Текст книги "Короткими шагами (СИ)"

Автор книги: Яната Таян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

46. Он все знал

Полина

Не сразу понимаю, где я. Вместо запаха сырости и пыли пахнет выстиранным бельем и домом. Только бы все не развеялось как сон.

Приоткрываю глаза. Солнце наглыми лучами пронизывает комнату. Справа в кресле свернулась калачиком спящая Кира, забавно подложив ладошку под щеку. А слева… Слева сидит Ян. Он не спит. Его пальцы едва касаются моей руки, лежащей поверх одеяла.

– Привет, – хриплю я, пытаясь улыбнуться пересохшими губами.

Ян вздрагивает. Смотрит в глаза. Глубоко, прямо в душу. Натягиваю одеяло до шеи. На меня никто никогда так не смотрел. Я словно голая под этим взглядом.

– Поля… – выдыхает он.

Кира тут же подрывается, чудом не свалившись с кресла.

– Проснулась! Наконец-то! – Она подскакивает к кровати, шумно целует меня в лоб и тут же, спохватившись, косится на Яна. – Так, я пойду организую завтрак. И кофе. Ведра три. Нам всем надо… ну, в общем, я на кухню!

Она испаряется за дверью прежде, чем я успеваю вставить хоть слово.

Мы остаемся одни.

Я никогда не оставалась наедине с парнем в спальне. Что теперь? Где инструкция? Может, сделать вид, что я обратно провалилась в сон? Кира – предательница, я ей это припомню.

Ян молчит секунду, а потом пересаживается на край кровати. Осторожно прижимает меня к себе. Утыкаюсь носом в его шею, вдыхая знакомый, до безумия родной запах теплой кожи. Мой иронический щит и все мои заморочки мигом рассыпаются.

– Не пугай меня так больше, – шепчет он мне в волосы, и я чувствую, как сильно бьется его сердце. – У меня чуть сервер не лег от перегрузки, пока мы тебя искали.

Он слегка отстраняется. Его ладонь ложится на мою щеку, большой палец мягко гладит кожу. А потом он целует меня в лоб. Как Кира, только нежно. Обнимаю его крепко-крепко, чувствуя горячее дыхание. Мы оба здесь. Мы вместе.

– Собирайся, – тихо произносит Ян, заглядывая в глаза. – Я забираю тебя к себе. Будешь под моим присмотром. Я с тебя глаз не спущу.

– Ян, подожди. Я… я же хотела пожить у Киры.

– Почему? – спрашивает он, стараясь говорить спокойно, но я слышу напряжение в его голосе. – У нее однушка на пятом этаже без лифта, а у тебя нога… Полина, это нелогично. Тебе нельзя сейчас такую нагрузку. И вообще. Я буду рядом.

Я улыбаюсь, легонько глажу его по костяшкам пальцев.

– Послушай. Попытаюсь объяснить твоими словами. Моя жизнь сейчас похожа на зашифрованный файл, к которому я потеряла пароль. Тут, в доме Высоцких, я чужая девочка, с которой все нянчатся. Я им всем создаю проблемы. А у Киры я – это просто я. Та самая хромая сирота, которая живет тихо и старается никуда не влипать.

При словах «чужая девочка» и «хромая сирота» у Яна на секунду перекашивается лицо. Челюсть сжимается так, что проступают желваки. Он порывается открыть рот, но сразу глушит этот импульс. Делает глубокий вдох и тихо, но с каким-то странным, давящим упорством произносит:

– Ты не чужая, Поля. И уж точно не сирота для тех, кому ты по-настоящему дорога.

– Мне просто нужно время, Ян. Чтобы понять, кто я на самом деле. Кира – мой единственный мостик в ту реальность, которую я помню и понимаю. Она не будет смотреть на меня как на хрупкую вазу. Мне сейчас нужны ее дурацкие шутки и подгоревшие омлеты.

Ян долго молчит. Его взгляд снова становится «вычисляющим».

