Текст книги "Восхождение Морна. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Был пернатый идиот, который боялся тренировок больше, чем похода в Мёртвые земли.

И где-то в Академии была девушка с острыми ушами и фиолетовыми глазами, которая утащила мою рубашку и до сих пор не вернула.

А ещё был нож за пятьдесят золотых, воткнутый кем-то, кого я пока не нашёл. Но найду.

Я отлепился от стены и пошёл к выходу. Дел на сегодня хватало: отнести пятьсот золотых директору Академии в качестве добровольного пожертвования, проследить, чтобы Надежда получила ключи от нового помещения, и разобраться, что делать с медведем, которого по закону нужно регистрировать, а по здравому смыслу лучше прятать.

Три недели назад меня выкинули из собственного дома как мусор. А сейчас у меня были люди, дело и план. Не великий, не гениальный, наполовину импровизация, но план. А это уже больше, чем было вчера.

Игра только начиналась.

Правда, я тогда ещё не представлял, во что именно мы ввязываемся…

                                                                            

Интерлюдия
Бандитская Сечь

Склад у переправы выбрали не случайно. Нейтральная территория, ничья земля, одинаково далёкая от «Трёх топоров» и от бань Мадам Розы. Два выхода, широкий двор, просматриваемый со всех сторон. Место, где сложно устроить засаду и легко уйти, если что-то пойдёт не так.

Щербатый пришёл первым, потому что так было правильно. Тот, кто назначает встречу, является раньше и этим показывает, что не боится, что готов ждать и что держит ситуацию в своих руках. С собой он привёл четырнадцать человек, и среди них за правым плечом маячил Грач, который нервно поглаживал рукоять топора с такой нежностью, будто та была любимой собакой, по которой он скучал весь день.

Факелы воткнули в железные кольца на стенах ещё до прихода людей, и теперь жёлтый неровный свет плясал по штабелям ящиков, облизывал мешки с чем-то сыпучим и ложился на лица бойцов, которые очень старались выглядеть спокойнее, чем были на самом деле. Получалось это примерно так же убедительно, как у кота, застигнутого на столе рядом с опрокинутой миской.

Посреди склада поставили стол и два стула, но скорее для вида, чем для удобства, потому что садиться в таких местах никто не торопился. Сядешь, потеряешь секунду на подъём, а секунда в Сечи иногда стоила жизни.

Люди Щербатого заняли левую половину, расположившись вдоль стены и между ящиками так, чтобы каждый видел дверь и при этом имел за спиной что-нибудь твёрдое. Один положил топор на плечо и замер с ним, как караульный с алебардой. Другой демонстративно крутил нож между пальцами, и только лёгкая дрожь в запястье выдавала, что красуется он не от скуки, а от нервов.

Остальные просто стояли и молча смотрели на дверь, прикидывая, вернутся ли сегодня домой. Ведь если главари не договорятся, придётся пускать в ход оружие, и для части бойцов этот вечер мог стать последним. Впрочем, для большинства стрелка была скорее развлечением и заодно возможностью законно поквитаться за старые обиды, которые накопились за несколько спокойных лет и давно просились наружу.

Кривой опаздывал. Сначала на десять минут, потом на пятнадцать, и с каждой минутой тишина на складе густела, а бойцы всё чаще поправляли оружие, хотя оружие в этом не особо-то и нуждалось.

Щербатый прекрасно знал этот приём. Не приходи первым, заставь ждать, пусть нервничают, пусть думают, что ты не торопишься и не боишься. Он сам пользовался этим фокусом десятки раз, но всё равно злился, потому что знание не отменяло раздражения. Особенно когда ноги гудели от беготни, голова раскалывалась, а желудок требовал ужина до которого ещё очень не скоро.

Прошло двадцать минут. Грач наклонился к уху своего главаря:

– Босс, может он не придёт?

– Придёт, – сказал Щербатый. – Заткнись и жди.

