Текст книги "Восхождение Морна. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Возница что-то пискнул в ответ, но Сизый уже завёлся.

– Вы все одинаковые! – голос у него поднялся до визга. – Люди! Сначала пялитесь, как на уродца в балагане, потом орёте, что мы вам мешаем! А потом удивляетесь, когда получаете клювом в глаз! Я тебе щас устрою, дядя, ты у меня…

– Сизый, – я поморщился от его крика, – потише. Голова раскалывается.

– Но братан, он же…

– Потише, я сказал.

Сизый заткнулся, но продолжал буравить возницу взглядом. Тот приободрился и открыл рот, явно собираясь продолжить.

– А ты, – я повернулся к нему, – на дорогу смотри, когда едешь. Выбоина вон какая, слепой бы заметил. А ты рот разинул и влетел. Сам виноват, нечего на других сваливать.

– Но эта тварь…

– Какая тварь? – я шагнул к нему, и он заткнулся на полуслове. – Это моя химера. Мой спутник. Ещё раз назовёшь его тварью, я тебе язык вырву и в твоё же пиво засуну. Мы поняли друг друга?

Возница побледнел и часто закивал.

– Вот и славно. А теперь собирай свой товар и вали отсюда. Мы тебя не трогали, ты в нас не врезался, ничего не было. Договорились?

Возница сглотнул и попятился к своей телеге. Сплюнул, выругался себе под нос и полез поднимать бочку, бормоча что-то про демонов и конец света. Но тихо бормоча. Очень тихо.

Мы пошли дальше.

– Спасибо, братан, – буркнул Сизый через какое-то время.

– За что?

– Ну, что вписался. Обычно люди… – он не договорил, тряхнул головой. – Ладно, неважно. Проехали.

Несколько секунд он молчал, что было для него рекордом, но потом снова не выдержал:

– Братан, а можно вопрос?

– Валяй.

– А ты чего морозилку эту отпустил?

– А как надо было?

– Да как угодно, только не так! – Сизый аж подпрыгнул на месте. – Братан, ты чё, не врубаешься? Она же сейчас придёт к себе, сядет одна, подумает, и всё – опять закроется в свой ледяной кокон. Опять станет этой, как её… Ледяной Озёровой, от которой все шарахаются. И больше к тебе не подойдёт. Потому что побоится. Потому что решит, что это была ошибка.

– И что я должен был сделать?

– Не знаю! Удержать! Уговорить! Сказать, что она тебе нужна! Что ты без неё жить не можешь! Что-нибудь такое, чтобы она осталась!

Я усмехнулся.

– Сизый, ты когда-нибудь пробовал поймать дикую кошку?

– Чё?

– Дикую кошку. Которая гуляет сама по себе и боится людей.

– Ну, видел таких. И чё?

– Если за ней гнаться, она убежит. Если загнать в угол, она тебе глаза выцарапает. А если сесть рядом, не двигаться и делать вид, что тебе на неё плевать, то…

– Она сама подойдёт?

– Именно. Потому что любопытство сильнее страха. Потому что ей самой хочется, но она боится. И когда она видит, что ты не угроза, что ты не будешь давить и требовать…

– … тогда она расслабляется и подходит сама, – закончил Сизый. Помолчал, переваривая. – Хитро. Но рискованно, братан. А вдруг не придёт?

– Придёт.

– Откуда знаешь?

– Видел её глаза, когда уходила. Слышал, как дрожал голос. Чувствовал, как воздух похолодел, когда я сказал, что не буду удерживать. Она уже скучает, Сизый. Просто сама себе в этом не признаётся.

Он обдумал это несколько шагов, смешно покачивая головой и едва не вляпавшись в кучу конского навоза.

– Странно это всё, братан. Мутно как-то. У нас с Лаской по-другому было. Я её сразу к себе прибил, чтоб не сбежала. Ну, в смысле, не отходил от неё ни на шаг. Куда она, туда и я. Она жрать, и я жрать. Она спать, и я рядом. Она в кусты по делам, и я…

– Я понял, Сизый. Понял.

– … короче, таскался за ней везде, пока она не привыкла.

– И как, сработало?

