Текст книги "Короткими шагами (СИ)"

Автор книги: Яната Таян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

38. Что за движуха?

Полина

– Полюшка, а давай немного прогуляемся? Артемий Романович рекомендовал, – Валентина улыбается, подходит близко, опираясь на свою элегантную трость. – Сказал давать небольшую нагрузку, нам обеим будет полезно. Пройдемся по поселку?

Поселок со всех сторон окружен густым сосновым лесом. Сосны, воздух, тишина. Прогулке я любой рада, только бы на свежий воздух вырваться.

– Отличная идея! Прямо то, что мне сейчас нужно, – я на радостях ее приобнимаю. Мысль о воле сбила мои настройки. Думаю уже как Ян. Это, оказывается, заразно.

И вот мы, в спортивных костюмах и кроссовках, ковыляем по дороге. Наверное, со стороны это выглядит потешно: я со своими верными алюминиевыми костылями хромаю на левую ногу, Валентина, постукивая тростью, – на правую. Две раненые пташки.

Валентина пытается придержать под руку, боится, что я споткнусь. Хотя сама тоже прихрамывает. Мы обе стараемся казаться самостоятельными, но когда Николай узнает, что пошли без него – достанется обеим.

Но мы все же не совсем отчаянные. Это наша первая прогулка, поэтому за нами сзади плетется двухметровый охранник. Сам навязался на случай, если кто-то из нас сойдет с дистанции. Сбоку от него важно шагает Месси, конечно же, с мячом в зубах.

Две раненые пташки, огромный орел и верный пес-мяченосец. Зрелище то еще!

Останавливаемся немного передохнуть. Я поудобнее перехватываю рукоятку костыля, вглядываясь в просветы между соснами.

– Поля, а давай завтра съездим по магазинам? – говорит Валентина. – Или могу договориться, чтобы новые коллекции привезли на примерку прямо домой… Но, по правде говоря, так хочется уже выйти в люди.

– Валентина, я как раз хотела с вами поговорить. Вы должны меня понять… Я решила переехать к Кире.

– Что? – она замирает, сильнее давит на ручку трости. – Как переехать? Тебе что, у нас плохо?

– Нет, что вы! Спасибо вам огромное за все. Просто Кира предложила инъекционную терапию для укрепления мышц и…

– Я договорюсь с любой медсестрой, Полина, никаких проблем! – перебивает меня.

– Нет, не нужно. Просто… слишком много перемен. Мне пока некомфортно. Хочу в привычную среду. Я часто гостила у Киры, там мне все знакомо. Спасибо вам за все, что вы сделали.

– Как неожиданно, – говорит тихо, и плечи опускаются. Она буквально сдувается, будто ее прокололи.

– Ну вы чего? Я буду к вам приезжать, а вы ко мне, если захотите.

Слез нет, но плечи Валентины начинают содрогаться. Обнимаю ее крепко-крепко. В горле разрастается колючий ком. Я утыкаюсь носом ей в плечо. Ее рука гладит меня по спине. Теплый цветочный запах гладит изнутри.

– А я уж подумала, – говорит она, – что ты останешься.

Голос мокрый. Я не поднимаю головы.

– Я не могу. Простите.

Она гладит меня по голове. Я чувствую, как ее пальцы дрожат.

Мы стоим так, замерли, и только ветер шумит в соснах.

Внезапно в нос бьет совсем чужой запах. Резкий, едкий, как от старой куртки нашего детдомовского дворника – смесь табака и немытого тела. Я поднимаю голову. Белый микроавтобус стоит в двух метрах. Дверь распахнута.

Я даже не слышала, как он подъехал.

Двое в черных балаклавах выпрыгивают из буса и хватают меня под руки. Один высоченный, второй низкий.

Низкий быстро, профессионально, шлепает меня по карманам спортивных штанов. Находит телефон. Я хочу выхватить, но он уже отбрасывает его в сторону. Телефон летит на асфальт.

– Пустите! – кричу я. Голос срывается.

Я успеваю вцепиться в дверцу – пальцы немеют от напряжения. Низкий отдирает их. По одному. Цепляется ноготь. Не ломается, но отдает жгучей болью.

