Текст книги "Короткими шагами (СИ)"

Автор книги: Яната Таян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

25. Импровизация

Полина

Месяц пролетает в карусели анализов, бесконечных исследований, снимков, консультаций и длинных, недовольных очередей на все эти процедуры.

Монотонность, боль, ожидание стали моими ежедневными спутниками. Тело изнывает от постоянных поездок, а мозг – от медицинских терминов.

Мне временно выделили отдельную «комнату». По сути, это была бывшая кладовка – маленькая, тесная каморка, где раньше хранили многочисленные коробки. Теперь здесь чудом уместились лишь кровать да тумбочка, больше ничего не влезло.

Но я не жалуюсь. Спасибо и за это, ведь могли бы и вовсе выставить на улицу. До операции мне разрешили остаться.

Спасаюсь, как всегда, в книгах. Читаю взахлеб, уходя с головой в чужие истории. Только так время пролетает незаметно, стирая скуку и боль реальности.

Ян пишет каждый день. Я редко отвечаю. Телефонные звонки игнорирую вовсе. Боюсь, что голос даст слабину, и я расплачусь прямо в трубку.

Хватит с него моих слез.

Я же не дурочка, я все понимаю: такой, как Ян, не заинтересуется хромой, вечно рыдающей сиротой, которая к тому же постоянно влипает в неприятности.

А он не отступает. Наверное, хочет поддержать или боится, что я передумаю и продам квартиру, выставив его. Зря волнуется, мне сейчас совсем не до этого.

Сразу вспоминаю рыжую деваху, которая так нахально выставила меня из собственной квартиры. Наглая, решительная, дерзкая красотка. Вот какие девушки нравятся Яну. Мой полный антипод.

Головой я все это понимаю, а сердце почему-то постоянно ноет. Тянет к нему. Тянет и к моим новым друзьям.

Алексей с Ваней один раз приезжали меня проведать. Мы долго гуляли по городу и постоянно смеялись. Василиса им не дает соскучиться. Растет будто на ускоренной перемотке, а по ее проделкам можно снять мини-сериал.

Теперь я еще сильнее тоскую и мечтаю их всех повидать. Мне хочется снова оказаться в той уютной суматохе, где так по-домашнему тепло.

Кира все еще в Европе на лечении. Она не рассказывает много, чтобы меня не расстраивать, но я все равно понимаю, что восстановление затянулось. Что-то идет не так. Кире самой нужна поддержка, и я стараюсь ее не беспокоить своими проблемами.

Жизнь течет куда-то мимо меня. Никакого ощущения радости.

Раньше меня это устраивало, я привыкла к такой жизни, к тотальному одиночеству.

Но теперь все изменилось. Теперь я знаю, каково это – быть счастливой.

Знаю, что сердце умеет выстукивать чужое имя.

Боже, как же мне этого не хватает…

Сразу вспоминаю дедушку и песню группы «Чайф», которую он любил напевать, когда я выпрашивала что-нибудь несбыточное:

'Мне не хватает белых грибов зимой,

Мне не хватает сугробов летом…'

А потом сама не замечаю, как добавляю строчки от себя:

'Мне не хватает пять сантиметров ноги

И Яна рядышком где-то…'

Хихикаю себе под нос.

Ну ведь правда же! Горькая, но абсолютно честная правда моей жизни.

Дедушка бы точно оценил такую импровизацию.

Он всегда говорил: «Если не можешь победить судьбу, хотя бы посмейся ей в лицо».

Смеяться над собой и своей судьбой – это единственное, что я умею делать профессионально.

Но мимолетное веселье быстро проходит.

Я выключаю в комнате свет, оставляя только тусклое сияние уличных фонарей.

Я люблю темноту. В темноте моя хромота не так заметна. В темноте я могу быть какой угодно.

Ложусь в холодную, неудобную постель.

«И Яна рядышком где-то…» – эхом отдается в голове моя собственная строчка.