– Ну… – он замялся и почесал клювом под крылом. – Сначала она меня клювом по башке била. Сильно так била, с оттяжечкой. Потом просто шипела и перья топорщила. Потом терпела. А потом вроде даже рада была. Но это другое, мы же химеры. У вас, людей, всё сложнее. Вы какие-то… мудрёные, что-ли.

Я хмыкнул.

– Сизый, то, что ты описал, это не ухаживание. Это преследование. Тебе повезло, что Ласка не улетела на другой конец страны от такого кавалера.

– Чё сразу преследование? Я же по-честному, с заботой! Еду ей таскал, от других самцов отгонял, комплименты говорил!

– Какие комплименты?

– Ну там… что у неё клюв красивый. Что перья блестят. Что она летает быстрее всех. Такое, короче.

– И она после этого тебя по башке била?

– Ну да. А чё не так?

Я покачал головой. Бедная Ласка. Представляю, что она пережила, когда этот полутораметровый ухажёр решил, что не отходить от неё ни на шаг – это романтично.

– Сизый, запомни одну вещь: женщины, что человеческие, что не очень, не любят, когда на них давят. Не любят, когда им не дают дышать. И уж точно не любят, когда за ними таскаются в кусты по делам.

– Но она же потом привыкла!

– Привыкла, – согласился я. – Как привыкают к мозоли. Сначала больно, потом терпимо, потом уже не замечаешь. Это не любовь, дружок. Это стокгольмский синдром.

– Чё за синдром?

– Неважно. Просто поверь, что мой способ работает лучше.

Сизый надулся. Перья на загривке встопорщились, клюв задрался к небу, и он топал рядом с таким оскорблённым видом, будто я только что плюнул ему в душу, растоптал его мечты и отобрал последнюю корочку хлеба.

Впрочем, молчал он недолго. Сизый вообще не умел молчать долго, так как это, похоже, противоречило его природе.

– Ладно, принял, – буркнул он наконец. – Твоя тактика, твои рамсы. Буду наблюдать.

– За чем?

– За вами, за кем ещё. Интересно же, чем закончится. – Он мечтательно закатил глаза. – Может, книжку потом напишу. «Ледяная ведьма и голый аристократ». Или «Любовь среди сосулек». Или вот: «Она морозила ему сердце, а он грел ей постель». Как думаешь, народу зайдёт?

– Думаю, тебе пора заткнуться.

– Понял, молчу.

Он продержался секунд восемь. Может, даже десять.

– А «Пламя и лёд: история страсти»? Хотя не, банально. О, придумал! «Пятьдесят оттенков инея»! Это же гениально, братан! Там можно такие сцены завернуть…

– Сизый.

– Молчу-молчу. – Пауза. – А «Холодное сердце, горячие ночи»?

Я хотел огрызнуться, но задумался. «Холодное сердце, горячие ночи»… а ведь неплохо. Цепляет. Хотя лично я бы назвал эту историю проще: «Как я проснулся голым в разрушенной бане и ни хрена не помню». Менее романтично, зато честно.

Эх… теперь у меня ещё и философствующий голубь с литературными амбициями. Где-то во вселенной точно сидит бог с извращённым чувством юмора и ржёт, глядя на мою жизнь.

Лавка Надежды показалась впереди, и я ускорил шаг. Пора было выяснить, какого хрена я натворил вчера ночью и почему кто-то считает, что я должен за это ответить.

Снаружи лавка выглядела неприметно. Низкое каменное здание с покосившейся вывеской «Травы и снадобья», маленькое окошко с мутным стеклом, дверь, которая явно знавала лучшие времена. Над входом болтался пучок засохшей полыни, и от него шёл резкий горьковатый запах.

– Братан, – Сизый с подозрением оглядел вывеску, – а она точно нормальная, эта твоя алхимичка? А то я слышал истории про травниц. Заманят, опоят, проснёшься без почек в канаве.

– Без почек ты в канаве не проснёшься. Ты вообще не проснёшься.

– Вот! Вот именно! Ты меня понял!

– Сизый, она вдова капитана гвардии, а не ведьма из детских сказок.

– Одно другому не мешает, – буркнул он, но потопал следом.

Колокольчик над дверью звякнул, когда я толкнул её плечом.

