Текст книги "Восхождение Морна. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15
Крепость по пьяни

В банях было шумно, но не совсем так, как я ожидал.

Я готовился к полноценной мобилизации с кольчугами, топорами и боевыми кличами, а вместо этого услышал мат Кривого, женский голос, который пытался этот мат перекричать, и грохот чего-то тяжёлого, встретившегося со стеной.

Потом ещё раз. И ещё. Судя по звуку, кто-то методично забрасывал мебелью дверной проём, то ли баррикадируясь, то ли просто выражая отношение к жизни.

Я толкнул дверь и вошёл.

Первое, что ударило, это запах. Банный пар мешался с потом, перегаром и железом, и коктейль получался такой, что глаза защипало ещё с порога. Второе, что ударило, это звук. Человек десять орали одновременно, и каждый был уверен, что именно его голос самый важный. Третьим чуть не ударил табурет, который пролетел в паре ладоней от моей головы и с треском врезался в стену рядом с дверью. Тёплый приём.

Кривой стоял посреди главного зала, босой, в одних штанах. Мокрые волосы прилипли ко лбу, шрам на скуле побагровел, жилы на шее вздулись так, что, казалось, ещё немного и лопнут. Вокруг него суетилось человек десять, и каждый из них занимался чем-то очень полезным: один натягивал кольчугу не на ту руку, другой зачем-то размахивал топором, третий точил нож о край каменной лавки, высекая искры и портя камень.

А посреди всего этого бедлама стояла Карина, упёрши руки в бока, и отчитывала здорового бородатого мужика с таким напором, будто он был нашкодившим котом, а не вооружённым бандитом.

– Угрюмый, я тебя в последний раз предупреждаю, убери топор с моей стойки, или я тебе его в задницу засуну! Ты знаешь, сколько стоит эта стойка⁈ Больше, чем ты заработал за последний год!

Здоровяк что-то виновато буркнул, после чего убрал топор и попятился. Вот что значит правильная женщина в правильном месте. Десять вооружённых мужиков, и ни один не рискнул ей возразить. Впрочем, я их понимал. У Карины был такой взгляд, что иногда хотелось проверить, не спрятано ли у неё под платьем что-нибудь острое.

Она повернулась на звук двери, и практически сразу забыла о бесившем её здоровяке. Тёмные глаза скользнули по мне, задержались на секунду дольше, чем нужно, и губы тронула улыбка, от которой у нормального мужика пересохло бы во рту. Карина облизнула нижнюю губу, чуть прикусила, и шагнула ко мне так, будто в зале больше никого не было.

– Господин Морн, ну наконец-то, – она перехватила меня за локоть и кивнула в сторону зала. – Через час придёт бригада от Фомича, ремонтировать то, что ваша пьяная компания натворила прошлой ночью. А если эти олухи продолжат в том же духе, ремонтировать будет нечего. Мадам Роза мне голову оторвёт.

– Не скули, – бросил Кривой, не оборачиваясь. – Я за всё заплачу. Вечером. Как только разберусь с гнилозубым мудаком.

Карина развернулась к нему так резко, что юбка хлестнула по лавке.

– Да при чём тут деньги, Кривой⁈ Заведение должно работать! Каждый день, без перерывов! Мадам Роза двенадцать лет строила это место, и если бани встанут хотя бы на неделю, клиенты свалят к Вялому Прохору, а оттуда ты их хоть золотом обвешай, не вернёшь!

Она продолжала, и с каждой фразой брань становилась всё забористее, а Кривой всё тише. Но я, честно говоря, перестал слушать слова где-то на середине, потому что мозг переключился на другое. На то, как Карина двигалась, когда злилась. Как раскраснелись скулы и заблестели глаза. Как грудь поднималась и опускалась от возмущения, натягивая ткань платья.

Интересная женщина. Вчера с Серафимой и со мной она была сама мягкость: «господин Морн» через слово, ровный голос, улыбка, идеальная администратор приличного заведения. А сейчас стояла перед Кривым и полоскала его так, что половина ребят втягивала головы в плечи. Переключалась между регистрами без усилия, мгновенно, как человек, который одинаково свободно говорит на двух языках. И на обоих была очень убедительной.

