмотрелся. На поверхности воды время от времени появлялись пузырьки.

– Вроде дышит.

Мелкому досталось больше всех. Он лежал на полу, раскинув руки, и его лицо превратилось в холст для особо вдохновенного художника. Цветочки на щеках, сердечки вокруг глаз, бабочка на носу, и поперёк лба – надпись «Идиот», выведенная с каллиграфической точностью. Буквы ровные, аккуратные, каждая закорючка на месте.

И это моя работа. Я даже немного разочарован… разрисовать одного – весело. Разрисовать двоих – признаться в отсутствии фантазии.

Минус тебе, пьяный Артём, недоработал.

Дальше был Кривой…

Васька сидел в кресле посреди всего этого бедлама. Единственное уцелевшее кресло в комнате, и он занимал его так, будто это был трон. Руки сложены на груди, спина прямая, взгляд тяжёлый. Синяк под глазом, ссадина на скуле, один сапог отсутствует – но осанка была осанкой человека, который командует даже во сне.

Он услышал наши шаги и повернул голову. Несколько секунд просто смотрел, оценивая. Потом кивнул.

– Побратим. Живой.

– Живой, – подтвердил я. – Хотя голова с этим не согласна.

– Знакомое чувство.

Он не встал, не двинулся с места. Просто сидел и ждал, пока я подойду. Так ведут себя люди, привыкшие, что мир приходит к ним, а не наоборот.

Я подошёл. Остановился в двух шагах, разглядывая его при тусклом свете ламп. Вблизи он выглядел ещё хуже – мешки под глазами, серая кожа, трёхдневная щетина. Но взгляд был ясным. Цепким. Взглядом человека, который всё контролирует, даже когда блюёт в канаву.

– Что вчера было? – спросил я.

– Много чего.

– Например?

Кривой молча потёр подбородок.

– Это подождёт до вечера, – сказал он наконец. – Сейчас голова не варит, а рассказ длинный. Приходи ко мне, поужинаем и поговорим нормально.

– Ну хотя бы намекни. Мы правда побратались, или мне спьяну показалось?

Кривой молча поднял левую руку и показал ладонь. Поперёк неё шёл свежий порез – тонкий, ровный, уже затянувшийся корочкой.

Я посмотрел на свою ладонь. Такой же порез. В том же месте. Края уже начали затягиваться, но линия была чёткой, явно сделанной одним уверенным движением. Кто-то знал, что делает. Вопрос только – знал ли я.

– Кровь на крови, – сказал Кривой. – Ты говорил слова, я говорил слова. Всё как положено. Братва свидетели.

Он кивнул на своих людей. Беспалый всё ещё обнимал статую и что-то бормотал ей в мраморное ухо. Серый храпел лицом вниз, и нарисованный член на его лбу ритмично подрагивал от каждого выдоха. Молчаливый сидел в бассейне с закрытыми глазами, и если бы не пар, поднимавшийся от воды, можно было бы решить, что он умер и окоченел в позе лотоса.

– Хотя сейчас от них толку мало, – добавил Кривой.

– Я не помню слов.

– Я тоже. Но порезы настоящие, а значит, остальное тоже было.

Железная логика. Не поспоришь. Хотя, если подумать, по той же логике можно доказать что угодно. У меня синяк на рёбрах – значит, я вчера дрался с драконом. Во рту вкус болота – значит, целовался с русалкой. Голова раскалывается – значит, мне её проломили и собрали обратно.

Впрочем, побратимство с Кривым – это ещё не худший вариант. Могло быть хуже. Например, я мог проснуться женатым.

– Бе-е-е-е.

Я замер.

Звук был настолько неуместным, настолько не вписывающимся в общую картину дорогих бань и криминальных авторитетов, что мой мозг на секунду завис, пытаясь его обработать.

– Что за…

Я медленно повернул голову.

Коза. Посреди комнаты, на мраморном полу, который стоил дороже иного дома, стояла самая обычная деревенская коза и жевала край полотенца из южного хлопка. Того самого южного хлопка, о котором мне вчера с придыханием рассказывала Карина. Пять золотых за штуку, между прочим.

Коза была серой, с короткими кривыми рогами и клочковатой шерстью, в которой застряли какие-то веточки и кусок соломы. Морда у неё была философская, отрешённая, как у существа, которое повидало всякое и давно перестало удивляться человеческой глупости.

