Текст книги "Короткими шагами (СИ)"

Автор книги: Яната Таян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

42. Концерт

Полина

Стемнело. Неподалеку лягушки радуются жизни, а кузнечики уныло пиликают. Природе все равно, у нее свой цикл, пока я заперта в этой душной избушке.

Свет включать не рискую. Сижу в темноте. Старый выключатель свисает на закрученном проводе, до которого страшно дотронуться. Хотя быстрая смерть от удара током на фоне остальных перспектив – не самый худший аварийный выход. Странно, что в этой заброшке вообще есть свет.

Мой природный концерт прерывает Добряк.

– Ты чего в темноте сидишь? – басит он, входя в комнату. – Здесь же есть выключатель.

Щелчок – и все заливает желтым светом. Я жмурюсь и прикрываю глаза ладонью.

Когда открываю, Добряк смотрит на меня. Молчит. Ждет.

Он полностью оправдывает свой титул, периодически отхватывая за это от «коллег».

Отводит меня в туалет, что, к слову, «задачка со звездочкой». Я неловко ковыляю, переставляя больную ногу и стараясь не свалиться в грязь. Добряк вежливо придерживает за локоть и усердно смотрит на верхушки деревьев, изо всех сил изображая джентльмена.

Потом приносит колючий шерстяной плед и пыльную подушку. Даже заставляет поужинать. Именно заставляет, потому что от стресса мой желудок завязался в тугой узел и приходится силой пихать в себя еду. Я лениво ковыряю вилкой макароны в пластиковом контейнере. Добряк шумно вздыхает.

– Почему не ешь? Невкусно?

– Аппетита нет. Спасибо. Меня что, решили откормить напоследок? Как поросенка на убой?

– Не говори глупости, – Добряк нахмуривается. – Уже завтра будешь дома. В своем дворце под крылышком у маменьки с папенькой. Никто тебя не тронет.

– Глупостью было меня похищать.

Я заглядываю в его серо-голубые глаза – в них лишь тяжесть и усталость. Уверена, что-то ужасное заставило его стать соучастником. Может, проигрался в карты, и коллекторы угрожают семье? Или влетел в дорогую тачку и теперь по гроб должен за ремонт? А может его возлюбленную похитили, и он вынужден был пойти на это.

Внутри меня активизируется противный голос. «Полина, заткнись. Ты не детектив, ты заложница в сарае. Какая разница, почему он здесь? Не лезь не в свое дело». Нет. Это уже мое дело!

– Ложись спать. Завтра вечером ты уже будешь дома. Спи спокойно.

– Ага, завтра я буду спать максимально спокойно где-нибудь глубоко под сосной. Это же классика. Я видела лицо со шрамом. Знаю имя одного из вас. Плюс отличительная примета, – киваю на его руку, на которой красуется татуировка в виде змеи, обвивающей запястье и заползающей под черный край рукава.

Добряк тут же нервно дергает край кофты вниз и цокает.

– И что здесь такого? Это не причина тебя закапывать.

– Это для тебя не причина, а вот Серега явно не хочет в тюрьму во второй раз.

– А ты меньше трепись и все будет нормально. Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что с ними все понятно, а ты зачем ввязался?

– Жизнь заставила. Жизнь и несправедливость, – тяжело вздыхает и отводит взгляд.

– Послушай… Возможно, я пожалею, но ты должен знать. – Я крепко сжимаю руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. – Вы облажались. Похитили не ту. Я не дочь Высоцких. Я им никто.

Добряк замирает. Смотрит на меня округлившимися глазами так, будто я только что призналась, что меня клонировали инопланетяне.

– В смысле? Что значит «не дочь»? Нам дали фото… Ты живешь у Высоцких. Ты копия его жены. Это бред!

С трудом сглатываю вязкую слюну.

– Я им чужой человек. Их дочь пропала четырнадцать лет назад. Любой школьник найдет это в поисковике за пять секунд! Вы даже в гугл не заглянули?

Добряк качает головой, отказываясь верить.

– Не может быть. Серый говорил, заказчики – серьезные люди. Ты бредишь.