Запахи ударили в нос сразу, все вместе, будто кто-то открыл сотню банок одновременно. Терпкий, густой, живой аромат, в котором смешались мята и полынь, ромашка и чабрец, что-то горькое, что-то сладкое, что-то такое, от чего защипало в носу и заслезились глаза.

На полках теснились склянки всех форм и размеров, банки с притёртыми крышками, мешочки с вышитыми метками, пучки сушёных растений, развешанные под потолком как странные люстры. В углу булькал котёл, источая зеленоватый пар. В другом углу что-то тихо шкворчало на маленькой жаровне, и запах оттуда шёл такой, что хотелось одновременно чихнуть и сблевать.

– Ёпта, – выдохнул Сизый, замерев на пороге. – Тут можно сдохнуть, просто подышав.

– Не драматизируй.

– Я не драматизирую! У меня нюх в сто раз лучше твоего! Для меня это как… как… – он поискал сравнение, – как башкой в бочку с дерьмом нырнуть!

– Тогда жди снаружи.

– Ну уж нет. Мало ли что тут с тобой сделают. Я должен быть рядом. Для свидетельских показаний.

Надежда стояла за прилавком, склонившись над массивной каменной ступкой. Что-то сосредоточенно перетирала, и мышцы на её руках перекатывались от усилия. При звуке колокольчика она подняла голову.

Тёмные круги под глазами. Глубокие, почти чёрные, как синяки после хорошей драки. Бледная кожа, потрескавшиеся губы, прядь волос прилипла к влажному лбу. Она не спала всю ночь, это было очевидно. И занималась чем-то, что выжало её досуха.

Марек сидел на табурете у стены. Прямой, собранный, с каменным лицом человека, который даже с похмелья, даже после бессонной ночи, даже на смертном одре не позволит себе расслабиться. Руки сложены на коленях, спина как доска. Только лёгкая зеленоватая бледность выдавала, что ему сейчас хреново. Очень хреново.

При моём появлении он поднялся и чуть наклонил голову.

– Наследник. Рад видеть вас в добром здравии.

Голос ровный, но я заметил, как он едва заметно поморщился от собственных слов. Похмелье – великий уравнитель. Даже железные капитаны гвардии не застрахованы.

– Марек. – Я кивнул в ответ. – В относительном здравии, если честно. Голова до сих пор гудит, память как дырявое решето, и кто-то грозится со мной разобраться вечером. Оставил записку и нож за пятьдесят золотых, видимо чтобы я проникся серьёзностью намерений.

Марек и Надежда переглянулись. Быстро, почти незаметно, но я уловил.

– Это ещё не всё, – продолжил я. – У меня в банях спит девочка на медведе. Живом медведе, если что. И бродит коза неизвестного происхождения. И я понятия не имею, откуда взялось и то, и другое, и третье.

Надежда отложила пестик и уставилась на меня.

– Девочка на медведе?

– Мария Тихонова. Свернулась калачиком на медвежьем боку и улыбается во сне, будто ей снится что-то очень хорошее.

Надежда побледнела. Потом покраснела. Потом схватилась за край прилавка так, что костяшки пальцев побелели.

– Мария? – её голос дрогнул. – Ты видел Марию? Она жива? С ней всё в порядке?

– Жива, здорова, дрыхнет без задних ног. А вот медведь под ней выглядит слегка озадаченным, но терпит. По-моему, он сам не понимает, как оказался в банях и почему на нём спит человеческий детёныш.

Надежда выдохнула так, будто из неё выпустили воздух. Прижала ладонь к груди и согнулась пополам. Плечи затряслись, и я не сразу понял – плачет она или смеётся.

Оказалось – и то, и другое.

– Слава богу, – пробормотала она сквозь всхлипы. – Слава богу, слава богу, слава богу…

Она повторяла это как молитву, раскачиваясь из стороны в сторону, и слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки. Марек шагнул к ней и положил руку на плечо. Осторожно, почти нежно, как будто боялся спугнуть. Она не заметила. Или сделала вид.

– Я всю ночь не спала, – голос срывался, слова путались. – Думала – всё, конец. Убили её, или похитили, или ещё что похуже. Она должна была прийти вечером за зельем, а когда не пришла… Я места себе не находила, хотела идти искать, но Марек сказал ждать до утра, а я не могла ждать, не могла…

Она захлебнулась словами и замолчала, прижав ладонь ко рту.