Она подняла голову и посмотрела на меня жёлтыми глазами с горизонтальными зрачками. Челюсти продолжали методично двигаться из стороны в сторону. Полотенце медленно исчезало во рту.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Коза явно была уверена в своём праве находиться здесь. Я в своём праве на вменяемую реальность уже не был уверен вообще.

– Кривой.

– Да.

– Откуда здесь коза?

– Хороший вопрос. – Он лениво посмотрел в сторону животного и пожал плечами.

– Это мы её сюда привели?

– Видимо.

– А зачем?

Кривой помолчал, почесал подбородок, посмотрел на козу, потом на меня.

– Понятия не имею. Может, вечером вспомним. Или она сама расскажет.

Коза, словно услышав, что речь о ней, издала ещё одно «бе-е-е», в котором мне почудилось лёгкое презрение. Доела полотенце, облизнула губы шершавым языком и потянулась к следующему. Движения неторопливые, уверенные, хозяйские. Она явно чувствовала себя тут как дома и не собиралась никуда уходить.

Ладно. С козой разберёмся позже. Может, она действительно чья-то важная. Может, это коза какого-нибудь местного барона, и вернув её, я заработаю политические очки. А может, мы её просто украли по пьяни, и завтра меня будут вешать за скотокрадство. В этом городе я уже ничему не удивлюсь.

Я повернулся, чтобы осмотреть остальную комнату, и тут заметил кое-что в дальнем углу.

Там, где свет от ламп почти не доставал, темнела какая-то громада. Большая. Очень большая. Слишком большая для мебели или кучи тряпья. Сначала я решил, что это тень или игра воображения, но потом громада шевельнулась, и что-то внутри меня похолодело.

Это был медведь.

Настоящий. Живой. Бурый. Огромный – метра три в длину, если не больше, и в холке выше меня ростом. Он лежал на боку, вытянув лапы, каждая из которых была толщиной с моё бедро, и тяжело дышал во сне. Каждый вдох поднимал его бок, как кузнечные мехи, каждый выдох заканчивался низким гудением, от которого, казалось, вибрировал пол.

Когти на передних лапах были длиной с мой палец и выглядели так, будто могли вспороть человека от горла до паха одним движением. Шерсть бурая, местами свалявшаяся, с проседью на морде. Старый зверь, матёрый, из тех, что живут долго, потому что научились убивать всё, что движется.

И на этом медведе, устроившись под его боком как в самой удобной и безопасной постели на свете, спала девушка.

Маленькая. Худенькая. Похожа на воробья, который решил вздремнуть в пасти у волка. Серые волосы растрёпаны и торчат во все стороны, простая одежда измята и перепачкана чем-то бурым. Она прижималась к медвежьему боку, положив голову на его лапу, и улыбалась во сне блаженной улыбкой человека, которому снится что-то очень хорошее.

Я узнал её.

Серая мышка из Академии. Девочка, которая испарилась в пустом коридоре, оставив меня в полном недоумении. Та самая, с потенциалом ранга S, который моя «Оценка» показала как нечто невозможное.

– Кривой.

– Вижу.

– Медведь.

– Ага.

– С девочкой.

– Заметил.

– Откуда?

– Тот же ответ, что с козой. Утром проснулся, они уже тут. Лежат, дрыхнут. Девка на нём как на перине. Медведь не жалуется. Я решил, что если зверюга не возражает, то и мне лезть не стоит.

Разумный подход. Я бы тоже не стал спорить с существом, которое весит раз в десять больше меня и может откусить мне голову между делом.

Медведь, словно почуяв наши взгляды, открыл один глаз. Маленький, тёмный, заспанный, как у человека, которого разбудили посреди ночи, чтобы спросить какую-то ерунду. Посмотрел на меня. Потом на Кривого. Потом снова на меня.

В этом взгляде было столько вселенской усталости, столько тоскливого непонимания происходящего, что я невольно проникся сочувствием. Медведь смотрел на мир глазами существа, которое легло спать в нормальном лесу, а проснулось в каком-то каменном аду, где воняет серой и по углам сидят странные двуногие.

Он тоже не знал, как тут оказался. Он тоже хотел, чтобы это оказалось дурным сном.

Добро пожаловать в клуб, приятель. Нас тут много таких.

Девочка заворочалась во сне. Пробормотала что-то неразборчивое про «ещё пять минуточек, мам», почесала нос тыльной стороной ладони и, не открывая глаз, заехала медведю прямо по морде. Несильно, но звонко, как будят надоедливого кота.