– Поговори с Высоцкими, им есть что тебе рассказать. А потом сделаешь так, как посчитаешь нужным. Я тебя во всем поддержу. Пока тебя не было, мы все с ума чуть не сошли. Я сто раз представлял, как закидываю тебя на плечо и увожу с собой.

Он снова притягивает меня к себе, утыкается лбом в мой лоб, а потом коротко целует в макушку.

– Но выбирать тебе.

* * *

Я откидываюсь на спинку дорогого дивана в гостиной Высоцких, чувствуя себя выжатым лимоном. Горло саднит – я только что закончила скармливать следователю свою версию побега. Каждое слово о том, как Михаил героически подобрал меня на обочине, довез до станции и купил билет, ложилось в протокол ровными строчками. Следователь верит или делает вид. Сухо кивает, захлопывает папку. Долго шепчется с Николаем и наконец-то исчезает.

Следом за ним убегает Кира. Ее срочно вызывают на работу, а мне так хочется прижаться к ней покрепче, как в детстве. Обнять и услышать: «Вытри сопли, Полька. Мы прорвемся, даже если придется ползти». Но Кира уходит, и мне «приходится ползти» самой.

Напротив меня сидит Валентина. Она выглядит постаревшей лет на десять, с какими-то застывшими, выплаканными глазами.

Возле окна, прислонившись плечом к косяку, стоит Ян. Он молчит, но его напряженный силуэт буквально транслирует тревогу.

Мне неловко, что я должна просить о помощи. Но это не для себя. Для себя мне ничего не нужно. Я обещала Михаилу, он мне поверил.

Беру чашку с остывшим чаем и делаю глоток для храбрости. Прокашливаюсь.

– Ян, у меня к тебе просьба, – я поворачиваюсь к окну, стараясь игнорировать давящую тишину. – Сможешь отвезти меня к Власову? К моему ортопеду. Мне очень нужно с ним поговорить. Хочу, чтобы он сделал запрос в фонд «Город дорог». Это тот фонд, который оплатил мою операцию. Власов отправлял запрос. Если он попросит за дочку Михаила, ему не откажут. Девочке правда нужны эти деньги, Ян. Михаил спас меня, я обязана помочь его девочке.

Валентина, до этого сидевшая неподвижно, вдруг издает странный, похожий на всхлип звук. Она резко закрывает лицо ладонями, и ее плечи начинают мелко дрожать. Я перевожу взгляд на Яна, но тот лишь сильнее сжимает зубы и отворачивается к стеклу.

– Валентина? – крепче сжимаю в руках холодную чашку. – Что случилось?

Она медленно поднимает на меня усталый взгляд. В нем столько невыносимой, рвущей боли, что обдает холодом.

– Полина, – ее голос дрожит. – Не было никакого фонда.

В смысле – не было? Внутри все каменеет. Только я начинаю чувствовать подобие затишья, как намечается новая волна бедствия.

– Как не было? – будто со стороны слышу свой собственный голос. – Власов же сказал, что «Город дорог» одобрил заявку. Фонд оплатил все. Там целая кипа бумаг с печатями была, я сама их видела.

Как это не было, если он был? Валентина уже бредит. Я резко втягиваю воздух, пытаюсь ухватиться за логику, но она ускользает.

Валентина встает и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отстраняюсь, сильнее вжимаясь в диван.

– Этот фонд – прикрытие, Поля, – она говорит это с такой горечью, что во рту тоже появляется горький привкус. – Красивая легенда, которую мы придумали, чтобы ты согласилась на лечение. Ты ведь была такой упрямой, такой гордой. Готова была страдать, лишь бы не принимать от нас помощь.

– Вы? – догадка вонзается в тело мелкими иголками. – Вы все это выдумали?

– Мы просто очень хотели, чтобы ты ходила, – всхлипывает Валентина.

Я смотрю на них и чувствую, как реальность вокруг трещит по швам.

– То есть… все это время… Все это время вы оплачивали мою жизнь? Зачем? Я же не просила. Я была против!