– Подожди.

Я подошёл к прилавку. Медленно, давая ей время собраться. Посмотрел в покрасневшие глаза и заговорил спокойно, ровно, тем голосом, которым в прошлой жизни успокаивал учеников перед первым боем:

– Мария жива. Мария в безопасности. Её охраняет медведь размером с небольшую избу, и поверь, никто в здравом уме к ней не сунется. А теперь сядь. Выдохни. Выпей воды или чего покрепче. И когда будешь готова – расскажешь мне всё с самого начала.

Я выдержал паузу и добавил:

– Кто такая Мария Тихонова. Откуда ты её знаешь. Почему делаешь для неё зелья. Кто мог её искать. И какого хрена вообще творится в этом городе.

Надежда кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Марек молча придвинул ей табурет. Сизый топтался у двери, и по его виду было ясно, что он из последних сил сдерживается.

Не сдержался.

– И главное! – он протиснулся вперёд, растопырив крылья для убедительности. – Пусть кто-нибудь уже объяснит, откуда взялась коза!

……………

Народ, подъём!

Выходные кончились, мы размялись, протрезвели (почти), и завтра вас ждут две главы. Жирные. Сочные. Такие, что можно читать с пивом и закуской.

Но сначала – разговор по душам.

Смотрите, какая штука. Мы тут не просто книжку пишем. Мы тут устраиваем вам ежедневный кайф. Такой, чтобы вы каждый вечер открывали новую главу как холодное пиво после тяжёлого дня – и отпускало.

Поржали? Хорошо. Понервничали за Артёма? Отлично. Выругались вслух, когда глава оборвалась на самом сочном месте? Идеально, всё по плану.

Именно поэтому главы у нас жирнее стандартных – потому что жадничать не в наших правилах. Именно поэтому мы лезем во все щели жизни Артёма: тренировки, бизнес, разборки, личная жизнь, и всё, что к ней прилагается. Мы не воду льём – мы растягиваем вам удовольствие. Чтобы эта история шла с вами не неделю и не месяц, а так долго, что вы успеете привязаться к героям как к родным. А потом ещё дольше.

А теперь к делу.

Есть у нас одна идейка. Вы и сами замечаете, что некоторые сцены в книге не описываются, скажем так, по-настоящему интересно. Это не потому, что мы злые. Ладно, не только поэтому. Просто некоторые вещи слишком горячие для основной книги.

Речь о двух вещах. Первое – сцены без купюр. Те самые моменты между героями, только без деликатного затемнения и перехода к следующему утру. Всё, что происходило за закрытой дверью, подробно и со вкусом. Второе – главы в стиле «а что если». Что если бы Артём в ту ночь поступил иначе? Что если бы свести двух персонажей, которые в основной истории и не пересеклись бы? Альтернативные сценарии, от которых станет жарко.

Поэтому спрашиваем прямо: хотите отдельную книгу со сносками?

Работает просто: читаете основную историю, видите пометку «подробности – глава такая-то там», переходите и получаете полную версию. Первая ночь Артёма и Серафимы без многоточий? Там. Сцена, которая не вошла в основной сюжет, но от которой запотеют очки? Тоже там.

Важный момент: книга со сносками будет одна. Одна на всю серию. Даже если мы напишем тридцать томов основной истории – дополнительная книга останется одна. Просто будет толстой как справочник по боевой магии. Никакого «том 1 сносок», «том 2 сносок» – покупаете один раз и получаете всё.

На скорость выхода глав это не повлияет. Вообще. Это параллельный процесс.

Так что? Надо? Не надо? Пишите, мы читаем.

p.s. Сизый просил передать, что он против. Говорит, ему и так хватило впечатлений на всю жизнь. Но его мнение мы традиционно игнорируем.

Глава 11
Редкий дар

Надежда опустилась на табурет так, будто последние часы держалась на чистом упрямстве, а теперь кто-то выдернул из неё стержень. Колени подрагивали, пальцы бесцельно теребили край фартука, и тёмные круги под глазами стали ещё заметнее при тусклом свете лавки.