Медведь дёрнулся. Приоткрыл пасть и зарычал – негромко, раздражённо, как человек, которого будят в выходной день и который уже сто раз просил этого не делать. Но не двинулся с места. Даже голову не поднял. Просто лежал и терпел, как терпит старый пёс выходки хозяйского ребёнка.

– Она его приручила? – спросила Серафима. Голос у неё был странный – смесь недоумения и чего-то похожего на зависть. Ледяная принцесса, от которой шарахается всё живое, смотрела на девочку, которая спала в обнимку с медведем, и явно думала о несправедливости мироздания.

– Похоже на то.

Сизый, который до этого тихо топтался у двери и старался не отсвечивать, наконец не выдержал:

– Братан, я вообще не догоняю, что тут происходит. Коза – ладно, мало ли, может, вы её на шашлык хотели, я понимаю, мужики выпили, мужикам захотелось мяса. Но медведь? Откуда медведь в банях? Как вы его сюда притащили? Это же медведь! Он же огромный! Его на улице должны были заметить! Должны были орать, бежать, звать стражу! Как можно не заметить медведя⁈

– Сизый, – я потёр переносицу, чувствуя, как головная боль возвращается с новой силой, – если бы я знал ответы, я бы не стоял тут с таким лицом.

– Но это же бред! Это физически невозможно!

И тут я увидел стол.

Он стоял у дальней стены, единственный предмет мебели, который уцелел в этом хаосе. Добротный, дубовый, с толстой столешницей, покрытой царапинами и круглыми следами от кружек. К столешнице был прибит нож.

Не воткнут. Именно прибит. Кто-то взял хороший клинок и вогнал его в дерево с такой силой, что лезвие ушло почти до середины.

Я подошёл ближе и присвистнул.

Нож был дорогой. Очень дорогой. Костяная рукоять, резная, с серебряной инкрустацией. Клеймо мастера на лезвии – три перекрещенных молота, знак имперской оружейной гильдии. Такие делают на заказ, штучно, и стоят они больше, чем иной работяга зарабатывает за год.

А под ножом белела записка.

Я вытащил бумагу из-под лезвия. Она была смята, залита чем-то липким и воняла дешёвым вином. Развернул.

Буквы крупные, злые, вдавленные в бумагу так, что она едва не порвалась. Писали с таким нажимом, будто хотели продавить не только бумагу, но и стол под ней:

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Мда… а я-то подумал, что сюрпризы на сегодня закончились…

Глава 10
Записка, медведь и девочка

Я перечитал записку ещё раз.

«ВЕЧЕРОМ ТЫ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ, МОРН!»

Почерк корявый, злой, буквы продавлены так глубоко, что бумага едва не порвалась. Кто-то очень хотел, чтобы я проникся.

Я провёл пальцем по рукояти ножа и скользнул по нему даром.

Сталь северная, закалка мастерская. Рукоять – кость морского зверя, инкрустация серебряная. Рыночная стоимость: сорок семь золотых. Улучшений и зачарований нет, как и информации о предыдущем владельце.

Жаль. Было бы удобно сразу узнать, кого благодарить. Хотя какая разница – оставлять дорогой нож в качестве угрозы всё равно что швырять золотые монеты в нищих. Эффектно, но глупо. Нож-то теперь мой. Спасибо, идиот, мне такая штуковина точно пригодится.

Я повернулся к Кривому. Тот всё так же сидел в своём кресле и страдал над стаканом с мутной жидкостью. Рожа помятая, глаза красные, щетина торчит клочьями. Местный криминальный авторитет сейчас больше напоминал бродягу после недельного запоя, чем человека, которого боится полгорода.

– Ну и что скажешь, побратим? Кому я успел так насолить за одну ночь, что он разбрасывается ножами за пятьдесят золотых?

Кривой потёр лоб и поморщился.

– Щербатый… может быть, – выдавил он. – Похоже на его манеру. Любит вот это всё – дорогие ножи, угрозы на бумажке, театральщину. Думает, что производит впечатление.

– А производит?

– На идиотов – да.

Он отхлебнул из стакана и скривился. Судя по цвету жидкости, там могла быть и вода, и кислота, и моча единорога, но гадать я бы не стал.

– Слушай, братан, я тебе честно скажу, – Кривой помассировал виски. – Была какая-то драка ночью. Это помню. Кажется, с его людьми, но могу путать. В башке такой туман, будто там кто-то костёр развёл и забыл потушить.

– То есть я умудрился нажить врага, и никто не помнит, за что именно?

– Получается, что так. – Он покосился на меня. – А тебя это удивляет?