Он лезет в задний карман и достает старый телефон с разбитым экраном. Блики отражаются в его зрачках. Лицо бледнеет, становится серым. Он листает экран. Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Со злостью запихивает телефон обратно.

– Во дебилы! – выдыхает он. Столько отчаяния в его голосе, что мне на секунду становится жаль его. – Ну какие же дебилы!

– Уходи. Беги отсюда. Ты не должен становиться соучастником. Они избавятся от меня, как только поймут, что я бесполезный груз.

Добряк не отвечает. Начинает метаться по комнате, обхватив голову руками. Ходит из угла в угол, как загнанный зверь, яростно сквозь зубы матерится.

– Тогда почему Высоцкий согласился проиграть этот тендер? – он резко останавливается надо мной, тяжело дышит. – Если ты ему никто, на кой черт он рискует бизнесом?

– Не знаю. Может, тянет время. Или у него свои мотивы. – Я горько усмехаюсь. – Я знаю только, что я не их дочь. И когда твои подельники это поймут… мне конец.

– Я не на это подписывался, – бормочет он, глядя сквозь стену. – Мне просто нужны деньги. Я не хотел этого дерьма.

– Вот и я о том же. Уходи, пока есть шанс.

Он делает шаг и опускается на корточки прямо передо мной. Сквозь прорези балаклавы я вижу только его глаза – в них дрожит свет лампы. От него не разит дешевым табаком и перегаром, как от Сереги. Я улавливаю остатки дорогого парфюма.

– Вместе пойдем, – шепчет он. – Я не оставлю тебя. Ты права, они опасны.

Это не по сценарию. По моим расчетам, он уже должен нестись отсюда как перепуганный лось по кукурузе.

– Я тронута твоим героизмом, – пытаюсь нацепить привычную иронию, чтобы не разрыдаться. В горле сухо, говорить получается только хриплым шепотом. – Но ты кое-что упустил. С костылями я не лучшая компания для побега.

– Справимся, – глухо перебивает он. – Они расслабились, сидят, пьют. Дождемся, когда вырубятся. Я стащу ключи. Все решено. Просто будь готова.

– Ну, раз так – я побежала собирать чемоданы, – киваю в сторону пустых углов.

– Не смешно. Я скоро вернусь. Сиди тихо.

Он встает и бесшумно выскальзывает за дверь. Щелкает замок.

Ко мне возвращается бесплатный концерт. Лягушки орут. Кузнечики пиликают. У них все стабильно. В отличие от меня.

43. Мы сделали это

Полина

Стараюсь сидеть неподвижно. Прислушиваюсь к каждому шороху и дергаюсь от любого стука. Я на пределе.

Главная проблема сейчас – это костыли. Мои верные помощники в режиме побега превращаются в предателей-стукачей.

Оглядываю комнату в поисках «глушителя». Взгляд падает на веревку. Нет, ненадежно. Мои носки? Слишком тонкие. Матрас? Когда тяну за край, из него сыплется труха. Отворачиваюсь, чтобы не дышать этой пылью. Морщась от отвращения, я отдираю две полоски. Пыль летит в нос, и я едва сдерживаю чих. Так сильно прижимаю ладонь к лицу, что перед глазами начинают плясать искры.

Мотаю головой, чтобы избавиться от них, а заодно и от ярких картинок неудачного побега. Я падаю, они догоняют, все кончено. Воображение рисует только провалы.

Обматываю нижнюю часть костылей этой грязной ветошью, закрепляя обрывком веревки. Теперь мой «спецтранспорт» выглядит как копыта больного единорога, зато звук должен стать глуше.

В ноге тупо и ритмично стучит от нарастающей боли. Мне сейчас маленький килограммчик обезбола был бы в самый раз.

За стеной басистый голос что-то бубнит. Не могу разобрать чей. Потом все смеются. Стук по столу, грохот падающей бутылки. Снова хохот. Похоже, нужная кондиция уже близка.

А что, если Добряк передумает и сбежит без меня?

Прислушиваюсь внимательнее. Если сейчас заведется мотор – мне конец.