На двадцать третьей минуте дверь на другом конце склада распахнулась, и внутрь повалили люди Кривого. Человек двенадцать, все при оружии, все с одинаковым выражением на лицах, которое без слов говорило «я тут не для разговоров, но раз босс велел, потерплю».

Они рассыпались по правой половине склада, зеркально повторяя расстановку людей Щербатого, и на несколько секунд оба лагеря замерли, разглядывая друг друга через пустое пространство в центре, где стояли стол и стулья. Воздух между ними загустел так, что, казалось, по нему можно было постучать и услышать звон.

А потом вошёл сам Кривой. Не спеша, вразвалочку, с топором в правой руке и ухмылкой, приклеенной к роже так крепко, будто она там выросла. Рубаха нараспашку, печать на предплечье мерцала рыжим в такт шагам, и весь он, от кривого носа до грязных сапог, выглядел так, будто шёл не на стрелку, а на обычную, мать его, прогулку.

Щербатый стиснул зубы. Клоун. Всегда был клоуном и всегда будет.

Кривой дошёл до стола, развернул стул спинкой вперёд и сел на него верхом, положив руки на спинку, а топор на стол лезвием к Щербатому. В Сечи этот жест означал простую вещь: готов говорить, но готов и рубить, если разговор не сложится.

Щербатый подошёл и сел напротив. Нормально сел, потому что ему сорок пятьдесят три года и выёживаться верхом на стуле в его возрасте выглядело скорее глупо, чем круто.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга через стол. Между ними было полтора метра воздуха, пропитанного факельным дымом и взаимной неприязнью, и по обеим сторонам склада стояли люди, которые делали вид, что не прислушиваются, и прислушивались так старательно, что у некоторых аж уши шевелились.

Кривой заговорил первым:

– Ну что, гнилозубый, давай поговорим.

– Давай, – Щербатый положил руки на стол ладонями вниз. – Начну с главного. Твои ублюдки положили мой конвой и украли мой груз. Шесть человек в лекарне, один, может, не встанет. Это как понимать?

– А твои ублюдки разнесли мне два склада и переправочную точку. Это как понимать?

– Это был ответ.

– На что? На то, что у тебя настолько бездарные бойцы, что не смогли защитить долбанную козу?

Кто-то из людей Щербатого за спиной хмыкнул. Негромко, но в тишине склада это прозвучало как выстрел. Щербатый не обернулся, но запомнил. Потом разберётся, кого это там позабавило высказывание конкурента.

– Конвой положили не мои, – Кривой откинулся на спинке стула и развёл руками, изображая саму невинность. – Точнее, не совсем так. Мои дураки там были, и я с ними был, не отрицаю. Но придумал это не я. Малолетка Морнов набрался до поросячьего визга, увидел твоих людей и загорелся, а мои бараны подхватили, потому что пьяному стаду много ума не надо, достаточно одного козла впереди. Я в этот момент отлить отошёл, возвращаюсь, а они уже в драке по уши, и остановить эту кашу было всё равно что голыми руками останавливать телегу, которая с горы покатилась. Самодеятельность чистой воды, и ты это прекрасно понимаешь, потому что у тебя самого такие же дурни сидят, которые после третьей бутылки маму родную не узнают, не то что чужих людей.

– Самодеятельность, – Щербатый покатал слово во рту, будто пробовал на вкус и нашёл его тухлым. – Отлить он отошёл. Красиво, Кривой, я прямо заслушался. А у меня шесть человек в лекарне. Шесть. Одному рёбрами лёгкое проткнуло, и лекарь говорит, если до утра не оклемается, можно сразу заколачивать крышку. И мне, знаешь ли, глубоко плевать, кто там отливал и кто кого подбил. Твои люди, твоя ватага, значит и спрос с тебя. Так в этом городе заведено, или я чего-то путаю?