– Да нет, это как раз в моём стиле. Только обычно я хотя бы помню, кому именно бил морду. Теряю хватку.

Кривой хмыкнул. Может, это было уважение, а может, просто икота. С похмелья поди разбери.

– Есть что-нибудь ещё, о чём мне стоит знать? – я оглядел комнату. Коза меланхолично жевала очередное полотенце. Медведь храпел. Беспалый всё ещё обнимал статую и что-то ей нашёптывал. – Может, я вчера ещё кого-то оскорбил? Вызвал на дуэль? Пообещал жениться? Усыновил этого медведя?

– Насчёт жениться не слышал. – Кривой покосился на медведя и нахмурился, явно пытаясь вспомнить, откуда взялась эта туша. – А вот насчёт остального… Марек твой должен знать больше. Он пил меньше всех и ворчал что-то про воинскую честь. Такие обычно всё запоминают, даже когда не хотят.

За спиной раздались шаги.

Я обернулся. Серафима шла к двери, старательно огибая обломки мебели и делая вид, что меня тут нет. Треть её эмоций составляло чистое смятение, ещё четверть – страх пополам со стыдом. Злость и желание делили остаток примерно поровну.

Интересный коктейль. Девочка не знала, что с собой делать. Вчера она позволила слишком много, и теперь паниковала, пытаясь собрать осколки ледяной брони обратно.

Моя рубашка сидела на ней как короткое платье. При каждом шаге подол задирался, обнажая длинные ноги и нижний изгиб ягодиц. Упругих, округлых и очень. очень манящих.

Она либо не замечала этого, либо делала вид. Спина прямая, подбородок вздёрнут, взгляд устремлён строго вперёд. Двигалась так, будто была в бальном платье и туфлях от лучшего столичного мастера, а не босиком по холодному полу, сверкая голой задницей перед компанией похмельных мужиков.

Впрочем, похмельные мужики были слишком заняты собственными страданиями, чтобы это оценить. А вот я оценил. Ещё как.

Ледяная Озёрова вернулась. Только вот я видел, что происходит за этой холодной маской. Видел цифры, которые она так отчаянно пыталась спрятать.

– Уже уходишь? – спросил я.

Она не замедлила шаг.

– Мне здесь нечего делать.

Голос холодный, отстранённый. Она явно надеялась проскочить к двери без лишних разговоров, но смятение подскочило до 41%. Её беспокоило, что придётся как-то реагировать, отвечать, смотреть мне в глаза после всего, что было ночью.

– Хорошо, – сказал я спокойно и потянулся за стаканом воды.

Она остановилась, её плечи дрогнули, а затем Серафима медленно обернулась, будто не веря собственным ушам.

– Хорошо? – медленно произнесла она. – И это всё?

– А что ещё? Ты хотела уйти, так иди. Дверь там.

Злость подскочила почти до трети, смятение чуть меньше. И вот это интересно – появилось разочарование. Немного, но появилось.

Ох уж эта женская логика… ещё секунду назад она мечтала проскочить к выходу незамеченной, а теперь стоит посреди разгромленной комнаты и возмущается, что я её спокойно отпускаю. Сама не знает, чего хочет.

– Просто я вижу, что тебе нужно побыть одной, – продолжил я чуть мягче. – Разобраться в том, что произошло. Решить, чего ты хочешь на самом деле. Я это понимаю и не собираюсь давить.

Она прищурилась, явно выискивая подвох.

– Ты… действительно меня понимаешь?

– Ты годами строила вокруг себя стены и никого к себе не подпускала. А вчера эти стены рухнули. – Я вспомнил разрушенную комнату. – Причём буквально, судя по обстановке. И теперь ты не знаешь, как с этим жить. Это нормально. Это по-человечески.

Смятение в ней выросло почти вдвое, зато страх почти исчез. И появилось кое-что новенькое – благодарность. Совсем немного, но всё же.

Она не привыкла, чтобы её понимали. Чтобы кто-то видел её настоящую, а не ледяную маску.

– Откуда ты… – она осеклась, нахмурилась и тряхнула головой. – Неважно.

– Иди. Займись своими делами. Подумай. Поскучай немного.

Я позволил себе усмешку и окинул её взглядом с ног до головы. Медленно, со вкусом, задержавшись там, где стоило задержаться.

– А когда надумаешь, ты знаешь, где меня искать. Рубашку можешь оставить себе. Тебе идёт. Хотя, если честно, без неё тебе шло ещё больше.