Мои костыли с грохотом падают на асфальт. Меня закидывают в салон. Следом за мной летят мои алюминиевые спутники.

Высокий четким ударом избавляется от охранника. Дверь захлопывается прямо перед Валентиной.

Это что еще за движуха?

Не помню, чтобы я жаловалась на скучную жизнь.

В бусе темно. От смеси солярки, табака и едкого пота желудок сокращается. Сглатываю горечь. Дышу через рот.

Едем долго. Веки предательски тяжелеют. Сопротивляться нет сил – выключаюсь.

Снится дедушка, тот выбритый с фото. Он берет меня на руки и куда-то уносит. Вокруг кроме нас никого и ничего нет. Глубочайшая серая пустота. Потом я в этой пустоте оказываюсь совсем одна. Мне жутко холодно и страшно. Пытаюсь кричать, но не получается выдавить ни звука. Пробую снова и снова. Я как будто онемела. Меня начинает трясти.

Просыпаюсь от того, что низкий тормошит меня. Чувствую каждый его палец на своих плечах.

– Просыпаемся, ваше высочество. Прибыли, – зло хрипит мне в лицо.

Назову его Злюка.

Хватает меня за руку и пытается тащить из машины.

– Не тяните меня. Я после операции. Нога болит. Я сама? Только костыли отдайте, они там, в ногах застряли.

– Тоже мне, прынцэсса, – бурчит он.

Второй похититель значительно выше первого. Он такого роста, как Ян, может даже выше. Подходит ко мне, протягивает руку. От него приятно пахнет – душ явно сегодня принимал. Нарекаю второго похитителя Добряк. А что, Злюка же сказал, что я принцесса, значит мне по статусу положено нарекать.

– Давай я помогу, – говорит спокойно.

Аккуратно подает мои костыли, придерживая за локоть, пока я пытаюсь поудобнее на них опереться. С нареченным именем, значит, не ошиблась, точно Добряк.

– Давай быстрее, некогда с ней нянчиться, – рычит Злюка на Добряка.

Ну, тут все по сценарию, Злюке и положено рычать.

– Вы там скоро? – высовывает голову водитель. Весь в черном, с густыми черными бровями и темными, тяжелыми глазами. Рядом с ним втиснут большой кулек почти доверху заполненный шелухой от семечек.

– Подожди, – просит Добряк и помогает мне окончательно покинуть «карету».

Точно! Третий будет Ждун.

Меня почему-то не пугает вся эта ситуация. Она настолько абсурдная, что становится смешно. Вот они сейчас кого похитили? Я сама не знаю кто такая. Может, они мне расскажут?

Хотя, скорее всего, после шока от Лжеполины, моя психика тупо не вывозит.

Злюка пялится так, будто у меня на лбу только что выскочил рог.

– Слышь, мы точно ту взяли? Ее похитили, а она стоит, лыбу давит. Блаженная, ей-богу. У нее с кукухой может беда? – Злюка с округлившимися глазами обращается к Добряку.

– Да нормально все с ней. Защитная реакция такая, – говорит Добряк и направляет куда двигаться.

Идем молча.

Нога болезненно пульсирует, темнеет перед глазами. Это напоминает о реальности происходящего. Из последних сил стараюсь не выключиться.

Передо мной заброшенный домик на краю вымирающей деревушки. Большинство окон разбиты, а входная дверь висит на одной петле, пошатываясь от ветра. Рядом гниют останки каких-то хозпостроек. Деревянный забор улегся на траву и теперь стелется как давно забытая ковровая дорожка. Ну чем не дворец⁈

Добряк практически заносит меня внутрь, придерживая за локоть, пока я пытаюсь не запутаться костылем в обломках забора. Идем в самую дальнюю комнату. Тут даже окна целые, хоть и покрыты толстым слоем пыли. Из обстановки – старая железная кровать с матрасом цвета свежего асфальта. Даже не буду пытаться представить сколько несчастных бывало на нем до меня.

Из мебели еще имеется покосившийся, но вроде устойчивый стул. Возле него на полу кольцами валяется толстая веревка. Осматриваю комнату – хозяйственного мыла не вижу. Некомплект.

Злюка подходит к двери и нечленораздельно ворчит. Добряк напоследок бросает на меня странный, почти виноватый взгляд и исчезает за дверью.