– Ничего ты не путаешь, – Кривой качнулся вперёд, и ухмылка сползла с его лица, будто её стёрли мокрой тряпкой. – Только ты почему-то забываешь, что сегодня утром твои бычары вломились на два моих склада и точку у переправы, и устроили там погром! Народ поколотили, товару побили на двести с лишним золотых, и всё это средь бела дня, на глазах у всей Гончарной, чтобы каждая собака в Нижнем городе видела и запомнила. Ты мне предъявляешь за пьяную разборку посреди ночи, а сам устроил натуральный беспредел. Так кто тут кому должен, Щербатый? Давай посчитаем.

– Это был ответ, – Щербатый ткнул пальцем в стол так, что стакан, забытый кем-то на краю, подпрыгнул. – Ответ за конвой, за груз и за полгода работы, которые твои отморозки пустили псу под хвост за одну ночь. Или ты думал, что я утрусь и промолчу? Что Щербатый проглотит и сделает вид, будто ничего не было?

Он обвёл взглядом склад, убедился, что каждый слышит, и снова повернулся к Кривому.

– Нет, Кривой, это так не работает. Не со мной и не в этом городе. Меня тронули, я ответил. Жёстко, на публику, чтобы каждый понял: трогать меня себе дороже. Или ты хочешь, чтобы по Нижнему городу завтра шептались, что Щербатый терпила?

– Ответ, – медленно проговорил Кривой, – это когда к человеку приходят, садятся за стол и по-людски предъявляют. Говорят: вот моя обида, вот мой убыток, давай решать.

Он говорил ровно, но тише, чем раньше, и от этой тишины его люди за спиной подобрались и расправили плечи, потому что когда Кривой понижал голос, это означало, что шутки кончились.

– А когда без единого слова ломают точки, бьют людей и жгут товар, это не ответ. Это беспредел. И за беспредел, как ты помнишь, разговор в Сечи предельно короткий.

– Ты чё так базаришь, Кривой? – Щербатый привстал и упёрся кулаками в стол. – Где беспредел? Где беспредееел? Твои люди среди ночи калечат моих ребят, уводят груз, в который я вложил целое состояние. И я, по-твоему, должен был утром прийти и культурно постучаться?

Он подался вперёд, и лицо его оказалось так близко к Кривому, что тот мог пересчитать гнилые зубы своего собеседника.

– Нет, Кривой. Кто тронул моих, тот ответил, и мне плевать, нравится тебе это или нет. А если не хочешь, чтобы я так спрашивал, не давай повода спрашивать.

– Всё сказал? – Кривой даже не шелохнулся. – А теперь послушай меня.

Он наклонился вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул.

– Завтра, когда весть о сегодняшнем разойдётся по Нижнему городу, ни один ходок не принесёт добычу к моим скупщикам, потому что побоится попасть под раздачу. Послезавтра караванщики начнут обходить мои точки стороной. А через неделю я буду считать убытки, рядом с которыми твоя тысяча за породистую скотину покажется мелочью на сдачу. И это не считая репутации, которую ты мне попортил на глазах у всего города.

С каждым словом голос Кривого садился всё ниже, и Щербатый, который знал его двадцать с лишним лет, прекрасно понимал, что это означает. Когда Кривой орал, он злился. Когда замолкал, он думал. А когда начинал говорить тихо, вот так, почти шёпотом, он был готов убивать.

– Так что не надо мне тут про ответ и про спрос. Ты мне должен, Щербатый. И я своё заберу.

Он положил ладонь на обух топора и медленно, с нажимом, подвинул его к себе по столу. Металл проскрежетал по дереву, и в тишине склада этот звук разнёсся так, что у дальней стены кто-то из бойцов переступил с ноги на ногу.

– Хочешь по-хорошему, сядем и посчитаем. Не хочешь по-хорошему, посчитаем по-другому.