Матрас резко становится таким неудобным, а пошевелиться боюсь. Дышать тоже страшно. Я считаю удары сердца. Сто двенадцать в минуту. Или сто двадцать – я сбилась.

Если они узнают, что я не дочь Высоцких, меня даже закапывать не станут. Просто выкинут в лесу, и никто не найдет.

– Давай, Добряк, – подгоняю я его мысленно. – Стащи наконец эти дурацкие ключи. Я в тебя верю.

Это же надо было мне вляпаться в такую передрягу! Как ты там, Полиночка, говорила? «Нас это огорчит, но не испугает», – вспоминаю я свой недавний оптимизм. Сейчас он кажется мне самоуверенностью идиотки. От дрожи начинают стучать зубы. Руки тоже не могут найти себе покоя, пока не натыкаются на браслет. Ян. Всего-то две буквы, а по телу разливается такое непривычное, мягкое тепло. Губы сами ползут вверх. Теперь у меня есть собственный обогреватель.

Дверная ручка медленно, почти беззвучно, поворачивается. Я вцепляюсь в свой модифицированный костыль, готовая либо бежать, либо отбиваться им до последнего.

В щели появляется лицо Добряка. Без балаклавы он выглядит почти обычным. Усталым, но обычным. Моложе, чем мне показалось. Лет тридцати, наверное. Если встретила его на улице, подумала бы, что даже симпатичный. Только бледный. Губы сжаты в узкую линию, а в руке тускло поблескивает связка ключей.

– Пора, – одними губами произносит.

Я встаю, опираясь на костыли. Черные мошки мельтешат перед глазами, а доски с пола куда-то уплывают. С трудом удерживаю равновесие. От грохота пульса закладывает уши. И это мы еще никуда не бежим.

Тихо выходим в коридор. Кислый запах перегара и дешевых сигарет бьет в нос. На кухне, уронив голову на кучу шелухи от семечек, храпит Ждун-Серега. Шрама не видно, видимо, оказался покрепче и смог добраться до спального места.

Шаг. Еще один. Костыли касаются пола мягко, почти бесшумно. Добряк на подстраховке. Боль в ноге разрастается с каждым шагом, но я не останавливаюсь.

На полу в коридоре валяется пустая бутылка, а рядом растеклась прозрачная лужа. Перешагиваю, Добряк хватает меня за руку, чтобы я не поскользнулась.

Серега всхрапывает громче.

Я застываю.

Он переворачивается на другой бок и бормочет что-то во сне.

Мы быстро выходим на крыльцо. Ночной воздух оказывается невероятно вкусным, холодным и пропитанным запахом свободы и сырой травы.

К счастью, наша «карета» стоит неподалеку.

И вот я уже забираюсь на пассажирское сиденье. Еле усевшись, цепляюсь костылем за дверь.

– Тише ты, – шипит Добряк, аккуратно запихивая в салон костыли и прикрывая дверь.

Двигатель чихает.

Не дышу.

Заведись! Пожалуйста! Иначе все пропало.

Машина прокашливается и дергается вперед. Тихо, на малых оборотах, начинаем скатываться по заросшей тропинке прочь от этого душного «дворца».

Мы отъезжаем на выключенных фарах. Ползем со скоростью больной черепахи. Оборачиваюсь. Кажется, вот-вот на дорогу вывалится разъяренный Шрам, но все тихо. Только ветки кустов царапают борта машины, издавая звук, от которого сводит зубы.

В легких наконец появился воздух. Кажется, я не дышала, пока машина заводилась.

Добряк молчит. Я смотрю на его профиль в темноте. Он не оборачивается, но я вижу, как напряжены его скулы и поджаты плечи.

– Мы сделали это, – говорит он тихо.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Мы сбежали. А дальше что?

Но дышать стало полегче.

44. Коллеги по несчастью

Полина

Когда заброшенная деревня окончательно растворяется в зеркале заднего вида, Добряк наконец включает фары и жмет на газ.

– Ну все, – выдыхает, но пальцы крепко сжимают руль. – Кажется, пронесло. Пока что.