26. Та самая

Ян

Ситуация с Полиной меня сильно напрягает.

Прежней беззаботной жизнью не живется.

Она засела глубоко внутри и теперь думаю о ней не переставая.

Я реально скучаю. Впервые со мной такое. От одной мысли, что мы больше не увидимся, становится ощутимо больно в груди. Некая сила притяжения постоянно возвращает Полину в мою голову.

Триггерит все: звук принтера, кофемашины, запахи, случайное чихание, вид из окна, вид на окно, уличные коты, объявления на столбах, да что угодно! Я просто теряю рассудок. Это как наваждение, не могу о ней не думать.

А она игнорит меня. Телефон не берет, на сообщения отвечает редко и односложно.

Да, мы живем в разных городах, у нас совсем непохожие жизни… Но все условности и расстояния стираются в пыль, когда понимаешь, что просто не можешь без этого человека. И вот это понимание сейчас накрывает меня целиком, не давая полноценно дышать.

Надо найти повод и встретиться с Полиной. Расставить всю пунктуацию: кого казнить, кого помиловать, а то не врубаюсь я, как теперь жить.

На кухне вибрирует телефон.

Конечно же, это будет не Полина. Я уже давно понял, что не дождусь от нее звонка, но процент надежды остается…

На экране «Отец».

Несбыточный процент тяжестью оседает в груди.

Бесит, ведь сразу было понятно, что это не она.

Разговор не клеится. Батя с ходу понимает, что причина моей тухлости в противоположном поле. Полкан, он и в отставке полкан.

Скоро у матери юбилей.

Меня ждут с «причиной моих сердечных страданий».

Значит, надо разобраться с Полиной. Вопрос только в том, какой она будет причиной: вечных страданий или все-таки радости?

– Нашел повод повидаться, да, Ян? – бурчу себе под нос.

Теперь надо узнать место обитания источника моих, надеюсь, временных мучений. В ее городе три детских дома. Не хотелось бы посещать все.

Мая напрягать не буду, есть еще один вариант.

Набираю ветеринара. У меня осталась его визитка.

– Алексей, добрый день. Я Ян, друг Полины, любительницы спасать уличных котят.

– А, аллергик Ян, – говорит с усмешкой, но потом резко становится серьезным, – Извини. Привет. С Полиной все хорошо?

– Не знаю, она меня игнорирует. А мне надо поговорить с ней лично. Не подскажете, как ее найти?

Немного задумавшись, выдает:

– Ты ее не обижал?

– Нет, конечно. Не знаю, почему она так со мной. Надо встретиться и разобраться во всем.

– Ладно, я тебе сообщением скину адрес. Только Ян, Полина хорошая девочка, а ты будь хорошим мальчиком.

– Ну естественно! – даже обидно, в последнее время я вообще образец для подражания. – А как там Вася?

– Вася всячески старается соответствовать своему позывному, проказничает и хулиганит как сорванец. Но она просто чудо, идеально вписалась в нашу семью.

Сам не понимаю, как у меня вылетает:

– Алексей, я еще хотел спросить… Как же это сформулировать… Как вы поняли, что Марина та самая? Симптомы, анализы, обследования. Как диагноз поставили?

– Ян, все гораздо проще, – смеется, затем продолжает мягким, тихим тоном – Я практически сразу почувствовал, что Марина мой человек. Если сомневаешься, значит не твое, когда твое – сомнений нет.

– Понятно. Спасибо вам!

– Да не выкай ты мне, не такой уж я и старый.

– Хорошо, до свидания.

– Пока, Ян. Удачи.

Отключается.

Становится жарко, как в сауне. Сердце колотится, пальцы трясутся.