Щербатый смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается злость, густая и горячая, потому что этот кривоносый сукин сын сидел перед ним и угрожал на его же стрелке, после того как его же люди положили его же конвой. Он сжал кулаки и привстал, и по обеим сторонам склада это почувствовали мгновенно.

Бойцы зашевелились, руки потянулись к оружию, плечи расправились, и весь склад наполнился тихим, едва слышным звуком: скрип кожи, щелчок застёжки, шорох металла по ножнам. Кто-то из людей Кривого сплюнул на пол и перехватил топорище поудобнее, а напротив него боец Щербатого вытянул нож и положил вдоль бедра, медленно и показательно, чтобы все видели.

Ещё одно слово… всего одно слово… и здесь начнётся бойня.

– Хватит, – неожиданно спокойно сказал Щербатый.

Щербатый обвёл взглядом склад и посчитал. Двадцать восемь рыл, двадцать восемь пар ушей, и каждая пара завтра разнесёт по Нижнему городу всё, что здесь было сказано, приврав от себя половину и переиначив вторую. С таким количеством свидетелей разговаривать по-настоящему было всё равно что шептать секреты на базарной площади.

Он снова посмотрел на Кривого.

– Поговорим один на один?

Кривой приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, мгновенная искра, которую никто, кроме Щербатого, не заметил.

– Добро, – сказал он и повернулся к своим. – Все на выход. Ждите во дворе.

– Атаман… – начал было здоровенный мужик с бородой, заплетённой в косу.

– Я сказал на выход.

Мужик заткнулся и пошёл к двери, а остальные потянулись следом, бросая на Щербатого взгляды, в которых настороженность мешалась с любопытством. Никто не спорил, но уходили медленно, с неохотой, как псы, которых отозвали от миски.

– Грач, – Щербатый кивнул в сторону выхода. – Ты тоже.

– Босс, я не…

– Грач.

Одно слово, один тон, и Грач сглотнул, убрал руку с топора и пошёл, тяжело топая сапогами по земляному полу. Последний из людей Кривого задержался в дверях, оглянулся на атамана, получил кивок и вышел, прикрыв за собой створку.

Тяжёлая дверь встала на место с глухим стуком, и склад разом опустел.

Факелы потрескивали на стенах. За стеной журчала река, и оттуда доносились приглушённые голоса бойцов, которые разбредались по двору и начинали перекидываться словами, негромко и настороженно, как собаки, которые ещё не решили, драться им или обнюхиваться.

Щербатый и Кривой сидели друг напротив друга, и между ними не было больше никого. Два самых опасных человека в Нижнем городе, если не считать коменданта, которому на Нижний город было глубоко плевать.

Кривой не выдержал первым. Губы дёрнулись, потом ещё раз, и он прижал кулак ко рту, будто пытался закашляться, но из-за кулака вырвался звук, больше похожий на сдавленное хрюканье. Плечи затряслись.

Щербатый посмотрел на него, на знакомую рожу с шрамом на скуле, на дурацкие трясущиеся плечи и на кулак, который совершенно не справлялся с задачей удержать смех внутри, и почувствовал, как у него самого начинает дёргаться губа.

И сломался.

Хохот вырвался из обоих одновременно, громкий, неудержимый, такой, какой бывает только когда два взрослых мужика полдня держали морду кирпичом и наконец перестали. Кривой откинулся на стуле так резко, что тот жалобно скрипнул и едва не опрокинулся, а Щербатый уткнулся лбом в стол и застучал по нему кулаком, потому что дышать уже не мог, а смех всё не кончался, накатывал волнами, и стоило одному замолчать, второй всхрюкивал, и начиналось по новой.

Кривой поднялся, обошёл стол и сгрёб Щербатого в объятия, от которых у того хрустнули рёбра. Щербатый хлопнул его по спине, раз, другой, крепко, от души.

– Здорово, Борька, – сказал Кривой, и голос у него стал совсем другим. Мягче, тише, без блатной хрипотцы, которую он напускал на людях.