Несколько секунд она молчала, уставившись куда-то в пол между своими ботинками. Потом провела ладонями по лицу и подняла на меня покрасневшие глаза.

– Тихоновы – семья из Белогорья, – начала она рассказывать. – Это довольно старый род, не из великих, конечно, но с именем и даже какой-никакой историей. Мой отец служил вместе с отцом Марии ещё до моего рождения. Три кампании бок о бок прошли, жизнь друг другу спасали, последний сухарь делили пополам. А потом её родители погибли в приграничном конфликте, Машенька совсем маленькая осталась, и я помогала бабушке с дедушкой её растить.

Надежда потянулась к столу, взяла первую попавшуюся склянку и начала крутить её в пальцах. Бездумно, механически, как человек, который не знает куда деть руки и хватается за что попало. Поставила обратно, подвинула к краю, передвинула назад. Потом взяла пестик из ступки и принялась постукивать им по ладони, тихо, ритмично, в такт каким-то своим мыслям, которые явно были не из приятных.

– Она была маленькой, тихой, болезненной девочкой. Вечно какие-то простуды, лихорадки, то одно, то другое, то третье, без перерыва. Старики с ней носились как с хрустальной вазой – каждый чих был трагедией вселенского масштаба. Я, честно говоря, иногда думала, что она не дотянет до совершеннолетия. Такая хрупкая была, такая прозрачная, что казалось – дунь посильнее, и всё, нету Машеньки.

Она тепло улыбнулась.

– Но она дотянула. И в шестнадцать у неё пробудился дар… поглощения урона.

Надежда замолчала и посмотрела на меня, ожидая реакции.

Я же прикинул в голове, что знаю об этом типе магии. И вышло немного – только скудные обрывки из памяти прежнего владельца этого тела. Что-то про редкий защитный дар, про то, что такие маги на вес золота в любом отряде. Конкретики почти ноль, но общую идею я уловил.

– Поглощение урона, – повторил я. – Это ведь не просто щит, верно? Это что-то посерьёзнее.

– Посерьёзнее – мягко сказано. – Надежда чуть подалась вперёд, и голос стал твёрже, суше. – Она принимает на себя удары, которые предназначены другим. Не отражает, не блокирует, а именно принимает, на себя, в определённом радиусе. Несколько метров точно, может больше, я не знаю точных цифр. И входящий урон при этом гаснет почти полностью. Говорят, до неё доходят жалкие крохи от того, что должно было убить. Удар, от которого обычный человек ляжет и не встанет, для неё обернётся синяком. Заклинание, которое спалит мага дотла, оставит лишь лёгкий ожог.

Живой щит. Поставь такую перед отрядом, и можно вообще не дёргаться: она всё на себя соберёт, а остальные будут стоять и в носу ковырять. За мага с таким даром любой командир удавится голыми руками и без очереди, а кланы друг другу перегрызут глотки.

Я молча кивнул, хотя мог бы добавить кое-что от себя. Когда я столкнулся с Марией в коридоре Академии, моя «Оценка» показала потенциал S, и я тогда решил, что дар просто сбоит. Перепроверил дважды, результат не изменился. Но Надежде об этом знать не обязательно, по крайней мере не сейчас.

– Она могла бы стать одним из самых ценных магов в Империи, – продолжила алхимичка. – Это не преувеличение, нет. Великие Дома поубивали бы друг друга за обладание таким бойцом. Если бы не одна маленькая деталь.

– Какая?

– Дело в том, что Мария… боится боли.

Я помолчал, переваривая. Прокрутил в голове ещё раз, на случай если ослышался, но нет, всё верно.

– Подожди, – я поднял руку. – Ты хочешь сказать, что девочка, чей дар превращает смертельный удар в лёгкий щелбан, боится боли? Это же как бояться утонуть, сидя посреди пустыни.

– А логики тут и нет, Артём, в том-то и дело… – Надежда покачала головой, и я увидел, как напряглись мышцы на её шее. – Это не физический страх, пойми. А психологический. Её тело выдержит что угодно, оно для этого создано, а вот разум, похоже, отказывается верить в подобное.

Она стукнула пестиком по ладони чуть сильнее, чем раньше, и сама этого не заметила.