Слышу, как они ругаются, но слов не разобрать.

Я остаюсь одна. Прислоняю костыли к облезлой стене и медленно, стараясь не тревожить ногу, опускаюсь на край этого сомнительного матраса. Сетка жалобно стонет под моим весом.

В груди разрастается холодный груз. Озноб пронизывает до костей.

Я закрываю глаза. За дверью – шаги. Тяжелые, медленные. Останавливаются. Кто-то дышит. Слышно даже сквозь дерево.

Замираю. Смотрю на дверь.

Только нога бешено пульсирует, как и сердце.

Жду.

39. Засветились

Полина

Смотрю на дверь.

Ручка со скрипом медленно поворачивается. Не резко, будто решает, стоит ли входить.

Дверь открывается.

В проеме – он. Третий в балаклаве. Тяжелые брови. Водитель. Тот, кто все время молчал. Ждун.

Смотрит на меня, потом в сторону, за спину.

Молчит.

Секунда. Две.

Просто стоит в дверях, его тень падает прямо на меня.

Шелуха от семечек прилипла к его куртке. Он не стряхнул – ему все равно.

– Ну что, прынцэсса, – сипит негромко. – Поговорим?

В ответ у меня получается лишь кивнуть головой. Горло дерет, слова не лезут.

Зажимаю руки под бедрами, чтобы унять дурацкую дрожь. Пальцы ледяные. Матрас подо мной пружинит, через тонкие спортивные штаны чувствую выпирающие пружины. Я помню, как одевалась сегодня утром. Словно это утро не про меня.

– На два слова, – проходит в комнату, дверь не закрывает. – Молодец, что не воешь. Девка не дура.

Я открываю рот, чтобы сказать, но он перебивает:

– Я говорю – ты немая, – голос становится жестче. – Если папик твой сделает все, как надо, завтра будешь дома. А он же любит свою девочку, поэтому сиди тихо и жди.

Подходит ближе. От него разит табаком и кислым потом – так пахнут те, кто не моется неделями. Протягивает руку и гладит меня по голове. Рука сухая в трещинах и мозолях. Волосы цепляются. Меня пробивает дрожь, от затылка до пяток. Он замечает. Ухмыляется – я вижу по тому, как под балаклавой дергается уголок рта.

– Но я не… – выдавливаю я.

– Тссс! – он прижимает палец к губам. – Немая, забыла?

Разворачивается и выходит. Не оборачиваясь. Дверь за ним закрывается не до конца, остается щель. Слышу, как его тяжелые шаги удаляются по коридору.

Трясу онемевшими руками. Воздух спертый, тяжелый, да еще этот кислый табак. Я встаю, подхожу к окну – рама старая, деревянная, краска почти вся облупилась. Дергаю за ручку – не открывается. Снаружи тоже заколочено. Не открыть.

Ситуация стала только хуже.

«Если папик сделает все как надо…» Папик – кто? Похитители думают, что я дочь Высоцких? Но с чего они взяли? Может, они увидели, как мы обнимаемся, и решили, что я – их потерянная наследница. Глупо. Хотя, похитители явно не блещут умом.

За дверью начинается возня. Кто-то кого-то перебивает, кто-то орет. Громкие голоса долго спорят, не стесняясь грубых выражений. Понимаю только, что меня приняли за дочку Высоцких. Как это возможно? В интернете полно информации, что она пропала.

Это очень плохо. Когда они узнают, что я Высоцким никто – меня в лучшем случае выкинут в ближайший лес.

Бежать не вариант. Далеко я со своими костылями не уковыляю.

Ян…

Скорее всего, мы больше не увидимся.

Он, наверное, уже ищет. Или злится? Я хочу, чтобы он нашел меня.

Провожу пальцами по запястью. Браслет на месте. Немного сполз, но не слетел. Я почти не снимаю его. Кожа браслета уже как моя – теплая и привычная. Не просто украшение. Он обещание. «Чтобы было, во что вцепиться на перевязках». А теперь – во что вцепиться, когда выхода нет? Сжимаю – и тревога чуть отступает. Слышу его голос: «Ты справишься, Полина. Ты встанешь».

Я здесь. А он там. И, наверное, мы больше не увидимся.