– Здорово, Стёпа, – ответил Щербатый. Тоже другим голосом, без рычания и командных ноток.

Они разжали объятия и уселись рядом, плечом к плечу, привалившись спинами к столу. Кривой вытащил из-за пояса фляжку, отвинтил крышку и протянул брату. Щербатый глотнул, поморщился, потому что самогон был паршивый. Стёпка никогда не умел выбирать выпивку.

– Нет, ну ты подумай, – Кривой забрал фляжку и сам приложился. – Один пьяный мальчишка за одну ночь устроил нам такое, что мы впервые за три года вынуждены собирать людей на стрелку. Три года, Борь! Три года мы спокойно работали, делили город, никто ничего не подозревал, а тут является этот Морн, нажирается, крадёт козу, и на следующий день мы с тобой орём друг на друга перед тремя десятками вооружённых идиотов, которые всерьёз готовы друг друга резать. Причём, мать его, из-за козы!

– А мне чёт не смешно, – сказал Щербатый, хотя слёзы от смеха ещё не высохли на щеках. – Мне совсем не смешно, Стёпа. Сделка с Северцевым чуть не сорвалась, а ты тут ржёшь.

– Потому что это забавно! Ты видел, как там Грач за топор хватался? Ещё бы чуть-чуть, и наши начали бы друг друга по-настоящему рубить. Мы чуть не потеряли контроль, Борь. А такого давненько не бывало.

– Вот именно, – Щербатый вытер лицо рукавом и посмотрел на брата. – Вот именно поэтому мне не смешно. Потому что я не верю, что это случайность.

Кривой перестал улыбаться.

– Твою же, Борь… опять ты за старое?

– Да ты послушай меня, – Щербатый развернулся к брату всем корпусом. – Просто послушай, а потом скажешь, что я чокнутый, если захочешь. Мальчишка приехал три дня назад. Три дня, Стёпа. И за эти три дня успел побрататься с тобой, прижать к стенке меня, выбить тысячу золотых и обзавестись людьми, которые за него в огонь полезут. Тебе не кажется, что для ссыльного щенка, которого папочка вышвырнул из дома, это как-то многовато?

– Может быть… – протянул Кривой, забирая фляжку. – Тогда рассказывай по порядку. Чего он там тебе наговорил.

Щербатый помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал рассказывать. Медленно, подробно, не упуская деталей. Как Морн сидел в кресле, обвешанный склянками, и смотрел на него так, будто Щербатый был мебелью. Как молчал, когда нормальный человек давно бы начал торговаться. Как одним тихим «пока что» вышиб из-под него опору и заставил плясать под свою дудку.

– … и в итоге выбил тысячу, – заканчивал Щербатый. – Тысячу золотых, Стёпа. Молча. Он просто сидел и смотрел, а я торговался сам с собой, как последний дурак.

Кривой присвистнул.

– Что, прямо молча?

– Ну да. Я ему «пятьсот», он смотрит. Я ему «семьсот», он смотрит. Я сам себя до тысячи довёл, а он сидел с такой мордой, будто я ему ботинки чищу и делаю это недостаточно старательно.

– Может, просто нахальный пацан? – Кривой отхлебнул из фляжки. – Мало ли аристократов с наглой рожей и пустой головой.

– Ага, просто нахальный пацан. Который пришёл ко мне в «Три топора» обвешанный склянками с алхимическим огнём. Один, Стёпа. Один против меня и десятка моих ребят. Зашёл, сел в кресло, положил руку на склянку и начал ставить условия таким тоном, будто это я перед ним накосячил, а не наоборот.

– Ну, алхимический огонь – это серьёзный аргумент, – Кривой покрутил фляжку в пальцах. – С такой штукой в руках кто угодно осмелеет, хоть мальчишка, хоть баба, хоть дворовый пёс.