Долго пытаюсь устроить свою многострадальную ногу поудобнее. Хотя такого положения, судя по всему, не существует.

– Какой план? – боюсь ответа, но не могу не спросить.

Добряк бросает на меня короткий взгляд. В тусклом свете приборной панели он выглядит не как похититель, а как обычный мужчина. Только сейчас я более-менее могу рассмотреть его лицо. Оно мне кажется очень знакомым. Мы раньше точно где-то пересекались.

– Поедем проселками. Если сунемся на трассу – нас по камерам за пять минут вычислят. Серега не дурак, он как протрезвеет, сразу поймет, что я его кинул. Да и за тачку он любого из-под земли достанет.

– Значит, мы в угоне, – констатирую я. – Потрясающе. Видимо, моей хромой ноги было мало, и Вселенная решила, что для полного счастья мне еще не хватает судимости.

Добряк цокает, закатывая глаза как подросток.

– Послушай, тебя ведь как-то зовут? – интересуюсь я, потому что навязчивая мысль, что мы раньше виделись, не дает покоя.

Он молчит, вглядываясь в разбитую дорогу.

– Михаил, – наконец-то говорит он. – Можешь звать Миша.

– Ты тогда кто такая, если не дочка Высоцких?

– Я? – смеюсь горько, сухо.

Пытаюсь собрать в кучу разлетающиеся мысли. Почему-то трудно ответить на этот вопрос без иронии.

– Я сама не знаю кто такая. По документам – Полина.

– А не по документам?

Его пальцы уже спокойно и уверенно лежат на руле.

– Я пока сама не разобралась с загадками в своей биографии. Лучше расскажи зачем в похищение влез? Я же вижу, это не твое.

Он съеживается, плечи вжимаются в сиденье. Я попала в самую болевую точку.

– Настя. Ей семь. Моя дочь. У нее… в общем, колено. Опухоль была, вырезали, теперь нужно протезирование и долгая реабилитация. Врач сказал в Германии делают такие операции. Потом нога растет вместе с ребенком. Но ценник такой, что я не рассчитаюсь даже если все свои органы вместе с душой продам. У нее кроме меня никого нет. Жена умерла еще в роддоме, даже дочь в руках не подержала.

Какая знакомая ситуация.

В машине резко становится холодно, и кожа покрывается острыми мурашками. Я лишь крепче сжимаю зубы.

Смотрю на свою ногу, затем на «модифицированные костыли», одиноко припаркованные между дверью и сиденьем. Мы с Настей теперь вроде как коллеги по несчастью. Заочно очень сочувствую бедной девочке. Столько всего предстоит пережить и это если получится найти деньги.

А я-то отлично знаю, как это – когда нет денег на операцию.

– Всеми возможными и невозможными способами в рамках закона собрал треть суммы, – глухо продолжает Михаил. – Когда твой ребенок может остаться инвалидом, моральные принципы резко уходят на второй план. Серега обещал хорошую долю. Сказал, что Высоцкий образцовый семьянин, за дочь все условия выполнит. А ты… он сказал, ты избалованная кукла, тебе полезно будет посидеть без удобств пару дней.

– Ну, как видишь, кукла оказалась с сюрпризом, да еще и бракованная, – я усмехаюсь, хотя руки леденеют. – Миша, а куда мы едем?

– Не знаю. Можем в старый охотничий домик. Там связи нет, дорог почти нет, зато есть погреб и запас консервов. Переждем пока я не придумаю, как тебя вернуть, чтобы меня не посадили, а тебя не прихлопнули по дороге.

Машину подкидывает на очередной кочке, и я вскрикиваю от резкой боли в ноге.

– Эй, полегче! – шиплю я, хватаясь за ручку. – Мои алюминиевые ноги сейчас сбежат.

– Дорога плохая, надо потерпеть, – в его голосе звучит странная, почти отцовская забота.

– Надо сообщить Высоцким, что я порядке. У них же тендер. Может поедем в полицию?

– Ага, и меня сразу повяжут за похищение, а дочь окажется в детском доме. «Отличный план», Полина!