И только сейчас внутри все обрывается. Это не просто тревога – это тот, настоящий, вязкий страх.

Я спускаю ногу на пол. Старая доска прогибается и стоящие у стены костыли с грохотом летят вниз.

Дверь распахивается мгновенно. Злюка врывается в комнату, но тут же вылетает обратно, осознав, что «засветил» лицо.

А лицо у него, надо сказать, страшно запоминающееся. Я узнаю его из тысячи. Глубокий, рваный шрам на всю щеку изуродовал лицо, придав ему специфическую гримасу. Такое невозможно забыть.

За дверью обстановка накаляется еще больше.

Злюку я, пожалуй, переименую в Шрам. Ему больше подходит.

– Дебил! Накой к ней без маски сунулся? Рожу засветил, – судя по голосу, причитает Ждун. – Ты ей смертный подписал, идиот.

– Не запомнила она, темно же, – запинаясь оправдывается Злюка. Я подумал смыться хочет.

– У нее нога сломана, ты, идиот!

– Не сломана – она на костылях!

– Я второй раз не сяду! – зло шипит Ждун.

Он, судя по всему, здесь главный.

– Успокойтесь! Никто никуда не сядет, – пытается ослабить накал Добряк. – Мы дождемся результатов тендера, получим бабки и свалим. Скинем Высоцким геолокацию и разойдемся. Все, как договаривались.

– Еще мы договаривались рожи не светить, да придурок?

– Аййй, Серый, у меня там ребро и так сломано, – стонет Шрам.

Серега значит… Ну-ну. Хотя вряд ли мне пригодится эта информация.

– Заткнись, конченый, совсем башка отбита? – Ждун явно на грани.

Шаги и голоса удаляются, а потом становится оглушающе тихо.

Какой-то абсурд.

Если Шрам и Серега-Ждун уже давно переступили черту, то Добряк… он еще борется. В его глазах есть что-то человеческое. То ли совесть, то ли остатки жалости.

Скоро похитители узнают, что я не дочь Высоцких. Держать меня не будет смысла, а отпустить не смогут, потому что я могу их опознать.

Со мной все ясно, финал предсказуем. А вот с Добряком не все потеряно. Он еще может сделать выбор.

Я разжимаю и сжимаю пальцы.

Ну что, Полиночка, нашла себе новую жертву для «причинения добра»?

Но лучше я займу свою голову спасением Добряка, чем буду пытаться угадать, каким именно способом от меня захотят избавиться.

40. Правда

Валентина

Опять теряю ребенка.

Холод обдает с головы до ног, выдавливает воздух. Дежавю. Но в этот раз хуже – ее вырвали из рук. Вырвали заодно мое сердце. Такое не переживают дважды. Но надо жить и вернуть мою девочку любой ценой. Теперь знаю – это Алина. Без тестов, без доказательств. Если кто-то скажет иначе – разорву. Глаза превратились в пустыни, сейчас слезы – непозволительная роскошь.

В доме людно как никогда. Николай подключил все свои связи, и гостиная превратилась в штаб-квартиру.

Месси давно перестал встречать приходящих лаем. Теперь он провожает их тяжелым взглядом, развалившись на своей лежанке.

Руководит всеми наш давний друг полковник Леонов. Он что-то обсуждает с Кирой и Яном, активно размахивая руками. Николай чуть в стороне разговаривает по телефону. Ловлю взгляд Киры и с надеждой задаю немой вопрос. Качает головой.

Нет.

А мне так сейчас нужны хорошие новости!

Похитители требуют, чтобы Коля проиграл тендер. Знали, что у него есть дочь. Не знали, что она пропала. Непрофессионалы – это страшно. Они действуют спонтанно. Если Коля упустит этот тендер – компания рухнет. Но он выберет Полину. Конечно выберет.

Я ухожу в детскую. Здесь в ноутбуке пересматриваю записи с камер наблюдения того дня, когда Поля впервые пришла к нам в дом. Камеры развешены по всему дому. Два года назад в нашу машину стреляли и присылали угрозы. Коля распорядился установить камеры по дому. Чаще всего я находилась в детской Алины, где чувствовала себя спокойнее. Поэтому камера здесь тоже есть.