– Так это ещё не всё, – Щербатый забрал фляжку и сделал длинный глоток. – В самом конце, когда мы уже обо всём договорились и мои люди вернулись в комнату, у него запершило в горле. И он, Стёпа, не моргнув глазом, отвязал одну из этих склянок, открутил крышку и выпил. Залпом. При всех. Склянку с алхимическим огнём, от которого камень горит и вода кипит.

Кривой уставился на него. Фляжка застыла на полпути к губам.

– Это невозможно. От алхимического огня внутренности сгорают за секунду. Там понюхать нельзя без ожога, не то что пить.

– Невозможно, – согласился Щербатый. – Для обычного человека. А Морны, если ты забыл, не совсем обычные люди. Три сотни лет огненной магии в крови, Стёпа. Три сотни лет каждый второй в роду рождается с пламенем в ядре. Может, для них алхимический огонь – как нам с тобой самогон. Горло дерёт, но не убивает.

Кривой покрутил фляжку в пальцах, поднёс к губам, передумал и опустил на колено.

– Я слышал, что сильные огненные маги могут гасить пламя внутри себя, – сказал он медленно. – Но глотать алхимический огонь это совсем другая история, Борь. Это даже для мага ранга А было бы чистым безумием.

– А у мальчишки ранг Е, – Щербатый выставил указательный палец. – Самый низший, Стёпа. Тусклая метка на ладони, которую без лупы не увидишь. И при этом он пьёт алхимический огонь так, будто ему квас из погреба принесли.

Он замолчал и потёр подбородок, собираясь с мыслями, потому что-то, что он собирался сказать дальше, звучало безумно даже в его собственной голове.

– Так что-либо ранг у него совсем не тот, за который он выдаёт. Либо родовая магия Морнов работает куда сложнее, чем мы думаем, не через ядро, а через саму кровь.

Кривой открыл рот, но Щербатый не дал ему заговорить.

– И это ещё не всё. С огнём допустим, родовая магия, врождённая устойчивость, мало ли что у Морнов в крови намешано за триста лет. Но глаза, Стёпа, глаза не подделаешь. Я двадцать пять лет людям в глаза смотрю и давно научился читать, кто передо мной. У мальчишек, которых вышвырнули из дома и сослали на край света, глаза совсем другие, злые, испуганные, потерянные. Я таких видел сотни.

Щербатый поднял голову и посмотрел на брата.

– А у этого мальчишки глаза человека, который прожил длинную жизнь и повидал столько, что семнадцатилетний сопляк видеть не мог и не должен. Спокойные, тяжёлые, без суеты. Глаза мужика, который точно знает, где сидит и зачем, и делает ровно то, что задумал с самого начала.

Кривой молчал и крутил фляжку, и по его лицу было видно, что шутить ему больше не хочется.

– Либо у мальчишки стальные яйца, – сказал он наконец.

– Может, и стальные, – Щербатый забрал фляжку и допил остатки. – Но мне с таким соседом в городе неуютно. Слишком много всего за три дня, Стёпа. Слишком гладко у него всё складывается.

Они помолчали. Щербатый вытянул ноги и почувствовал, как напряжение этого бесконечного дня начинает потихоньку отпускать. Рядом с братом всегда было проще, можно не рычать, не скалиться, не играть в большого страшного Щербатого, от которого Нижний город шарахается. Просто сидеть, пить паршивый самогон и быть Борькой.

– Ладно, – Кривой забрал фляжку и покрутил в пальцах. – Допустим, мальчишка не прост. Но это ещё не значит, что за ним стоит папаша с гениальным планом. Бывают просто умные люди, которые попадают в дерьмо и быстро соображают, как из него выбраться с прибылью.

– Может, и бывают, – Щербатый утёрся рукавом. – Только ты мне вот что скажи. Какого лешего ты с ним побратался. Зачем?

Кривой усмехнулся и отхлебнул из фляжки.