Мне такие нравятся.

Кривой наконец буркнул что-то примирительное, и Карина выдохнула, отбросила прядь волос с лица и повернулась ко мне. Переключатель щёлкнул обратно. Плечи расправились, подбородок чуть приподнялся, и она подошла ко мне ровной, мягкой походкой, которая не имела ничего общего с тем, как она секунду назад наступала на Кривого. Встала рядом, чуть ближе, чем требовала ситуация, и я почувствовал тепло её плеча сквозь ткань рубашки.

– Господин Морн, – она понизила голос и чуть наклонилась ко мне, будто собиралась сказать что-то только для моих ушей, и вырез платья оказался ровно на уровне, куда глаза опускались сами, без разрешения мозга. – Десять минут назад прибежали два гонца, и всё, понеслось. Кривой говорит, к вечеру пойдут Щербатого резать. Если они выйдут отсюда с оружием, комендант перекроет Нижний город, и тогда мне конец, бригаду не пропустят, ремонт встанет и Мадам Роза меня живой закопает.

Дар подбросил цифры: возбуждение тридцать процентов, тревога пятнадцать, расчёт двадцать пять. Расчёт. Она прекрасно понимала, что делает, куда наклоняется и какой эффект это производит. Но и тревога была настоящей. Не играла, не кокетничала ради забавы. Просто умела совмещать одно с другим, и получалось у неё это чертовски убедительно.

– Беспокоиться не о чем, – сказал я. – Вопрос со Щербатым практически решён. Осталось утрясти детали с Кривым, и ваше заведение продолжит работать. Так что идите, успокойте Мадам Розу, пока она сама сюда не пришла и не успокоила всех по-своему.

Карина выдохнула и на секунду прикрыла глаза. Потом откинула прядь с лица, собралась и снова стала той самой Кариной, которую я запомнил вчера: собранная, красивая, полностью владеющая ситуацией.

– Я вам должна, господин Морн, – сказала она, и «должна» в её исполнении прозвучало как приглашение продолжить разговор при других обстоятельствах. – И я передам Мадам Розе, что ситуация под контролем.

Она развернулась и пошла к выходу. Уже почти дошла до двери, когда Беспалый оторвался от стены, где подпирал косяк, шагнул наперерез и, ни слова не говоря, шлёпнул её по заднице. Звонко, по-хозяйски, будто имел на это полное право.

– А ты чего тут раскомандовалась? – он ухмыльнулся и кивнул в сторону зала. – Орёшь на мужиков, топоры отбираешь. Все бабы одинаковые, чуть что не по ним, сразу визжать. Расслабься, красавица, сядь, выпей с нами, глядишь и попустит.

Кто-то хохотнул, а Беспалый расплылся в ухмылке и повернулся к залу, ловя одобрение.

И это была его ошибка.

Карина крутанулась на месте, и её кулак впечатался Беспалому в челюсть со смачным хрустом. Хук был правильный, грамотный, из тех, что ставятся годами и отрабатываются до такого автоматизма, когда тело делает всё само, а голова только выбирает цель.

Я знал эту механику изнутри, потому что в прошлой жизни вбивал её в учеников палкой, ором и бесконечными повторениями, и когда видишь такую работу в чужом исполнении, да ещё в исполнении женщины в платье посреди банного зала, это вызывает что-то среднее между профессиональным восхищением и желанием немедленно узнать, где она тренировалась.

Я машинально скользнул по ней даром и чуть не присвистнул. Магического ядра не было вообще. Ни активного, ни спящего, ни даже намёка. Обычная женщина, без единой капли магии в крови, которая только что уложила здорового мужика ударом, о котором иные маги-бойцы могли только мечтать.

Зато «Оценка» выдала такое досье на её тело, что я читал его как любовное письмо: ударная техника на уровне мастера, борьба, болевые, работа в клинче, и всё это не теоретическое, а набитое в реальных поединках, на реальных людях, которые реально пытались её ударить и реально об этом пожалели.

Обычная хостес на входе в бани… Ну-ну…

Голова у Беспалого мотнулась, ухмылка улетела куда-то в район затылка, а глаза стали круглыми и бессмысленными, как у рыбы на прилавке. Он ещё стоял, покачиваясь, ещё пытался сообразить, откуда прилетело и почему потолок вдруг поехал вбок, а Карина уже шагнула вперёд, перехватила его запястье, вывернула на излом, и одновременно второй рукой схватила его за яйца.