Как вообще дошло до того, что я по сердечным делам с ветеринаром консультируюсь? Я совсем, что ли, озверел. Сюр како-то…

* * *

Всю дорогу, пока еду в детский дом, проигрываю разные сценарии нашей встречи. Действительно проигрываю, ибо счет всегда не в мою пользу. Полина меня отшивает, и я разбитый и раздавленный, возвращаюсь в свою серую жизнь, потому что без Полины жизнь в других красках я не вижу.

Наверное, так и сходят с ума.

Навигатор, наконец, выдает: «Вы прибыли в место назначения».

Глушу мотор и просто сижу, разглядывая это место.

Детский дом. Небольшое здание, обнесенное серым забором из крашеных железных прутьев. Калитка на магнитном замке, все строго.

Сразу понятно: это не просто забор, это граница. В моем детстве забор был нужен, чтобы через него перелезать, а здесь – чтобы держать мир на дистанции.

За забором – жуткий, вылизанный бездушный порядок. Серая двухэтажная коробка местами облупилась, но видно, что подкрашивали. На окнах – одинаковые занавески в цветочек. И ни одного живого подоконника. Ни рассады в стаканчиках, ни кота, который щурится на солнце. Просто пустые стекла.

Площадка во дворе заурядная. Все покрашено в ядовито-синий цвет. Свежие горки, качели – явно спонсоры постарались. Но в песочнице нет забытых ведерок, на асфальте нет ни одного рисунка мелом. Все безлико стоит и ждет, когда детей выведут по расписанию.

Я вырос в полной семье, где по вечерам читали сказки и обязательно целовали перед сном. У нас зимой пахло елкой и мандаринами, а в прихожей вечно был бардак из-за гостей.

А здесь… передо мной совершенно другой мир, в котором жила маленькая хромая девочка. Ее наверняка дергали и задевали обозленные на весь мир дети.

Меня пробирает жуткая, пронизывающая до самых костей дрожь.

Выхожу из машины.

Смотрю на эти ровные пустые дорожки и пытаюсь представить ее здесь. Как она выживала в этом «порядке»? Как умудрилась не стать такой же колючей и серой, как этот забор, а сохранила в себе то огромное доброе сердце, которое отогрело даже меня?

Кожа покрывается противными мурашками. Хочу немедленно забрать ее отсюда и уехать.

За спиной улавливаю голоса. Рефлекторно оборачиваюсь и замираю. Сердце с бешеной скоростью ощутимо бьет в грудную клетку.

Она!

Полина идет медленно, тяжело. Плечи опустились. На лице ни одной живой эмоции, взгляд пустой, будто она зависла в режиме ожидания. Мыслями она явно не здесь.

Рядом с ней ошивается какой-то тип. Высокий, смазливый, похоже, ее ровесник. Смотрит на нее хитрым, хищным взглядом – как голодный плешивый кот на ворованную сметану. Не зря у меня на этих «кошачьих» аллергия.

Распрямляю плечи, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, темная волна. Соперник, значит. Ну-ну.

Полина замечает меня и замирает.

Все вокруг замирает – звуки города, машины, этот ее кот.

Час икс. Сейчас станет понятно, каким маршрутом мы двинемся дальше.

И здесь все мои сценарии рвутся в клочья.

Полина вдруг «оживает», подрывается с места и бежит ко мне. В этот момент даже не скажешь, что она хромает. Обнимает так крепко, что я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается она – мы будто сливаемся.

Вдыхаю ее запах – родной, до боли знакомый – и все, меня просто выбивает из реальности.

Моя!

Теперь никаких сомнений. Она та самая! В груди разливается такое тепло, будто я всю жизнь бродил по морозу в одной футболке и вот, наконец, нашел свой дом. Больше ничего не надо. Только бы замереть вот так и чувствовать, как она дышит мне в шею.

Когда прихожу в себя, мы все еще стоим, вцепившись друг в друга.

А кота этого смазливого и след простыл. Испарился. Вовремя у него инстинкт самосохранения сработал. Может, не такой уж он и плешивый.