– Потому что я тоже не идиот и тоже умею считать. Сын главы Великого Дома, пускай ссыльный, пускай в опале, но фамилия-то никуда не делась. Морн это не просто набор букв, Борь, это двери, которые открываются сами, даже когда хозяин фамилии сидит по уши в дерьме. Торговцы, чиновники, караванщики, половина из них десять раз подумает, прежде чем отказать человеку, который водит дружбу с Морном.

– Хочешь его использовать?

– Если уж говорить совсем прямо, хочу приручить. – Кривой отхлебнул и вытер губы тыльной стороной ладони. – Мальчишка один, денег нет, связей нет, отец отвернулся. Предложи ему дружбу, покажи, что свой – через месяц он будет есть с руки. А его фамилию я буду использовать как захочу. Для переговоров, для запугивания, для дверей, которые иначе хрен откроешь.

– И как, думаешь, сработает?

Кривой не ответил сразу. Покрутил флягу, будто искал в ней ответ на сложный вопрос.

– Вот это меня и напрягает, Борь. – Голос стал тихим, без ёрничанья. – Я всегда знаю, работает мой план или нет. Всегда чувствую, ведётся человек или начинает подозревать. А тут…

Кривой помолчал и поставил фляжку на стол, медленно, аккуратно, как ставят хрупкую вещь.

– Он принял побратимство так спокойно, будто ждал этого предложения. Будто оно входило в его расклад, а не в мой. Не обрадовался, не засуетился, не начал лебезить. Просто кивнул и пожал руку, как будто мы заключили сделку, условия которой он знал заранее.

– Может, и знал.

– Может, – Кривой потёр лицо ладонями, и жест этот был усталым, совсем не похожим на его обычную манеру. – А с конвоем вот что мне покоя не даёт. Я же тебе сказал, что мальчишка подбил, и это правда, но не вся. Мы были пьяные, шли по улице, орали песни. Потом наткнулись на твоих ребят с козой, и дальше как в тумане. Помню, кто-то крикнул что-то про бедное животное. Помню, что дрались, что мальчишка хохотал, что коза блеяла так, будто её режут заживо. А вот кто первый сказал «давай заберём», хоть убей, не помню.

– Удобно.

– Борь, я серьёзно. Может, я сам ляпнул спьяну, а может, он подкинул идею так, что я решил, будто она моя. С этого пернатого идиота, который при нём крутится, тоже станется ляпнуть что угодно. Но знаешь, что меня по-настоящему пугает?

– Что?

– Результат, – Кривой подался вперёд и упёрся локтями в колени. – Ты просто посмотри на результат и скажи мне, что это случайность. Мы с тобой наехали друг на друга, чуть кровью не умылись, людей положили, денег потеряли. А мальчишка вышел из всей этой истории чистенький. С тысячей золотых в кармане, с тобой на коротком поводке и со мной в названых братьях.

Он откинулся назад и покачал головой.

– Если это случайность, то самая удачная случайность, которую я видел за всю жизнь. А я не верю в такие случайности, Борь.

Щербатый молчал, глядя на тёмную воду за окном склада. Река несла какой-то мусор, и в лунном свете было видно, как течение крутит обломок доски, не давая ему пристать к берегу.

– Ладно, допустим, ты прав во всём, – сказал наконец Кривой. – Допустим, мальчишка не простой, а мы с тобой пешки в чужой игре. Чё делать-то будем?

– Ничего.

– В смысле?

– В прямом. Ждём. Смотрим. Слушаем. – Перечислял Щербатый. – Ты продолжаешь играть названого брата – весёлого, верного, готового подставить плечо. Я продолжаю играть барыгу, которого прижали к стене. Пусть он думает, что всё идёт по его плану. Пусть расслабится, пусть начнёт нас недооценивать.

– А если он и правда просто пьяный дурак, который украл козу и случайно попал в струю?

– Тогда мы потеряем пару недель и лишний раз убедимся в том, что я немного параноик. Переживём.

– А если нет?