Не символически, не для острастки, а по-настоящему, всей ладонью.

Беспалый дёрнулся, и по его лицу я увидел точный момент, когда до мозга дошло, что любое движение только ухудшит ситуацию. Кисть хрустела на изломе, а внизу хватка была такая, что весь его немаленький организм оказался заперт между двумя видами боли, каждый из которых требовал рвануть в противоположную сторону.

Смех в зале заткнулся, будто кто-то захлопнул крышку. Беспалый разинул рот, но вместо крика из горла выполз только сиплый, тонкий скулёж, от которого каждый мужик в радиусе десяти шагов непроизвольно свёл колени и мысленно попрощался с собственным хозяйством.

– Повтори, – голос Карины был ровным и вежливым, тот самый регистр. – Что ты сейчас сказал про женскую истерику? Давай, Беспалый, я внимательно слушаю.

– Г-гхх… Карин… п-пусти… яж пошутил…

Она чуть довернула кисть на запястье, и Беспалый взвыл по-настоящему.

– ПРОСТИ! ПРОСТИГОСПОДИПРОСТИ!!!

Карина разжала пальцы, и Беспалый рухнул на пол, свернулся калачиком и заскулил в доски, обхватив себя руками.

Она наклонилась к нему.

– Милый, – прошептала она ласковым голосом, – если ты ещё раз ко мне прикоснёшься, я тебе оторву то, за что держалась. И поверь, пришить обратно не получится. Ты меня понял?

Беспалый замычал в пол.

– Умничка.

Она выпрямилась, одёрнула платье и посмотрела на меня. Улыбка вернулась, тёплая и обещающая, будто тридцать секунд назад она не выкручивала здоровому мужику руку и не держала его за самое ценное.

– Простите за представление, господин Морн.

Я ухмыльнулся.

– За что простить? Это лучшее, что я видел с момента приезда в Сечь.

Карина поправила выбившуюся прядь, развернулась и пошла к выходу, покачивая бёдрами так, будто последние тридцать секунд она не выкручивала мужику руку, а подавала чай. Беспалого тем временем подхватили под мышки двое ребят Кривого, и он повис между ними тряпичной куклой, тихо постанывая и явно не торопясь возвращаться в реальность.

Но мне сейчас было не до Карины и не до страданий Беспалого по утраченному мужскому достоинству, потому что Кривой уже разговаривал с двумя гонцами одновременно, и по обрывкам фраз я слышал «Щербатый», «склады» и «к вечеру всех положим». Через полминуты мобилизация превратится в поход, поход в резню, комендант перекроет Нижний город, и все мои утренние расклады полетят к чертям собачьим.

Ну ничего… сейчас разберемся.

* * *

Через час, в течение которого я трижды объяснял Кривому, почему не надо никого резать, дважды ловил его за шиворот на пути к двери, один раз отобрал топор и выслушал столько мата, сколько не слышал за обе жизни вместе взятые, ситуация наконец начала напоминать переговоры, а не укрощение быка.

– … одна! Ночью! В Нижний город! Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться⁈

Надежда была в ударе.

– Ну забыла я принести, ну забыла! Подождала бы до утра, я бы сама поднялась! А ты вместо этого попёрлась через весь город в три часа ночи, как…

Я сидел на лавке у стены и наблюдал.

Маша сидела напротив, сгорбившись так, что казалась ещё меньше, чем была. Голова опущена, плечи подняты к ушам, руки сцеплены на коленях. Рядом с ней, бок о бок, сидел Потапыч, и это было самое интересное, потому что медведь сидел в точно такой же позе. Голова опущена, уши прижаты, глаза виноватые.

Два с лишним центнера мохнатой туши, которая могла разорвать человека пополам, а сейчас выглядела как нашкодивший щенок, пойманный у разодранных тапок. Надежда стояла над ними обоими, упёрши руки в бока, и тыкала пальцем в Машу.