Валентина делает несколько быстрых, рваных шагов и падает на колени у моих ног. Вытаскивает из моих онемевших пальцев чашку, ставит ее прямо на дорогой ковер. Сжимает ледяные руки своими горячими, влажными ладонями.

– Поля, послушай меня. Ты не просто «девочка из детдома», которой мы решили помочь из жалости. Господи, девочка моя… Ты – Алина. Наша дочь. Наша малышка, которую мы искали долгих четырнадцать лет.

– Нет, – отрезаю я, чувствуя, как внутри разгорается пожар. – Нет, я не хочу слышать, что вы там себе нафантазировали. Если фонда не было, значит, вы просто без разрешения вторглись в мою жизнь. Зачем? Я не просила об этом!

– Девочка моя…

– Ян, заставь ее замолчать, – требую я. К горлу подкатывает тяжелая, кислая тошнота. – Скажи ей. Я не верю. Они просто помешались.

Я смотрю на Валентину. Ее глаза, руки, которые сжимают мои. Она не врет. Она не умеет так врать.

Ян молчит, застыл как статуя, и смотрит на меня с глухой жалостью.

Лицо – каменная маска, на нем нет ни капли удивления.

Он все знал.

47. Осознание

Полина

– Ян! – голос срывается на сип. – Скажи ей! Скажи, что они помешались! Ну же!

Ян молча опускает голову.

В гостиной резко выключается звук. В ушах противно звенит, а тело сжимается так, что невозможно сделать вдох.

– Вы с ума сошли? – судорожно глотаю ртом воздух.

Пытаюсь вырвать руки из ее хватки. Но эта хрупкая женщина держит меня на удивление крепко. – Вы бредите! Я не ваша дочь. Я просто потерялась, а дедушка меня нашел. Спас. Тогда, четырнадцать лет назад.

– Морозов не спасал! – стонет Валентина, срываясь на раздирающий горло плач. – Он украл тебя, Полина! Забрал прямо с платформы, когда тебе было всего три года. Он присвоил тебя. Спрятал в глухомани, выдал за свою внучку. Он разрушил нашу жизнь!

– Ложь… – шепчу я, мотая головой. – Это ложь. Мой дедушка… он любил меня. Он пек мне блинчики по утрам. Дул на мои ссадины. Читал сказки перед сном. Он не мог… Он добрый. Вы его не знали. Вы врете!

Я резко поворачиваю голову к Яну. Он сейчас найдет системную ошибку и вернет мне мою реальность.

Ян делает глубокий вдох, отлипает от косяка и медленно подходит к дивану. В его глазах глухая, виноватая тяжесть. И этого взгляда хватает, чтобы все понять без слов.

– Это правда, Поля, – тихо говорит он, опускаясь рядом. – Ты действительно Алина Высоцкая. Есть доказательства. Май нашел архивную запись с камер вокзала. Там четко видно, как Морозов берет тебя на руки и уходит с платформы. Крадет чужого ребенка и исчезает. Ты ведь сама видела фото Полины. Там совсем другая девочка. Мне жаль, что ты узнала именно так.

В груди становится пусто и холодно. Все, чем я жила все эти годы рассыпается в грязную труху. Оказывается, все мое существование – это просто гнусный спектакль, где я… я наивная, сломанная кукла, которой все крутили как хотели.

Человек, которого я считала своим единственным близким, святым и самым добрым на свете, оказался чудовищем, укравшим у меня детство и семью. Высоцкие врали мне в глаза. А парень, которому открыла свое сердце, знал обо всем этом и молчал. Был рядом, смотрел в глаза. Знал, кто я, и держал это в секрете.

Меня все предали, все врали. Играли мной.

– Не прикасайтесь ко мне! – я резко отпихиваю от себя Валентину. Чай расплескивается, пачкая светлый ворс ковра, но мне плевать. – Не смейте меня трогать!

Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Вырваться из этого душного, пропитанного ложью склепа. Убежать к Кире или лучше в тот грязный сарай к лягушкам – куда угодно, только подальше от этих фальшивых людей.