Беру ее лицо в руки. Смотрю в глаза. А у нас оказывается прогресс. Полина не плачет. Первый раз при нашей встрече она не плачет.

Глаза нереальные, я в них опять проваливаюсь туда, где нет ни времени, ни проблем – только мы. Смотрю и понимаю: вот мой дом. Вот здесь мое место. Никуда больше не хочу идти, ничего не хочу искать. Просто стоять бы так целую вечность и чувствовать, как по венам разливается это спокойное, уверенное «Моя».

Но всыпать профилактически надо. Я чуть с ума не сошел от ее игнора. Что это было? Отступаю на шаг.

– Ты почему пропала? Не отвечала, не писала?

– Потому что дура! – тихонько произносит, опуская взгляд.

Ее смущение бесценно.

– Не буду спорить.

– Эй! – в шутку слегка бьет мне в плечо, заглядывая в глаза.

– Я не знал, что думать. Скучал. Очень. Оказывается, я умею скучать, прикинь!

– Видишь, какую я у тебя суперспособность открыла, – говорит довольно улыбаясь.

– Ну не сказал бы, что это суперспособность, больше похоже на побочный эффект.

– Нет, у моего идеального квартиранта не может быть побочных эффектов, только суперспособности, – возражает, хитро прищуривая глаза.

Смеемся, держась друг за друга. В этот момент все напряжение и неловкость, если они еще и были, окончательно улетучиваются.

Она так близко. Я нежно касаюсь румяной щеки, а потом притягиваю Полину к себе. Наши губы, наконец, находят друг друга, и я тону в этом нежном, легком поцелуе, забывая обо всем на свете.

Это не страсть, это что-то гораздо более глубокое. Абсолютное счастье.

Когда мы отстраняемся, я чувствую такую легкость, будто все внутренности улетели в космические просторы.

– Где у вас можно спокойно посидеть, поговорить, перекусить? Мне срочно нужен литр кофе.

Кафе оказывается неподалеку.

Идем за ручки как подростки, и это так кайфово!

Как будет дальше неясно. Понятно только, что мы вместе и нам круто.

Пока ждем заказ, Полина рассказывает обо всем, что случилось за месяц. Не замолкая ни на секунду.

– Ты решила одним махом ответить на все проигнорированные сообщения и звонки?

Виновато отводит взгляд в сторону.

– Прости, это я все еще дуюсь на твое поведение, но поцелуй за каждое пропущенное сообщение определенно исправит ситуацию.

– Хитренький. Мы тогда сегодня все переделаем, и на завтра ничего не оставим.

Вспоминаю, что это цитата из какого-то старого фильма. Мама его смотрела раз сто.

– Знаешь, я думал, что ты не хочешь со мной общаться потому, что у меня аллергия на котов, – с наигранной серьезностью, приправленной нотками обиды заявляю я.

– Опять ты шутишь. Просто я не понимала зачем тебе хромая калека, когда вокруг много роскошных рыжих здоровых красавиц.

– Взяла вот и решила. Я считаю, тебя срочно надо наказать, например, отшлепать.

В шутливой форме привожу акт правосудия в действие.

Полина заливается от смеха. Так приятно видеть ее такой радостной и без опухшего от слез носа.

– А серьезно, Ян. Ты почему приехал?

– Я не мог не приехать. Каждый день о тебе думал. Скучал. Хотел поговорить, а ты трубку не брала. Нельзя так с живыми людьми, Полина. Теперь ты должна мне еще поцелуй за каждый день, прожитый в страдании.

– Мне тоже было плохо без тебя. Но я спасала тебя от обузы. Я только через год стану нормальной, и то не факт. Зачем тебе это все.

– Глупости какие, ты и так нормальная. Нет, ты прекрасная. Самая прекрасная в мире. И в моих должниках. Будешь до конца дней теперь рассчитываться.