– … тут бандиты, пожары, поножовщина каждую ночь, а она за зельем пошла! Причём одна! Да какой идиот тебя вообще из Академии выпустил⁈

Маша что-то пискнула, не поднимая головы, а медведь тихо вздохнул, и от этого вздоха со стола слетела какая-то тряпка. Надежда проводила её взглядом, набрала воздуха для следующего залпа, и я понял, что если не вмешаюсь, это может продолжаться до вечера.

Марек, судя по лицу, понял это ещё полчаса назад. Он стоял у стены, рука на перевязи, ожоги на спине замотаны свежими бинтами, и всем видом излучал знакомую мне по прошлой жизни тоску любого мужика, случайно оказавшегося в радиусе поражения женского гнева: не при делах, уйти нельзя, поэтому молчи и не отсвечивай.

– Надежда, – сказал я. – Сядь. Подыши.

Она обернулась, и на секунду я увидел в её глазах не злость, а то, что пряталось под ней: страх, который уже прошёл, но оставил след. Она боялась за Машу. По-настоящему, до трясущихся рук, до бессонной ночи. А сейчас выгоняла этот страх единственным способом, который знала – криком.

– Артём, ну ты посмотри на неё! – Надежда махнула рукой в сторону Маши. – Я ей сто раз говорила: сиди в Академии, жди, я сама принесу. А она что?

– Вот и давай разберёмся, что, – я кивнул на лавку рядом. – Маша, рассказывай. С самого начала.

– Я просто… мне было больно, – тихо сказала Маша, не поднимая головы. – Зелье закончилось ещё днём, а к вечеру стало совсем плохо. Я думала, быстро сбегаю и вернусь…

Надежда осеклась. Злость на её лице треснула, и под ней проступило то, что она прятала за руганью всё это время: вина. Она забыла принести зелье, а девочка терпела, пока боль не погнала её через ночной город.

Надежда села рядом с Машей и положила руку ей на плечо.

Потапыч, почуяв, что орать перестали, приоткрыл один глаз, убедился, что обстановка улучшилась, и снова закрыл, всем своим видом демонстрируя, что его здесь нет и вообще он просто ковёр.

– Дальше, – сказал я. – Не торопись.

Маша подняла голову. Глаза красные, но сухие – всё выплакала, видимо, ещё до моего прихода.

– Я шла по Гончарной, через переулок мимо старых складов. Там быстрее. И услышала… – она замялась, подбирая слова. – Скулёж. Тихий такой, из заброшенного дома. Даже не скулёж, а… как будто кто-то большой пытается плакать, но не умеет.

– И ты, конечно, полезла внутрь, – проворчала Надежда.

– Надя, – сказал я. – Тише. Дай рассказать.

Маша кивнула, и на её лице мелькнуло что-то упрямое, на секунду пробившееся сквозь привычную робость.

– Просто я знаю, как это. Когда больно и никто не приходит на помощь…

Надежда рядом с ней тихо выдохнула, но промолчала.

– А внутри лежал он, – Маша положила руку на бок Потапыча, и медведь, не открывая глаз, подвинул голову ближе к её ладони. – Большой, тощий, рёбра торчат, шерсть клочьями. Я сначала думала, обычный зверь, раненый. А потом подошла ближе, и…

Она замолчала, и её пальцы крепче вцепились в медвежий мех.

– И стало тепло, – сказала она. – Просто тепло. Боль не ушла, нет, но стала… не важной. Как будто что-то внутри меня нашло что-то внутри него, и они… подошли друг к другу. Я не знаю, как объяснить.

Я тоже не знал, но мне стало очень интересно.

Активировав дар, я посмотрел на Потапыча уже не как на здоровенную меховую тушу, а как на объект оценки. И увидел то, чего совсем не ожидал.

Магическое ядро. Тусклое, едва тлеющее, с осколком чужой печати, которая давно потеряла хозяина. А дар, вписанный в этот осколок, был мне знаком: Поглощение урона. Тот же, что у Маши. Один в один.

Я нахмурился и полез в память прежнего владельца этого тела. Артём Морн, при всей его бесполезности, всё-таки получил аристократическое образование, и где-то среди пыльных обрывков уроков нашлось нужное слово.