– Даже те жалкие крохи, которые доходят сквозь дар, вызывают у неё настоящую панику. Не просто дискомфорт и не неприятные ощущения, а полную, тотальную панику с отключением всего тела. Она замирает на месте и не может ни пошевелиться, ни думать, ни даже нормально дышать. Просто стоит и трясётся, пока всё не закончится. А если не проходит быстро, то падает на пол и сворачивается в клубок, как маленький ребёнок.

Надежда замолчала на секунду, и когда заговорила снова, голос стал тише и горше.

– Двадцатилетняя девушка с редчайшим даром лежит на полу и воет от малейшей царапины. Вот такая у нас история.

– Я видела это, когда ей было тринадцать, – Надежда говорила тише, но каждое слово ложилось в воздух тяжело, как камень на дно. – Приехала к ним летом, как обычно. Машенька во дворе играла, мальчишки соседские камнями кидались, ну знаешь, дурацкие детские игры. Один прилетел ей в плечо. Царапина, ерунда полная, даже кожу толком не рассёк, я потом смотрела, там и зелёнки не на что мазать. А она упала на землю, свернулась клубком и завыла. Так, что у меня до сих пор этот звук в ушах стоит. Не плакала, а выла, как будто ей руку оторвали. Минут десять. Я рядом сидела, гладила по голове и ничего не могла сделать.

В лавке было тихо, только котёл булькал в углу да Сизый сопел у порога, и даже он, чудо пернатое, молчал. Видимо, даже у его языка были пределы.

– И никто не пытался это исправить? – спросил я. – За столько лет? Маги разума, целители, хоть кто-нибудь?

– Два года, Артём. Два года непрерывных попыток. – Надежда развернулась ко мне, и в голосе появилась злость. – Старики потратили всё, что было. Продали часть земель, влезли в долги по уши. Только к имперским мозгоправам не обращались. Потому что стоит столичному магу разума увидеть, какой у девочки дар, и всё. Заберут на следующий же день. Оформят как «стратегический ресурс» и будут ломать, пока она или не примет боль, или не свихнётся.

Скорее всего, что-то подобное в итоге и произошло бы. Только с одним уточнением: Машу забрал бы не Император, а один из Великих Домов.

Даже не удивлюсь, если бы её в итоге выдали замуж за кого-нибудь из наследников, чтобы заполучить этот дар в родовую линию. Насколько я успел разобраться в местной политике, Великие Дома тут куда расторопнее людей Императора. И только их вечная грызня между собой позволяла последнему удерживаться на троне.

Тем временем Надежда продолжила:

– Поэтому они искали за границей и нашли мастера контроля боли из Восточных княжеств. Дорогого, с рекомендациями, с клятвами о полной тайне. Привезли его тихо, через третьи руки, заплатили столько, что хватило бы на второе поместье.

Она горько усмехнулась.

– Он провозился с Машенькой три месяца. Без толку, вообще без малейшего сдвига. Старики хотели его отправить обратно, но тот заупрямился. Потребовал оплату за ещё полгода вперёд, а когда дед отказал, пригрозил написать письмо имперским гвардейцам. Мол, в Белогорье прячут девочку с даром стратегического значения, а семья сознательно скрывает её от Короны.

– Шантаж?

– Чистый. Дед заплатил ему втрое больше, чем тот просил, лишь бы убрался и держал рот на замке. Но гарантий никаких не было, сам понимаешь. Полгода старики не спали, ждали, что вот-вот приедут люди в форме и заберут внучку.

Надежда провела ладонью по лицу, будто стирала что-то невидимое.

– Не приехали. Повезло, видимо, или мерзавец решил, что полученных денег хватит и незачем лезть в чужие дела. Но после этого старики решили, что хватит. Никаких больше специалистов, никаких экспериментов, никаких чужих людей, которые будут знать их секрет. Просто спрятать девочку и жить как живётся.

Она помолчала и добавила тише:

– С тех пор прошло четыре года. Машенька так и живёт с этим, а старики так и живут со страхом, что однажды кто-нибудь всё-таки узнает и придёт за ней.