Я с трудом отрываю себя от дивана и хватаю костыль, как спасательный круг. Больная нога слушается плохо, сустав отзывается резкой болью, а перед глазами все плывет от подступающих горячих слез.

Валентина так и остается на полу. Сидит, сжавшись в комок, и глухо, безнадежно рыдает прямо в обивку дивана, закрыв голову руками. Я смотрю на нее и вижу чужую женщину, которая только что стерла к чертям все мое детство.

Делаю первый неуклюжий шаг, нога подворачивается, и я почти падаю, но сильные руки перехватывают меня за талию.

– Поля, стой! – Ян держит меня мертвой хваткой.

– Отпусти! – я бью его кулаком в грудь, вцепляюсь ногтями в плечи, пытаясь вырваться. – Отпусти меня, слышишь⁈ Ты знал! Все это время знал и не сказал мне. Вы все… вы все просто растоптали мою жизнь. Ненавижу! Ненавижу вас!

Я кричу, а из глаз наконец-то вырываются злые, обжигающие щеки слезы. Выкручиваюсь, пытаясь оттолкнуться локтями, но Ян вжимает меня в себя намертво. Просто молча принимает каждый мой удар, утыкаясь лицом мне в макушку.

– Тише… пожалуйста, маленькая моя, тише, – его голос дрожит, я чувствую, как ходит ходуном его грудная клетка. – Я молчал, потому что сам безумно боялся. Не знал, как сказать. Боялся, что ты сломаешься от этой правды. Боялся, что сбежишь от меня… точно так же, как пытаешься сделать сейчас.

– Я не Алина! – захлебываюсь я слезами, утыкаясь лбом в его жесткое плечо, потому что силы бороться внезапно заканчиваются. – Я не знаю, кто я… Вы забрали у меня имя. Вы забрали у меня дедушку. У меня ничего не осталось. Вообще ничего.

– У тебя есть я, – Ян берет мое лицо в свои теплые ладони, заставляя посмотреть на него сквозь пелену слез. Его глаза тоже блестят. – Слышишь меня? Мне плевать, Алина ты или Полина. Мне плевать на всю эту чертову историю. Я люблю тебя. Тебя – плаксу с огромным добрым сердцем, которая залила слезами мою квартиру.

– Мою квартиру, – всхлипываю, размазывая по лицу слезы.

Только сейчас начинаю немного ощущать равновесие.

– Зануда, – тихо усмехается он, касаясь губами моих соленых губ. А потом целует – коротко, уверенно. Прижимается лбом к моему лбу, не давая отвернуться, заставляя смотреть только на него.

– Я никуда тебя не отпущу. Слышишь? Мы со всем разберемся. Вместе. Только не беги от меня.

Я смотрю в его лицо. Мой прежний мир разрушен до основания. Но среди этих дымящихся руин Ян – все еще остается настоящим. И самым нужным.

Я не могу его прогнать.

Николай тихо входит в гостиную. Молча подходит к Валентине, которая все еще рыдает на полу, уткнувшись в диван. Мягким движением помогает ей подняться. Она обнимает его, заходится в новом приступе плача, а он просто держит ее, поглаживая по голове.

Оба смотрят на меня полными боли глазами, но я не чувствую ничего. Абсолютно ничего. Словно наблюдаю за чужим, немым кино, где мне отвели роль безучастного зрителя.

Николай, не сказав ни слова, уводит ее из гостиной. Их шаги постепенно затихают где-то наверху.

Внутри меня будто вырвали какой-то орган, о существовании которого я даже не подозревала. Не болит – просто отсутствует. И теперь дышится неправильно, а все происходящее кажется фальшивым.

Только присутствие Яна не дает мне окончательно потерять связь с реальностью.

Этот дом давит на меня. Его стены, тяжелый воздух, пропитанный тайнами и ложью, буквально высасывают кислород. Кажется, если я сейчас же не выйду на улицу, эти стены просто сомкнутся и раздавят меня. Хочется бежать. Прямо сейчас. Вырваться.

Я больше так не могу.

– Поля, – тихо произносит Ян, и его голос звучит так близко, что я вздрагиваю. – Куда тебя отвезти?