Фамильяр. Не химера, которую создают долгим ритуалом, которая говорит, думает и периодически треплет нервы своему хозяину. Фамильяр – штука попроще и в чём-то честнее: обычный зверь, в которого когда-то вложили осколок ядра, привязав к одному человеку на всю жизнь. Зверь не становится разумным, не начинает говорить, но получает долголетие, силу и связь с хозяином, которую не разорвать ничем. Ничем, кроме смерти.

Когда хозяин умирает, осколок гаснет, и фамильяр уходит следом. Не сразу, а медленно, день за днём, как свеча, у которой кончился воск. Ложится и ждёт. Не ест, не пьёт, просто лежит, пока тело не догонит то, что уже случилось с магией внутри.

Случаев, когда фамильяр переживал хозяина и находил нового, в памяти бывшего владельца этого тела не нашлось. Ни одного. Учебники утверждали, что это невозможно, а учебникам в аристократических академиях верили как священному писанию.

Только вот Потапыч лежал передо мной, живой, дышал, и его ядро, пусть едва тлеющее, гаснуть явно не собиралось.

Я посмотрел на медведя, потом на Машу, потом снова на медведя. Одинаковый дар. Одна и та же частота, одна и та же природа магии в обоих ядрах. Может ли быть, что осколок, который должен был угаснуть, нашёл в темноте заброшенного дома что-то настолько похожее на утраченную связь, что зацепился за это и не отпустил?

Ни прочитанные Артёмом учебники, ни мой собственный опыт двух жизней ответа не давали, но других объяснений пока не было.

– Сначала я просто пыталась его утешить… – продолжала Маша. – Гладила, разговаривала. Он такой большой, а дрожал как маленький…

Картинка нарисовалась сама: миниатюрная девочка сидит в заброшке посреди ночи и утешает двухсоткилограммового медведя, который может откусить ей голову одним движением челюсти. Гладит по морде, говорит ласковые слова, как потерянному котёнку. Нормально. Абсолютно нормальный вечер в Сечи.

– Не знаю, сколько так просидела, – Маша нахмурилась, вспоминая. – Час, может, два. Потом он встал, с трудом, еле-еле, но встал и пошёл за мной, когда пошла к двери. Хотела довести его до Нади, чтобы она посмотрела, может, зелье какое-нибудь… Но на полпути нарвалась на вашу компанию.

Она покраснела так, что даже уши стали малиновыми.

– Вы были… очень настойчивы, – сказала она в пол. – Сунули мне стакан и сказали, что у вас день рождения и отказ не принимается.

– У меня не день рождения, – сказал я.

– Ну… тогда вы очень убедительно врали.

Что-то щёлкнуло в голове. Не целая картина, просто обрывки. Ночная улица, факелы, хохот ребят Кривого. И маленькая фигурка, застывшая на углу рядом с чем-то огромным и мохнатым. Испуганные серые глаза, вцепившиеся в медвежий мех пальцы, и абсолютная, до дрожи в коленях готовность бежать, если кто-нибудь сделает шаг в её сторону.

Пьяный Артём, видимо, прочитал девочку так же легко, как трезвый. И принял единственное решение, которое в его затуманенном мозгу показалось логичным: если человек боится – надо снять страх. А что снимает страх лучше всего? Правильно. Стакан дерьмового самогона и враньё про день рождения.

Как говорится: отличный план. Просто восхитительный. Надежный, мать его, как швейцарские часы.

– Я хотела отказаться, – Маша снова уставилась в пол. – Правда хотела. Но вокруг были люди Кривого, и они уже смотрели на Потапыча, и кто-то потянулся к нему, а он зарычал, и все начали хвататься за оружие, и я подумала… если сейчас начнётся, его убьют. Он еле на ногах стоит, а вас было много…

– Так ты выпила, чтобы они отстали от медведя… – сказал я.

Маша кивнула.

– Подумала, выпью один стакан, все успокоятся, и мы тихо уйдём.

– Ну допустим… а что было потом? – спросил я.

На некоторое время девочка задумалась.