Забавное дело, семьи. Граф Морн узнал, что сын получил слабый дар, и выложил пять тысяч золотых за то, чтобы этого сына убили. Тихоновы узнали, что у внучки дар слишком сильный, и потеряли всё, что имели, лишь бы её не забрали. Одна семья платит, чтобы избавиться от ребёнка, другая платит, чтобы его сохранить. И в обоих случаях виноват дар, который выпал не той стороной монеты.

– Тихоновы любят свою внучку, Артём, – Надежда сказала это просто, без нажима. – По-настоящему любят. Не как инструмент, не как политический капитал. Просто любят, такой, какая она есть. Со всеми её страхами и со всем этим грузом.

– И почему она здесь? – спросил я. – В этой дыре, на краю мира? Если её старики такие любящие, зачем отправили дочь туда, откуда нормальные люди бегут?

Надежда тяжело вздохнула.

– Потому что магию нельзя просто запереть и забыть. Пробуждённое ядро требует выхода, Артём, как огонь требует воздуха. Если не учиться им управлять, если не давать силе хоть какое-то русло, она начинает есть тебя изнутри. Так что Машеньке нужна была Академия, хоть какая-нибудь, хоть самая захудалая. Без обучения она бы просто не выжила.

– Но не столичная.

– Господи, нет. В столичной Академии при поступлении определяют дар. И как только они увидели бы Поглощение урона, – Надежда щёлкнула пальцами, – то уже к вечеру о ней знал бы каждый Великий Дом в столице, а к утру на пороге стояла бы очередь из людей, которые очень вежливо и очень настойчиво объясняли бы семье Тихоновых, что девочка с таким даром не может пропадать в провинции.

– И её старики выбрали Сечь.

– Именно. Только тут возникла ещё одна проблема. Машенька свой дар толком использовать не может, ты уже понял почему. А при поступлении в любую Академию, даже в такую дыру как наша, нужно пройти вступительное испытание. Продемонстрировать дар, показать хоть какой-то контроль. Она бы завалила экзамен в первые пять минут.

– И как тогда она поступила?

– Деду пришлось лично приехать, чтобы решить проблему. Он нашёл директора, закрылся с ним в кабинете на два часа, а когда вышел, Машенька уже числилась зачисленной с пометкой «дар слабый, развитие минимальное, принята на основании рекомендации рода». Понятия не имею сколько это стоило, но дед после той поездки продал последнее из родовых драгоценностей.

– Да здравствует коррупция, – хмыкнул я. – Единственный институт в Империи, который работает стабильно и без перебоев.

Надежда фыркнула, но улыбка получилась кривая и невесёлая.

– Можешь смеяться, но если бы не эта коррупция, Машенька сейчас либо была бы мертва, либо прислуживала бы какому-нибудь Великому Дому. Так что да, слава богу за продажных чиновников. Хоть раз от них была польза.

Она помолчала и добавила тихо:

– Ей тут вообще никому дела нет, если честно. Она как мебель – все знают, что стоит в углу, и все обходят стороной. Кроме меня. Я тут единственная, кому не наплевать, жива она или нет.

– Зелья, – сказал я. – Ты сказала, что она должна была прийти за ними. Что за зелья? Какое-нибудь снотворное, успокоительное?

– Нет, не успокоительное. Точнее, не совсем. – Надежда покачала головой. – Дело в том, что у Поглощения есть побочный эффект, о котором практически никто не знает. Обычно маги свой дар используют, и проблемы не возникает, но Машенька не может, ты уже понял почему. А если дар поглощения простаивает, если ему нечего поглощать, то внутри владельца начинает копиться энергия. Как вода за плотиной. Она давит… давит… давит… и когда её накапливается слишком много – бьёт изнутри. Боль, тошнота, головокружения, судороги. Как будто тебя избивают, только бьёшь ты сама себя, собственным даром, который не понимает, почему его не кормят.

– И твои могут сбросить это давление?

– На время. Они снимают напряжение, дают ей нормально спать, нормально есть, нормально ходить и не скручиваться в клубок посреди улицы. Но это не лечение, Артём, это костыль. Единственное настоящее лекарство – использовать дар по назначению. Поглощать урон, давать ему работу. А она не может, потому что боится. И получается замкнутый круг, за которым я наблюдаю и не могу его разорвать: боится использовать дар, дар копит энергию, энергия причиняет боль, от боли она боится ещё сильнее.