Её щёки вспыхнули, и температура в комнате совсем немного упала.

– С чего ты взял, что я надумаю?

– Потому что ты уже сейчас не хочешь уходить. Стоишь у двери и ищешь повод остаться. И злишься на меня за то, что я не даю тебе этот повод.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Только уши покраснели ещё сильнее.

– Ты слишком много о себе думаешь, Морн!

– Возможно. А возможно, я просто вижу больше, чем ты хотела бы показать.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Она со злостью, за которой пряталось что-то совсем другое. Я спокойно и уверенно, давая ей время осознать, что происходит.

– Слушай, подруга, – встрял Сизый, который всё это время сидел подозрительно тихо, – ты это, погоди уходить. Там на люстре, ну, которая упала… короче, там верх от твоего купальника висит. Синенький такой, с завязочками. Может, заберёшь? А то он там болтается на всеобщем обозрении…

Серафима даже не повернула головы. Просто вскинула руку, и струя ледяного воздуха ударила Сизому прямо в хвост.

– МОЙ ЗАД! ОПЯТЬ МОЙ ЗАД! ЗА ЧТО⁈

Температура в комнате рухнула так резко, что у меня изо рта вырвалось облачко пара. Кривой как раз поднёс стакан к губам, запрокинул голову и замер. Несколько секунд он тряс стаканом над открытым ртом, но оттуда не вылилось ни капли. Заглянул внутрь и выругался.

– Морн, твою мать, – прохрипел он, – разберись уже со своей бабой. Уговори, извинись, в койку затащи, мне похер. Но хорош её бесить. Башка и так раскалывается, а она мне тут последнюю выпивку в сосульку превращает.

Серафима невозмутимо поправила ворот рубашки.

– До свидания, Морн.

И вышла, тихо прикрыв за собой дверь, с достоинством королевы, которая только что не казнила надоедливого шута исключительно из милосердия.

За ней по полу тянулась дорожка инея. Тонкая, едва заметная. Магия выдавала то, что она так старательно прятала. Желание выросло почти вдвое, смятение никуда не делось, а ещё появилась надежда. Маленькая, робкая, но настоящая.

Она вернётся. Такие девочки всегда возвращаются, особенно когда им дают свободу вместо того, чтобы давить.

– Братан! – Сизый приковылял ко мне, приволакивая примороженный хвост, и уставился несчастными глазами. – Она мне опять! За что⁈ Я же помочь хотел! По-пацански! Вещь её нашёл, сказал где лежит! А она мне жопу морозит!

– Не все женщины любят, когда им напоминают о забытом белье, дружок. Особенно публично. Это называется «отсутствие такта».

– Да причём тут такт⁈ Она же сама его там бросила! Я чё, виноват, что оно на люстре висит⁈ – он почесал клювом под крылом. – Кстати, братан, а как оно туда вообще попало? Это ж высоко. Это ж закинуть надо было…

– Сизый.

– Чего?

– Заткнись.

Кривой захохотал, расплёскивая остатки оттаявшего пойла на и без того убитый пол.

– Нравится мне твоя птица, побратим. Реально нравится. Только с таким языком он у тебя долго не протянет. Рано или поздно кто-нибудь оторвёт ему башку вместе с клювом.

– Да ладно, – Сизый приосанился, – я же чётко всё говорю, по делу. Просто некоторые не понимают, когда им добра желают.

– Вот-вот, – кивнул Кривой. – Именно так оно обычно и заканчивается.

Я встал и потянулся, разминая затёкшие мышцы.

– Ладно, хватит лежать. Мне нужно найти Марека и выяснить, что я вчера натворил. Записка с угрозами, коза, медведь и девочка на медведе – многовато загадок для одного утра.

Кривой кивнул и тоже начал подниматься, хотя давалось ему это явно нелегко.

– Вечером приходи ко мне. Поужинаем, поговорим по-человечески. Расскажу, что вспомню, ты расскажешь, что разузнаешь. Глядишь, вместе картинку соберём.

– Договорились.

Я уже направился к двери, когда взгляд зацепился за дальний угол комнаты. Медведь. Про него я чуть не забыл.

Зверь не спал. Смотрел на меня одним глазом, маленьким и тёмным. На его боку, свернувшись калачиком, посапывала Мария Тихонова. Серые волосы разметались по бурой шерсти, на губах застыла блаженная улыбка. Рядом стояла коза и меланхолично жевала край медвежьего уха.

Та самая девочка из коридора Академии… Интересно, как она вписалась в нашу пьяную компанию.