– А потом мне стало очень… хорошо. Не пьяно, не весело, а именно хорошо. Как будто внутри что-то отпустило. Знаете, когда всю жизнь сжимаешь кулак так крепко, что уже забыл, что пальцы можно разжать? А потом вдруг разжал, и оказывается, что под ними ничего страшного нет. Просто ладонь.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза ещё красные, но где-то за привычным страхом проглядывало что-то новое. Растерянность, что ли. Как у человека, который всю жизнь обходил стороной одну и ту же дверь, а вчера случайно её открыл и обнаружил, что за ней ничего страшного нет.

– Страх ушёл, – сказала она просто. – Вот так взял и ушёл. Первый раз в жизни.

Надежда рядом с ней замерла. Марек у стены перестал изучать потолок и повернул голову. Даже Сизый на подоконнике притих, что само по себе было событием, заслуживающим записи в летописи.

– А дальше? – спросил я, хотя по лицу Маши и по тому, как она снова начала краснеть, уже примерно представлял ответ.

– А дальше я не очень помню, – пробормотала она.

– Стоп, стоп, – Сизый встрепенулся на подоконнике и наклонил голову набок, как делал всегда, когда в его птичьих мозгах что-то ворочалось. – У меня тоже начинает всплывать. Братан, точно, она выпила стакан, постояла секунд десять с таким лицом, будто к ней ангел спустился, а потом залезла на Потапыча и заорала… как там было… – он зажмурился, вспоминая. – «Я ТЕПЕРЬ КРЕПОСТЬ, ТВАРИ! НАЛЕТАЙ!»

Маша застонала и уткнулась лицом в медвежий бок.

– Погоди, погоди, ещё вспоминаю, – Сизый ловил обрывки один за другим, и с каждым новым кайфовал всё больше. – Кто-то из ребят Кривого ляпнул, что она слабая. И эта мелкая подобрала с земли палку, сунула ему в руки и говорит: «Бей. В полную силу. Давай.»

Сизый хохотнул.

– Мужик на тебя оглянулся, типа чё делать. А ты кивнул, мол, давай, нормуль. Ну он и зарядил ей по спине со всей дури. Палка хрустнула, братан. Палка, не она.

Маша сползла ещё ниже по медвежьему боку.

– Мужик стоит, на обломки в руках пялится, ничего не догоняет. Ему вторую палку дали, он в плечо зарядил – тот же фигня. Как в стену каменную лупил. А она повернулась к нему и говорит: «И это всё? Да моя бабка лупит сильнее!»

Надежда прикрыла рот ладонью. Марек кашлянул, отворачиваясь к стене.

– А Потапыч рядом зарычал, шерсть дыбом, и тут вообще цирк начался: ещё двое полезли, один кулаком, другой ногой, и обоих отбросило назад, будто их собственной силой шарахнуло. А эта стоит, пьяная в хлам, с чужим сапогом в руке, и орёт: «Следующий! Ну⁈ Кто ещё хочет⁈ В очередь, сукины дети, я так до утра могу!»

Маша сидела, спрятав лицо в ладонях, и между пальцами было видно, что красная она уже не только на ушах, а целиком, от шеи до корней волос. Потапыч рядом с ней вздохнул и положил морду ей на колени, будто пытался утешить. Или спрятаться. Или и то и другое.

Я откинулся на стену и переварил услышанное.

По всему выходит, что дешёвое пойло Кривого сделало то, чего не смогли лучшие специалисты Империи – отключило страх. Не вылечило, нет, просто выдернуло рубильник на пару часов, и пока голова не успела включить привычную панику, тело впервые в жизни сделало то, для чего было создано – принимало урон.

Дар заработал, Потапыч усилил эффект через резонанс фамильяра, и тихая мышка Маша Тихонова превратилась в живую крепость, от которой здоровые мужики отлетали, как от каменной стены.

Алкоголь, конечно, не лечение. Но вчерашняя ночь подтвердила то, что проблема Маши не в теле и не в даре. С ними как раз всё в порядке, вчера это доказали палки, кулаки и десяток озадаченных мужиков.

Проблема в голове, в одном-единственном рубильнике, который страх держит в положении «выкл». Пьяный мозг не успевает за этот рубильник схватиться, и дар работает так, как должен. А значит, рубильник можно переучить. Медленно, аккуратно, шаг за шагом. В прошлой жизни я только этим и занимался: брал людей, которых сломал страх, и терпеливо собирал обратно.