Целую ее и не хочу останавливаться. Это так органично, как дышать. Как я раньше жил без этих губ⁈

– Ян, а как мы теперь будем? – ее и до того румяные щеки еще больше заливаются краской. – Ну… Как я тебе буду долг отдавать?

– Я что-нибудь придумаю. Главное, что мы вместе. А мы ведь вместе, да?

Ищу в ее глазах подтверждение, потому что это сейчас важнее всего на свете.

– Да, – шепчет мне в губы и меня уносит.

В этом «да» заключено все: и обещание, и надежда, и наконец-то покой.

Мы вместе!

27. Это не сон

Полина

Сегодня меня госпитализируют. Обратный отсчет начался.

Очереди уже давно не напрягают – это вообще ничто по сравнению с обещанным мне «адом». Каждый день в голову, как змея, пролазит мерзкая, противная мысль, что операция сделает только хуже. Всплывают слова Власова, что с такой хромотой можно ходить как королева. Но это не в моем царстве. Если ее величество может позволить себе подобную вольность, то я простая смертная и хочу ходить как обычный человек, мне не надо по-королевски.

Целый час сижу в переполненном приемном покое. Ну как сижу – в основном стою у стенки, подпирая ее плечом. Потому что как только освобождается место, так сразу же появляется более «достойная» жертва травматологии и ортопедии.

Я листаю свои старые выписки, смотрю на эти буквы, и мне кажется, что я читаю какую-то чужую жизнь. И все время в голове крутится эта змеюга: а вдруг я сейчас решусь, а потом буду жалеть? А если не решусь – буду еще больше раскаиваться. Но ведь и оставшаяся жизнь может стать короче, если тянуть. И от этого выбора у меня внутри будто все перемешивается, даже есть ничего не могу – несколько дней еда просто не лезет.

Я боюсь не столько боли, сколько того, что после операции все будет не так. Что я стану другим человеком, и даже если тело починят, я сама себе буду чужой. Часто мне кажется, что проще вообще ничего не трогать. Пусть будет как есть. Плохо, но привычно. А потом снова накрывает понимание того, что дальше будет только хуже.

Днем я делаю вид, что все нормально, а ночью змея опять залезает в голову и: «А вдруг ты не проснешься? А вдруг все пойдет не так?»

Сейчас просматриваю фото в телефоне – там я улыбаюсь, а меня обнимает Ян. У той девушки на снимке будто ничего не болит. Смотрю и думаю: а та я, что будет после операции, останется на меня похожа?

Или проснусь с чужим голосом, чужой походкой, даже чашку буду держать по-другому. Мне безумно страшна предстоящая боль, но больше всего я боюсь после всего не узнать себя в зеркале.

Взгляд снова падает на фото. Ян там такой уверенный, и, мне кажется, будто он прямо сейчас шепчет: «Все будет хорошо». Я цепляюсь за эту мысль, прогоняя все эти «а вдруг».

Невысокая санитарка в застиранном, выцветшем сером костюме выкрикивает мою фамилию.

Пусть противная змея шипит сколько хочет. Сегодня я выбираю не ее. Делаю шаг вперед – потому что привычное «плохо» не должно остаться навсегда.

Оформление проходит на удивление быстро. Меня ведут в отделение.

Санитарка Тамара, припадая на ногу, бурчит через плечо, что мне несказанно повезло попасть в двухместную палату. Большинство четырех-пятиместные, с общим туалетом в конце длинного коридора.

Палата действительно отличная, хотя слишком белая и какая-то слишком пустая. После общих спален детского дома это почти гостиничный номер. Справа за аккуратной белоснежной дверью замечаю личный санузел. Захожу туда, как в музей: чистая плитка, блестящие краны, свой душ. Настоящая роскошь.

Возвращаюсь в палату и не верится, что это происходит со мной на самом деле.

Сразу в глаза бросается подоконник. Там, в большой плетеной корзине, стоит огромный букет красных роз. Они кажутся в этой холодной белизне чем-то инородным.