– К Кире, – еле выдавливаю из себя, цепляясь за Киру, как за единственный вменяемый ориентир.

Каждый шаг, отдаляющий меня от этого дома, дается с невероятным трудом. Нога напоминает о себе острой, злой болью. И самое паршивое во всем этом – осознание. Я ведь шагаю на ноге, которую они мне купили. Каждый мой шаг, каждый толчок костылей и даже сами костыли оплачены их деньгами, их липовым фондом. От этого понимания хочется содрать с себя кожу. Кажется, будто я ухожу от них, но все равно они преследуют меня.

48. Полина

Полина

Мы едем в тишине. Смотрю в окно, но фокус расплывается, все кажется нереальным и плоским. Ян крепко держит руль. Сидит напряженно и периодически поглядывает на меня, будто боится, что я открою дверь и выйду на ходу.

В голове гул. Полина. Алина. Кто я?

Полина – это мой дедушка. Это любящие руки, родной запах детства, ароматные блины по утрам и веселые рассказы о моих детских шалостях. Теперь я знаю, что это все ложь. Но это – мое. Что бы там ни было.

Алина – это Высоцкие. Их идеальный мир, их миллионы, их боль, их потерянная девочка. Все чужое. Не мое.

– Я… я останусь Полиной, – говорю я тихо каким-то чужим голосом. – Мое имя Полина.

Ян не задает вопросов. Не спорит. Просто кладет свою ладонь на мое бедро и аккуратно сжимает.

Я смотрю на пролетающие мимо серые многоэтажки. В каждой – своя жизнь. У кого-то она есть. У меня – пока нет.

Ян долго молчит, сосредоточенно глядя на дорогу, а потом я замечаю, как уголок его рта едва заметно дергается вверх. Мы тут вроде хороним мое прошлое, а ему весело.

– Чему ты улыбаешься?

– Думаю, – отзывается он, не отрывая взгляда от лобового стекла. – Мой мозг устроен так, что я не могу не сопоставлять данные. Профдеформация, извини. Я тут только что пересчитал все даты и сопоставил факты.

– И к какому аналитическому выводу ты пришел?

– К очень занимательному, надо сказать, – улыбается еще шире.

Кажется, у меня даже нет сил злиться на его неуместное веселье.

– Если ты Полина – тебе восемнадцать. Но если ты – Алина, и тебя украли четырнадцать лет назад в возрасте трех лет… – Ян бросает на меня быстрый, лукавый взгляд. – То чистая математика говорит, что тебе сейчас всего семнадцать.

Я замираю, глупо моргая. Семнадцать? Сердце уходит куда-то вниз.

– То есть… – я пытаюсь сообразить, но мозги скрипят, сопротивляясь.

– То есть я, оказывается, целовался с несовершеннолетней, – серьезным тоном заявляет Ян, хотя в его глазах проскальзывают знакомые искорки веселья.

Вот же зануда. Абсолютный неисправимый системщик. У меня только что с корнем выдрали всю прошлую жизнь, а он тут над моим возрастом глумится.

Я утыкаюсь лбом в прохладное боковое стекло, пряча глупую улыбку.

– Ты невозможный, Ян, – шепчу я в стекло.

– Я просто законопослушный гражданин, – парирует он, и его пальцы переплетаются с моими, прижимая мою руку к его бедру.

– А еще говорил, что я зануда, – усмехаюсь я, чувствуя, как тепло его ладони медленно успокаивает пульс. – И вообще, неприлично обсуждать возраст девушки.

– Да что же тут неприличного? Тебе ведь не добавили год, а наоборот – скинули. Мечта любой женщины.

– Да уж. У меня оказывается не жизнь, а мечта.

Смотрю на его профиль. Ян опять сосредоточен на дороге.

Он ввалился в мою жизнь как наглый квартиросъемщик, а сейчас сидит рядом и держит за руку, пока мой мир летит к чертям. Понятия не имею, почему мне с ним так повезло.