– Маша, – сказал я. – Посмотри на меня.

Она убрала ладони от лица и подняла глаза. Красные, мокрые, испуганные. Ждала приговора: что начнут ругать, смеяться или, того хуже, жалеть. Я видел этот взгляд сотни раз, в прошлой жизни, у спортсменов после провала, когда они сидели в раздевалке и готовились к разносу. И я точно знал, что ни разнос, ни жалость сейчас не нужны. Нужен вопрос, которого она не ждёт.

– Вчера ночью ты впервые использовала свой дар по-настоящему. Как ты себя чувствовала?

Маша моргнула. Она явно ожидала чего угодно, но не этого вопроса.

– Я… не помню толком… но… – она замолчала, потом сказала тихо: – Хорошо. Мне было хорошо. Первый раз в жизни ничего не болело и не было страшно.

– А сейчас?

– Сейчас снова страшно, – она опустила глаза. – Всегда страшно. Я не могу это контролировать, я пробовала, много раз пробовала, но каждый раз, когда пытаюсь активировать дар, всё внутри сжимается и я просто… не могу.

– А если бы могла? – спросил я. – Если бы кто-то помог тебе научиться?

Маша посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, что видел десятки раз у сломанных учеников. Она хотела поверить. Очень хотела. Но боялась поверить ещё больше, чем боялась всего остального, потому что надежда, которая не сбывается, бьёт больнее любой палки.

– Все, кто пытались, только делали хуже, – прошептала она.

– Маш, – Надежда мягко сжала её руку. – Послушай меня. Я знаю Артёма не так давно, но за это время он успел сделать несколько вещей, которые я считала невозможными. Если он говорит, что может помочь, то стоит хотя бы попробовать.

Маша переводила взгляд с Надежды на меня и обратно. Потапыч поднял голову с лап и ткнулся мокрым носом ей в ладонь, будто тоже хотел высказаться.

– Я не буду тебя ломать, – сказал я. – Не буду заставлять терпеть боль, пока не привыкнешь. Те, кто так делали, не понимали, с чем работают. Мы начнём с малого. Настолько малого, что ты даже не заметишь, что тренируешься. И Потапыч будет рядом, потому что мне кажется, что между вами есть что-то, чего я пока не понимаю, и я хочу разобраться, как это работает.

– А если не получится? – спросила Маша, и в её голосе было столько привычки к неудаче, что хотелось найти каждого, кто её «тренировал» до меня, и поговорить с ними отдельно.

– Тогда попробуем по-другому. И потом ещё раз по-другому. Я упрямый, спроси у Марека.

Капитан кашлянул от стены.

– Это правда, – подтвердил он. – Наследник упрям до невозможности.

Маша почти улыбнулась. Почти, потому что губы дёрнулись, но не решились.

– Каждое утро, до начала занятий в Академии, – сказал я. – На заднем дворе. Ты, я и Потапыч. Начнём завтра.

Она долго молчала, глядя на свои руки, на медведя, на Надежду, которая тихо кивнула ей. Потом сказала так тихо, что я скорее прочитал по губам:

– Ладно.

Дар показал то, что я и так видел: страх никуда не делся, но рядом с ним горела надежда. И её было больше, чем когда-либо.

Краем глаза я заметил, как Сизый на подоконнике очень медленно, очень тихо начал отодвигаться к краю. Аккуратно, по сантиметру, втянув голову в перья, всем видом изображая, что он тут вообще ни при чём.

– Тебя тоже касается, – сказал я, не оборачиваясь.

Тишина. Я буквально почувствовал затылком, как Сизый на подоконнике втягивает голову в перья и пытается стать невидимым. Для полутораметрового голубя это была заведомо проигрышная стратегия, но он старался.

– Братан, – наконец раздалось сзади, осторожно, как будто каждое слово проверялось на мину. – Ты же сейчас не ко мне обращаешься, да? Ты же это медведю говоришь. Точно медведю. Я понял, тренируй косолапого, отличная идея, я полностью поддерживаю, буду болеть за него, с трибуны, из безопасного места…

– Завтра. После рассвета. Вместе со всеми.