– Подожди. Она живёт в Академии, в Верхнем городе. Зачем ей вообще спускаться сюда? Ты что, не можешь сама отнести?

– Так я и ношу! – Надежда вцепилась пальцами в край прилавка. – Каждые три дня, как по часам, сама поднимаюсь в Академию и отдаю ей из рук в руки.

Она тяжело выдохнула и провела ладонью по лицу.

– До меня зелья варил местный травник, но его работа была… грубая, скажем так. Держала, но еле-еле. Когда я приехала в Сечь два месяца назад, то первым делом взяла её рецептуру на себя. Подобрала нормальный состав, наладила график. Она ни разу за это время не спускалась в Нижний город, ей и не нужно было.

Надежда уставилась в столешницу.

– Но вчера я забыла. Увлеклась зельями для твоей партии, сидела до ночи над котлом, голова была забита пропорциями и сроками, и просто забыла. Спохватилась только к ночи, побежала наверх, а её уже нет. Ни в комнате, ни в библиотеке, нигде. Видимо, когда боль стала невыносимой и никто не пришёл, она решила спуститься сама. Ночью. Совсем одна…

Да уж… интересная получается история. Девочка с потенциалом S сидит в Академии на краю мира, жрёт зелья, блокирующие собственный дар, и боится малейшего чиха. Было бы смешно, если бы не было так тупо.

Хотя нет, не тупо, а скорее очень знакомо.

Был у меня когда-то ученик, Лёшка Сурин. Восемнадцать лет, метр семьдесят, шестьдесят кило весом. Быстрый, как плевок, удар правой такой, что мужики вдвое тяжелее падали и забывали, как их зовут. Я за двадцать лет тренерства видел тысячи бойцов, и этот был из тех, на кого смотришь и думаешь: ну вот он, наконец-то, тот самый.

А потом Лёшка зацепился на улице с каким-то бугаём, который оказался бывшим боксёром-тяжеловесом. Сто с лишним кило, кулак размером с Лёшкину голову. Ему хватило одного удара.

Лёшка очнулся в больнице через двое суток и с тех пор не мог драться. Физически мог, голова понимала, руки помнили, но стоило кому-то замахнуться ему в лицо, он зажмуривался, втягивал голову в плечи и превращался в мешок для битья. Тело просто-напросто отключалось.

Все говорили: списывай, сломанный товар, верни родителям. А я смотрел на этого пацана и видел не сломанного бойца, а запертого. Всё на месте, всё работает, просто замок заклинило.

Полгода с ним возился. Не орал, не заставлял стоять под ударами, не ломал через колено, как это любят делать кретины, которые путают тренировку с пыткой, а начал с малого. Сначала мягкие мячики в лицо, чтобы привык к движению перед глазами и понял, что мир не заканчивается. Потом подушки. Потом лёгкие, почти игровые шлепки открытой ладонью. Каждый раз чуть сильнее, чуть быстрее, но ровно настолько, чтобы он успел почувствовать «я справился» прежде чем испугаться.

К седьмому месяцу Лёшка стоял в спарринге как вкопанный и не моргал. Через два года взял национальный чемпионат. Через три стал чемпионом мира в своём весе и удерживал пояс четыре года подряд, пока не ушёл непобеждённым.

Сломанный товар… ну-ну…

– Артём? – Надежда смотрела на меня настороженно. – Ты о чём думаешь? У тебя лицо такое… нехорошее.

– Есть такое, – я моргнул, отгоняя Лёшкину физиономию обратно в прошлую жизнь. – Думаю о том, что с Марией всё нормально. Реально нормально. Она жива, здорова и дрыхнет в самом безопасном месте в Сечи.

– Безопасном? – Надежда посмотрела на меня так, будто я сообщил, что солнце восходит на западе. – Ты сказал, что она спит на медведе, среди пьяных бандитов! У тебя очень странное понимание выражения «безопасное место».

– Среди пьяных бандитов, которые к ней на пушечный выстрел не подойдут. Потому что между ними и Марией лежит медведь. Настоящий, живой, бурый, размером с небольшой сарай. Когда Кривой попробовал просто подойти поближе, зверюга рыкнул так, что он чуть в штаны не наложил.