Щербатый обернулся и посмотрел брату в глаза. В тусклом свете факелов его лицо выглядело старше, морщины казались глубже, тени под глазами резче, и сами глаза, обычно бегающие и цепкие, сейчас были просто усталыми.

– Если нет, то и хорошо, что не стали торопиться и делать глупости, – он встал и потянулся, хрустнув позвонками. – Ладно, хватит рассиживаться. Пошли, пока наши там друг друга не перерезали от скуки.

Кривой кивнул и поднялся, отряхнув штаны.

И тогда Щербатый увидел то, что видел сотни раз, но к чему так и не привык. Перемена произошла плавно, привычно, как фокусник надевает улыбку перед выходом на сцену. Спина брата ссутулилась ровно настолько, чтобы выглядеть расслабленной, но не слабой. Подбородок чуть выдвинулся вперёд, в глазах зажёгся знакомый блеск, весёлый и опасный одновременно, а губы растянулись в ухмылке, которая обещала и выпивку, и неприятности. Голос, когда он заговорил, стал хриплым и развязным, тем самым голосом, который знал весь Нижний город.

– Ну чё, гнилозубый, двинули.

Щербатый хмыкнул и тоже переключился, потому что такие вещи братья умели делать с детства, с тех пор, когда приходилось быть разными людьми для разных дворов и от правильной рожи зависело, побьют тебя или обойдут стороной. Плечи расправились, челюсть сжалась, взгляд стал жёстким. Он провёл языком по гнилым зубам и пошёл к двери тяжёлой, уверенной походкой.

Он распахнул створку и шагнул во двор. Разговоры оборвались мгновенно, и три десятка глаз уставились на него, ожидая вердикта. Люди Щербатого стояли слева, люди Кривого справа, и между ними оставалось ровно столько пустого пространства, чтобы успеть выхватить оружие. Руки у всех были на виду, но близко к поясам, и в ночном воздухе висело то особенное напряжение, когда каждый готов и каждый ждёт только слова.

Щербатый сплюнул под ноги и медленно обвёл взглядом сначала своих, потом чужих.

– Договорились, – сказал он. – На время.

Кривой вышел следом, закинул топор на плечо и зыркнул на своих так, что вопросы, которые уже поднимались к глоткам, тут же провалились обратно.

– На время, – повторил он с ухмылкой, которая могла означать что угодно.

Обе группы переглянулись. Кто-то облегчённо выдохнул, кто-то убрал руку с топорища, а кто-то сплюнул и пробормотал что-то про зря потраченный вечер. Люди Щербатого потянулись к воротам, люди Кривого к противоположному выходу, и двор начал пустеть.

Кривой уходил последним. На полпути к воротам он обернулся, поймал взгляд Щербатого через весь двор и чуть заметно кивнул. На секунду, не больше, пока никто не смотрел.

Щербатый кивнул в ответ.

Кривой отвернулся и пошёл дальше, и с каждым шагом к нему возвращалось то, чем его знал весь Нижний город: лихая походка, развёрнутые плечи, топор на плече и ухмылка, от которой люди на улицах переходили на другую сторону. А Щербатый остался стоять посреди опустевшего двора, засунув руки в карманы.

Звёзды над головой были мелкие и тусклые, полузадушенные дымом из печных труб. Откуда-то из Нижнего города доносилась пьяная песня, протяжная и фальшивая, а со стороны Мёртвых земель тянуло холодом.

Щербатый стоял и думал о семнадцатилетнем мальчишке, который улыбался так, будто знал что-то, чего не знали все остальные. Думал о том, как легко этот мальчишка вошёл в их город, в их дела, в их жизни, и как незаметно все вокруг начали играть по его правилам.

С этим надо было что-то делать. И Щербатый уже примерно представлял, что именно.

Он развернулся и пошёл домой. Ночь была длинной, а утром предстоял серьёзный разговор с нужными людьми.