– Нет. Нет, нет, нет. Стоп. Братан. Давай по-человечески поговорим. Ты помнишь, что было вчера? Помнишь? Я после твоих кругов по двору полдня крыльев не чувствовал. Полдня! Лежал на подоконнике и думал о смерти. Перья выпадали, братан. Вот прям пучками. Я лысею. Ты из меня делаешь лысого голубя, тебе нормально с этим жить?

Маша подняла голову от медвежьего бока и с каким-то осторожным любопытством смотрела на Сизого. Надежда рядом прикусила губу, пряча улыбку.

– Ты сел на третьем круге и полчаса изображал предсмертные судороги, – сказал я.

– Это были настоящие судороги!

– Сизый, ты в разгар этих «судорог» трижды просился на кухню Академии за водой. Трижды. Потому что «горло пересохло от предсмертного хрипа». А когда я сказал нет, лежал и стонал так, что из окна второго этажа выглянул преподаватель и спросил, не нужен ли лекарь бедной птице.

– Потому что человек с образованием сразу видит, когда кто-то при смерти! А ты нет! Ты сказал «встал и побежал»! Кто так с умирающими разговаривает⁈

– Завтра. После рассвета. Чтобы как штык.

Сизый надулся так, что стал похож на мохнатый шар с клювом, и уставился на меня с выражением глубочайшего предательства.

Надежда тихо сидела рядом с Машей и гладила её по руке, и на лице у неё была улыбка, которую она сама, похоже, не замечала. Я оставил их и отошёл к Мареку.

– Всё прошло хорошо? – спросил он негромко, кивнув в сторону двери, откуда я пришёл.

– С Кривым? Да. Убедил его не давать Щербатому ответку. Это было… непросто.

– А Щербатый?

– С ним было проще, – я потёр переносицу. – Объяснил обоим, что зарабатывать деньги выгоднее, чем складывать трупы по подворотням. Сегодня вечером у них стрелка, сядут, обсудят, поделят. Надеюсь, обойдётся без крови, но в этом городе ни за что ручаться не буду.

Марек кивнул и помолчал, потом спросил:

– Кстати, – я посмотрел на Марека. – Ты же с нами вчера пил. Потом свалил к Надежде. И не подумал ей сказать, что мы тут девочку подобрали?

Марек кашлянул.

– Наследник, когда я уходил, никакой девочки ещё не было. Была коза, были вы с Кривым, была бутылка, которую вы делили на троих, причём мне доставалась четверть, а Кривому половина. Когда я понял, что вы с ним собираетесь пить до рассвета, решил, что разумнее уйти, пока ноги держат.

– И ушёл к Надежде.

– И ушёл к Надежде, – подтвердил Марек, и на его обветренном лице проступило выражение, которое я видел у него впервые: неловкость. – Мне показалось правильным… проверить, всё ли у неё в порядке.

– Проверить. В три часа ночи. Пьяным.

Марек промолчал, но уши у него покраснели, и это было настолько непривычное зрелище, что я решил не добивать. Пока.

– Как Соловей? – спросил я.

– Люди Мадам Розы забрали его, – Марек чуть нахмурился. – У неё есть толковый лекарь. Сломанные рёбра, выбитое плечо, зубов не хватает. Но жить будет. Через пару недель встанет на ноги, если не будет геройствовать.

Мы постояли молча, и я посмотрел на зал. Надежда и Маша сидели рядом, голова к голове, и Надежда что-то тихо говорила, а Маша слушала и кивала. Потапыч дремал у их ног. Сизый на подоконнике усиленно делал вид, что не косится на медведя, и при этом косился так очевидно, что это было видно с другого конца комнаты.

Три недели. Три недели назад меня выкинули из собственного дома как мусор. Отец подписал приговор, невеста сняла кольцо, толпа аристократов отвернулась, и весь мой великий род Морнов поставил на мне крест, не потрудившись даже объяснить почему.

А сейчас у меня была алхимичка, которая через неделю откроет новую лавку на деньги, выбитые из местного криминального авторитета.

Был капитан с ожогами по всей спине, который закрыл собой эту алхимичку и не жалел ни об одном из этих ожогов.

Была девочка с потенциалом, от которого у любого генерала Империи потекли бы слюни, и медведь-фамильяр, которого по всем учебникам не должно существовать.