Хозяйка цветов – женщина лет тридцати.

Когда мы зашли, она навзрыд плакала в подушку, но теперь нацепила наушники и демонстративно отвернулась к стене. Из-под простыни у нее торчит нога, окованная в тот самый аппарат Илизарова, которым меня пытались напугать все кому не лень.

Пульс в ушах оглушающе грохочет, на мгновение палата расплывается, но я успеваю вцепиться в край кровати.

Тамара швыряет мою сумку возле тумбочки и цедит что-то недружелюбное в сторону соседки. Та не отвечает.

Я не могу оторвать глаз от металлической конструкции. Вижу ее далеко не первый раз, спасибо Кире. Кольца, спицы, штифты. Скоро эта штука будет «украшать» и мою ногу.

Горечь подбирается к горлу.

Всегда кажется, что этот аппарат пронизывает не ногу пациента, а всю меня. Чувствую, как дрожат пальцы. Не могу ни вдохнуть, ни шевельнуться.

Но у меня есть противоядие. Я смотрю на Тамару.

Тамара – ходячая антиреклама этого отделения. Грузная, с перекошенным тазом и лицом, словно выгоревшим на солнце. Одну ногу она не переставляет, а волочит за собой с тяжелым, шаркающим звуком.

Короткая шея ушла в плечи, на губах застыла вечная гримаса обиды на весь мир. Она ругается на сквозняк, на соседку, на розы, на жизнь и уходит, тяжело переваливаясь с боку на бок.

Глядя на Тамару, кажется, что ее держат здесь специально. Как наглядное пособие того, что будет, если сдаться, жалеть себя и слюнявить подушку.

Перекладываю свои скромные вещи в тумбочку. Стараюсь не шуметь. Сажусь на край идеально заправленной кровати.

Я здесь. Обратного пути нет. Совсем скоро моя жизнь окончательно разделится на «до» и «после», а пока я просто дышу густым, сладковатым ароматом чужих роз и пытаюсь поверить, что это не сон.

28. Неожиданно

Полина

Выхожу в коридор.

Послеобеденная тишина помогает расслабиться.

Недалеко от поста медсестры стоит каталка. На ней, сжавшись в комочек под тонким одеялом, лежит крошечная старушка. Ее недавно привезли.

– Шейка бедра, – шепчет одна медсестра другой. – Завтра будут оперировать. А мест в палатах нет. Вообще. Привезли из приемника и кинули. Кладите куда хотите. Жалко старушку.

Останавливаюсь рядом. Бабушка ловит мой взгляд. Ее глаза по-детски чистые и удивительно добрые, а улыбкой можно осветить весь этот коридор. Я таких бабушек не видела. Те, что приходили в детский дом и близко на нее не похожи.

– Здравствуй, милая, – голос у нее безмятежно тихий. – Ты не смотри на меня так, я привыкшая. Дочка с внучкой далеко живут, в другом городе, завтра приедут. А врачи здесь хорошие, вон как бегают, стараются. Спасибо им всем. И тебе спасибо, что остановилась.

Она пытается поправить одеяло дрожащей рукой.

– Тяжело только… туалет-то далеко, аж в конце коридора, – опускает глаза вниз. – А на утку я… стесняюсь очень. Неловко перед людьми. Потерплю как-нибудь до завтра, а там Господь управит.

Мне будто ведро ледяной воды за шиворот выливают.

Вспоминаю свою «роскошную» палату, личный туалет и душ, тишину. Не смогу я там находиться, пока эта бабушка будет лежать на сквозняке и мучиться от стыда.

Разворачиваюсь и почти бегу к кабинету Власова Артемия Романовича, он здесь заведующий отделением.

Встречаю его на полпути уткнувшегося в свой телефон.

– Артемий Романович, здравствуйте. Переведите, пожалуйста, бабушку из коридора в мою палату. А меня – на ее место. Мне все равно, где спать.