– Давай я на поезде поеду к Высоцким. Валентина договорится чтобы Власов проконсультировал Настю, он светило ортопедии. Может есть варианты подешевле.

– Мы уже были у него. Это он рассказал о Германии.

И тут я вспоминаю девочку с костылями в очереди на консультацию, я еще ей место уступала. Кто бы знал, что мужчина, который ее привел, похитит меня и я стану угонщицей тачки. Какая выдумщица, однако, моя жизнь. С такой не заскучаешь.

– Власов за счет благотворительного фонда сделал мне дорогостоящую операцию. Может и Насте через фонд получится. Высоцкие очень влиятельные, они тоже поспособствуют.

– Как только ты обо мне расскажешь – я попрощаюсь со свободой. Я не могу так рисковать.

– То есть я теперь твоя заложница? – от этой мысли перехватывает дыхание и все внутри протестует. Не могу в это поверить. Неужели я в нем так ошиблась?

– Ты нормальная? Очевидно, что преступный мир не для меня.

Выдыхаю, а Михаил смотрит на меня обиженно. Ну а что, кто знает, что у него там в голове.

– А где сейчас Настя?

– Соседка на пенсии, часто помогает, присматривает. Настя у нее.

– Тебе надо за Настей. А мне к Высоцким. Они помогут, обещаю. По-другому не получится. Я семь лет сирота и калека. Знаю, что такое детский дом. Сделаю все, чтобы помочь Насте. Обещаю.

Тишина затягивается. Верю, что Михаил сдастся. Потому, что это единственно правильный вариант.

– Как ты расскажешь Высоцким о Насте?

– Скажу, что подобрал меня на трассе, когда я убегала. Спросил про ногу и рассказал о дочери. Ты спас меня, и я пообещала помочь.

Знаю, ему трудно. Но прозвище я ему правильное подобрала. Сердце у Михаила доброе и в охотничий домик он меня не повезет. Но резкая боль в руке отвлекает от мыслей. Оказывается, карабин браслета глубоко впился мне в пальцы. Уже долго его сжимаю. Ладони вспотели.

– Ладно. Все равно выбора нет. Тогда везу тебя на ближайшую станцию. Там возьмешь у кого-нибудь телефон, позвонишь надежному человеку. Пусть тебя встретят.

– Пришлешь мне на адрес Высоцких все выписки, исследования, все что есть по заболеванию Насти. И как с тобой связаться укажешь, – в его глазах испуг и отчаяние. Я крепко сжимаю его руку. – Миша, я сделаю все, чтобы вам помочь. Честное слово. Ты мне веришь?

Его кадык резко дергается, будто он с усилием продавливает невидимую преграду.

Он замирает. Смотрит вверх.

– Ладно. Верю.

Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Только сейчас плечи расслабляются. Начинаю продумывать план действий, но в голове переключаются лица: Ян, Кира, плачущая Валентина, дед со старого фото, Шрам с его жуткой гримасой… И где-то за всем этим – тяжелый гул колес нашего микроавтобуса.

Кажется, мы выезжаем на белую полосу. Жизнь снова поменяла свои узоры.

45. Золушка

Полина

На вокзале меня забирает Николай с тремя огромными амбалами, лица которых теряются где-то в темноте. Встречает он, честно говоря, очень странно. Обычно сдержанный и скупой на эмоции Николай обнимает так крепко, будто выдавливает последнюю каплю из тюбика с зубной пастой. А от его взгляда вообще хочется спрятаться за костыли. Смотрит с каким-то непонятным блеском. Мне только и остается, что хлопать ресницами и переваривать происходящее.

Едем молча, а он всю дорогу улыбается. Может, я в параллельный мир попала и здесь другая версия Николая? Или это он так рад, что тендер не придется проигрывать? Одни вопросы, но думать сейчас особенно тяжело, мне точно не до этого.

В окне мелькают деревья, фонари. Неужели не надо оглядываться и бояться, что нас догонят похитители? Еще недавно я смотрела на дорогу из машины, когда меня везли в ту избушку. Тогда я думала, что это конец. А сейчас – не знаю, что думать.