Я сжимаю браслет на запястье. Тот, что подарил Ян. Кожа уже нагрелась от тела. Если бы он знал, что целует семнадцатилетнюю – подарил бы его? Или сбежал?

Кира открывает дверь с таким видом, будто увидела привидение. Замирает на секунду, изучает мое лицо, Яна, стоящего за спиной. Тяжело выдыхает и сгребает меня в охапку. Прижимает к себе так крепко, что еще чуть-чуть и я затрещу.

Ян терпеливо ждет у порога. Моя рука непроизвольно тянется к его ладони, пальцы сами ищут опору. Он тут же перехватывает мою руку, крепко сжимая.

– Ты как, живая? – Кира ставит передо мной кружку, разглядывая с ног до головы.

Я сажусь на тот же стул, где сидела, когда мы пили чай и строили планы. Здесь все по-старому. А я – нет.

– Мало было похищения. Бонусом у меня сегодня отжали одну букву из имени и целый год из паспорта. Вчера я была совершеннолетней Полиной, а сегодня стала малолетней Алиной. Меня будто урезают по частям, Кира. С такими темпами к концу года от меня вообще ничего не останется.

Кира на мгновение замирает с чайником в руках, а потом фыркает, пытаясь скрыть улыбку.

– Ну, знаешь ли, женщинам свойственно преуменьшать свой возраст. Считай это бесплатным омоложением.

Я вскидываю глаза на нее, потом на Яна, который сидит рядом с абсолютно невозмутимым видом.

– У вас что, с Яном один учитель юмор преподавал?

Здесь, среди знакомых чашек и тарелок, под привычный Кирин сарказм, я наконец-то могу просто дышать.

– Рано шутить. Есть нерешенный вопрос. Как нам помочь Михаилу и его дочке? – спрашиваю я.

Чувство вины перед Михаилом не дает покоя. Он спас меня, рисковал собой. А я… я облажалась с фондом.

Ян глубоко вздыхает, потирая затылок.

– Сумма очень большая, но сделаем все возможное.

– Продам квартиру, – говорю я, опуская голову.

Кира тут же давится чаем.

– За двушку в центре можно выручить неплохую сумму, – продолжаю я, глядя на Киру.

– Нет, Поля. Это не вариант. У тебя же с паспортом теперь непонятно что будет, какую квартиру ты собралась продавать?

Я смотрю на нее, сбитая с толку. Что же тогда делать?

– Я сниму свои сбережения под ноль, – Ян достает телефон. – На остальное откроем сбор. Через мои рабочие контакты раскидаем по крупным фондам, подключим знакомых с аудиторией, раздуем шум в соцсетях. Сейчас только огласка сработает быстро.

– Еще чаю? – Кира гремит чайником, стараясь создать хоть какой-то фон нормальной жизни.

Я киваю, хотя вообще ничего не хочется. Достаю свой чудом уцелевший телефон и кладу его на стол экраном вверх. Ни одного уведомления. Никаких «Поля, прости» или «Алина, вернись».

– Они не звонят, – шепчу я, обращаясь скорее к телефону, чем к присутствующим. – Знаешь, Кира, я думала… Если они искали меня четырнадцать лет, то сейчас должны штурмом брать твой подъезд. А от них – тишина.

Кира садится напротив, отодвигая сахарницу. Ее взгляд становится слишком серьезным, взрослым.

– Поль, а ты подумай, каково им сейчас. Николай и Валентина, скорее всего, сидят в своем опустевшем доме и боятся даже дышать в твою сторону, чтобы не спугнуть окончательно. Они дают тебе пространство. Это не равнодушие, это – уважение и понимание.

– Или они просто поняли, что я – не та идеальная девочка из их воспоминаний, – горько усмехаюсь.

– Перестань, – отрезает Ян. Он сидит на табурете, прислонившись спиной к стене, и уже что-то быстро печатает в телефоне. – Ты для них все. Просто вам нужно время.

Я тру лицо ладонями. Время – это роскошь, которой у нас нет. Особенно у дочки Михаила.

А в голове противно зудит «Они не звонят».