Он, кажется, пытается собраться с мыслями, перед тем как сказать.

– Полина, успокойся, – его голос звучит на удивление мягко. Смотрит на меня с сочувствием и тяжело вздыхает.

Но я не собираюсь успокаиваться. Меня разрывает от этой несправедливости. Ногти до боли вжимаются в кулаки.

– Ты тут не просто так. И палата, сама понимаешь, не обычная. И пациентка в ней особенная. Будут одни проблемы. А Кира… Если она узнает, что ты ночевала в коридоре, она меня лично на секционном столе покромсает, ни один хирург потом не соберет.

– Как бабушка будет ходить в туалет? У нее же перелом. Переводите меня! – настаиваю, давая понять, что не собираюсь отступать.

Краем глаза замечаю за собой тень, но мне все равно кто там. Сейчас главное – дожать Артемия Романовича, и я настроена решительно.

– Полина, иди в свою палату и не лезь в работу отделения. Мы разберемся без тебя, – разворачивается и собирается уходить.

– Тогда я тоже переселюсь в коридор. Буду возить ее в уборную, – решительно выдаю и задираю голову, чтобы заглянуть заведующему в глаза.

Артемий Романович, судя по сведенным бровям, собирается сказать что-то очень гневное. Но не успевает. Тень за спиной приближается и оказывается совсем рядом.

А вот это неожиданно!

Тень – та самая невысокая светловолосая, ухоженная женщина из очереди на консультацию. Та, что так странно улыбалась мне, пугая своим вниманием. Теперь она не просто смотрит – она изучает меня, как экспонат.

Она делает шаг вперед, и завотделением мгновенно выпрямляется.

– Валентина Викторовна⁈ Извините, мы наделали шуму.

– Полина, иди в свою палату! – отрезает он.

Женщина смотрит на меня так, что пробирает до мурашек. Кажется, она видит меня насквозь – все мои мысли, все страхи.

– Артемий Романович, – обращается она к врачу, не сводя с меня глаз. Голос у нее спокойный, бархатистый. – Пожалуйста, помогите с бабушкой. Пусть ее перевезут в двухместную палату. Там ей будет лучше. А для девочки… можно поставить дополнительную кровать в мою палату.

А дамочка эта не из обычных богачей. Власов перед ней быстро «хвост поджал».

– Но… – пытаюсь вклиниться я.

– Я позвоню главврачу и все согласую, – прерывает меня мягким, но решительным жестом. – Никто не будет спать в коридоре.

Она разворачивается и уходит, оставляя шлейф дорогих, но приятных духов. Обычно после женщин-спонсоров долго сохранялся приторно-сладкий запах, от которого к горлу подкатывала горькая волна. А этот аромат легкий и чистый.

Я стою, прикованная к месту. С одной стороны – бабушка спасена. С другой – меня разрывает от ярости. Дамочка эта меня даже не спросила. Распорядилась мной, как вещью.

И ее взгляд… Я вспоминаю консультацию. Как она наблюдала за мной тогда, и как наблюдала сейчас. Зачем на меня так смотреть? В этом есть что-то нездоровое.

Богатые люди всегда казались мне странными, а эта – вообще тяжелый случай. Не хочу быть с ней в одной палате. Я ее боюсь. Лучше уже в коридоре.

– Вот видишь, – ворчит заведующий, доставая телефон из кармана. – Проблема решена. Собирай вещи, переезжаешь в «Люкс». Кире пока ничего не говори, я сам ей позвоню.

Иду по коридору к своей палате. Санитары уже бережно везут каталку с бабушкой в мою сторону. Старушка машет мне рукой и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ, но внутри грызет какая-то тревога.

Эта Валентина пугает меня гораздо больше, чем предстоящий «ад» Илизарова. Про него я хотя бы все знаю.

Чувствую себя серой мышкой, которую поймали в золотую клетку.