Я подпрыгиваю, когда у одного из громил на пол вываливается телефон. Всю дорогу в поезде я шарахалась от каждого стука. И теперь я вроде под охраной, но телу не объяснишь, что оно в безопасности.

Въезжаем в поселок. Утром мы прогуливались здесь с Валентиной, а кажется, прошла целая вечность. Или вообще приснилось. В заточении время текло наперекосяк. Час тянулся, как целый день.

Три часа ночи, а возле дома Высоцких припарковано машин десять, среди них несколько с мигалками. Люди ходят, суетятся. Сам дом, как новогодняя елка. Свет горит практически во всех окнах. В саду, на каждом столбе, на каждой клумбе – везде что-то светится.

Встречают как Золушку на балу. Все внимание приковано к одной хромой персоне. Только вот фея-крестная меня не посетила. Я вся помятая, пыльная, с костылями, которые впиваются в подмышки. Растрепанная, словно меня выплюнул торнадо.

Валентина бросается меня обнимать, вытирая слезы.

В толпе незнакомых лиц я нахожу Яна и Киру.

Обычно спокойные, такие все понимающие глаза Яна сейчас влажно блестят. Воздух становится вязким, а костыли в руках неподъемными. На секунду я забываю обо всем этом столпотворении. Никаких «сладких» приветствий. Просто взгляд, который направлен прямо в сердце, заставляя его сокращаться с бешеной скоростью. Мне кажется, все собравшиеся застыли и слушают, как оно стучит.

Ян стоит неподвижно. Руки сжаты в кулаки, как будто он боится, что если разожмет, то потеряет контроль. Он не делает шага ко мне. Но я знаю, он ждал. Он боялся, что я не вернусь. Его молчание кричит о многом.

Кира несется, обгоняя Валентину, и я чувствую, как ее тонкие руки сжимают меня так сильно, что вот-вот развалюсь. Она плачет. Ее слезы такие настоящие, такие искренние, что я вдруг чувствую себя настоящей Полиной. Хотя бы для Киры.

Мы так давно не виделись. Я тоже крепко обнимаю ее. Маленькую, худенькую и такую родную.

Меня ведут в дом. Знакомый, теплый запах бьет в лицо. Я на секунду закрываю глаза. Пытаюсь улыбнуться, кивнуть, изобразить хоть что-то, кроме ступора, но выходит коряво. Идти тяжело. Костыли сейчас кажутся диким атавизмом. Каждый шаг отзывается болью в ноге, в сердце, в затылке, да везде, но надо идти.

Внутри дома еще светлее, и людей там не меньше. Незнакомые лица смотрят на меня, переглядываются, шепчутся. Словно я снова в детдоме, и все решают, что со мной делать.

Месси лениво поднимает голову, его глаза округляются, и вот он уже пытается запрыгнуть на меня, даже о мячике своем забыл.

Плюхаюсь на диван. Кира прижимается рядом, Ян встает за спиной. Его рука ложится на мое плечо, и вот это тепло… это именно то, что мне было нужно.

Валентина суетится, приносит плед, чай, фрукты. Николай становится привычным, сдержанным. Но его глаза… я отвожу взгляд.

Месси улегся рядом и поскуливает с моей ногой на пару.

Надо все рассказать. Про Михаила, Настю и про то, что я вообще не Полина. Он сейчас, наверное, сидит в своей машине и ждет. Или уже у соседки, смотрит, как Настя спит. Я должна сказать ему, что добралась. Что я помогу. Потому что Настя – это я семь лет назад. И я знаю, как это – когда никто не помогает.

Мне нужна минутка. Я им всем все расскажу. Только немного просто посижу.

Но голова тяжелеет, глаза слипаются. Запах травяного чая, свежих фруктов, цветочных духов смешивается с ароматом Яна… Только бы это не было сном! Неужели все позади?

Последнее, что я слышу, это голос Киры:

– Она устала… Дайте ей отдохнуть.

Я проваливаюсь в пустоту.

Впервые за долгое время.

Просто темнота. И покой.