– Кривой, – сказал я, не отрывая взгляда от этой картины, – как мы вообще притащили сюда живого медведя?

Он подошёл и встал рядом, разглядывая зверинец с кислой миной.

– Хрен его знает, малой. Помню кабак какой-то, помню драку. А дальше – чёрная дыра. Просыпаюсь, а тут этот цирк.

Я посмотрел на Марию. Маленькая, худенькая, похожая на воробья. Спит на звере, который может откусить ей голову одним движением, и улыбается во сне.

– Что делать с этим зверинцем?

– Оставь пока. Мои присмотрят.

Кривой шагнул к медведю, видимо собираясь рассмотреть девочку поближе.

Зверь даже не пошевелился. Просто открыл пасть и издал низкий рык, от которого у меня завибрировало в груди. Кривой замер на полушаге. Медленно, очень медленно отступил назад, не сводя глаз со зверя.

– Ясно, – сказал он севшим голосом. – Близко не подходить.

Медведь закрыл пасть и снова положил голову на лапу. Одно ухо осталось развёрнуто в нашу сторону.

Он её явно охранял.

– Скажу своим держаться подальше, – Кривой потёр шею. – Еду и воду оставлять у входа. Пусть сами разбираются.

Он покосился на Марию и нахмурился.

– Слушай, а она вообще совершеннолетняя? Мне тут ещё обвинений в похищении не хватало.

– Ей двадцать. Просто мелкая.

– Ну и слава богам. – Он сплюнул на пол. – Ладно, иди уже, малой. Разберись со своими делами, а вечером потолкуем.

Я подошёл к столу и вытащил нож из столешницы. Хороший клинок, удобная рукоять.

– Нож заберу. В качестве компенсации за моральный ущерб.

– Забирай. Тебе его и адресовали.

Голова всё ещё раскалывалась, но уже не так, будто внутри черепа поселился кузнец с молотом. Теперь там просто торчал подмастерье с молоточком поменьше. Уже что-то.

Сизый топал рядом, старательно обходя лужи и кучи навоза. Для полутораметрового голубя он двигался на удивление грациозно – если можно назвать грациозным существо, которое при каждом шаге покачивало головой вперёд-назад, как заводная игрушка, и оставляло за собой трёхпалые следы размером с хорошую сковородку.

Прохожие реагировали предсказуемо. Торговец рыбой выронил корзину и перекрестился. Две бабы у колодца хором завизжали. Какой-то пьяный уставился на Сизого, потом на бутылку в своей руке, потом снова на Сизого – и с чувством выполненного долга швырнул бутылку в канаву.

– Каждый раз одно и то же, – вздохнул Сизый. – Будто они химер в жизни не видели.

– Может, и не видели, откуда тебе знать.

– Это расизм, братан. Чистый расизм. Дискриминация по перьевому признаку.

Мимо нас протиснулась телега с бочками. Возница, краснорожий мужик с носом, похожим на гнилую картофелину, так вытаращился на Сизого, что не заметил выбоину. Колесо ухнуло вниз, телегу тряхнуло, и одна бочка с грохотом свалилась на мостовую. По камням растеклась бурая жижа, в которой я опознал дешёвое пиво.

– Твою мать! – возница спрыгнул с телеги и уставился на лужу, потом на нас. – Это из-за тебя, тварь пернатая! Ты мне товар угробила!

– Чё? – Сизый остановился и развернулся к нему всем корпусом. – Чё ты сейчас сказал? Это я, по-твоему, твою телегу толкал? Это я в выбоину колесо засунул? Или это я тебе глаза на жопу натянул, что ты дорогу не видишь, а?

– Ты! – мужик ткнул в него пальцем. – Из-за тебя я отвлёкся! Шляется тут всякая нечисть, нормальным людям работать мешает!

– Нормальным? – Сизый хрипло каркнул, и в этом звуке было столько яда, что я даже удивился. – Слышь, ты себя в зеркало видел, нормальный? Рожа как у борова, от тебя навозом несёт за три квартала, и ты мне тут за нормальность базаришь? Ты вообще рамсы попутал, дядя?

Возница побагровел.

– Да я тебя сейчас…

– Чё ты меня? Чё? – Сизый шагнул к нему, и мужик попятился, споткнувшись о собственную бочку. – Перья выщиплешь? В суп кинешь? Ну давай, попробуй. Только учти, я не курица какая-нибудь. Я химера, понял? И последний, кто пытался меня ощипать, потом три месяца жрал через трубочку!