По кругу пересматриваю записи с моей девочкой. Так мне кажется, будто она рядом и с ней все в порядке. Знаю, что это самообман, но благодаря этому время хоть чем-то заполнено и я не схожу с ума от ожидания и неизвестности.

Я выучила каждое ее движение, каждое действие. И теперь могу доказать, что Полина – это Алина. Не просто потому, что так мне подсказывает материнское сердце. Этому есть реальное подтверждение.

Когда Месси разбросал игрушки, Полина расставила их по местам. Даже я не заметила перемен. Она не могла знать, где что лежало – если только не помнила это с детства. А уборная на первом этаже. Полина знала где она, хотя гости вечно путали двери. Из тысячи книг она выбрала именно «Рапунцель» – ту, что я всегда читала ей перед сном. Пророческая оказалась сказка.

Я закрываю глаза, и картинка возникает сама собой. Полина в машине, между двумя мужчинами. Представляю, как у нее сейчас болит нога. Она же почти не ходит без костылей, а эти двое тащили ее в машину. Не плачет – она слишком гордая для этого. Сжимает браслет на запястье и молчит. Она всегда сжимает этот браслет когда нервничает. Я знаю. А они рядом, смотрят на нее, может, даже трогают. Я не знаю, что они делают. Не хочу знать. Но голова рисует.

Открываю глаза.

«Полина! Поля!» – шепчу пересохшим горлом. Пытаюсь встать, но ноги не слушаются, колено затекло и ноет. Я хватаюсь за трость, сбивая ее. Она с грохотом падает на пол. Шум кажется оглушительным.

Не проходит и мгновения – Николай, взбежав по лестнице, уже в комнате.

– Валя! Что случилось? – встревоженно осматривает меня.

– Полина! – выдыхаю я, и слова сами собой складываются в фразу, которую раньше я боялась произнести:

– Полина – это она! Она наша…

– Я знаю! – обнимает и прижимается лицом к шее, как ребенок.

– Как? – я отстраняюсь, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Ты же не верил?

Он берет мои руки в свои, целует и виновато смотрит.

– Прости, дорогая. Я хотел верить, но ты же знаешь, сколько раз мы обманывались.

– Что изменилось? Почему ты теперь поверил?

Он сжимает мои ладони.

– Брат Яна просмотрел записи с вокзальной камеры наблюдения – той самой, что смотрит на перрон. На станции орудовали карманники, поэтому в архиве много записей. Через две недели после пропажи… – он набирает воздух как перед прыжком в бездну. – Алину привела на вокзал девочка-цыганка. Она чистила карманы и заставляла нашу малышку. Алина не хотела и плакала. Потом появился этот Морозов, дед Полины. Взял на руки нашу дочь и ушел, – Николай говорит, запинаясь, и опускает голову.

– Он выдал нашу Алину за свою пропавшую внучку Полину, – голос Николая ломается. – Не знаю, какой дьявол в него вселился, но он это сделал. Я видел фото его настоящей внучки. Там была темненькая девочка, совсем на Алину не похожа. Морозов украл нашу малышку и сбежал в деревню… Валя. Он ее украл!

Слова накрывают волной, я захлебываюсь. Воздуха в груди не хватает. Я сжимаю кулаки и чувствую, как под кожей пульсирует кровь.

– Я… я чувствовала, Коля, – шепчу, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются. – Я чувствовала это с первой минуты. Просто знала – и все. Такое не объяснить.

Николай притягивает меня к себе. Его плечи сотрясаются. Мое плечо становится мокрым. Второй раз в жизни он плачет при мне. Это страшнее любого крика. Его руки дрожат, когда он гладит меня по волосам.

– Ты знала, – он дышит через раз, будто слова застревают где-то в груди. – А я… я не понял. Прости меня, Валя. Прости, что не поверил раньше.

Мы сидим. Молчим.

За окном ветер шумит в соснах. Или это в моей голове.

Боль никуда не ушла. Но теперь у нас есть правда.

41. Моя Полинка

Флэшбэк. 14 лет назад

Морозов Геннадий

Всегда думал, что я стойкий человек и нет вопроса, который мне не под силу решить. Хм… Как же я ошибался!

На моих глазах увядает любимая жена. Она уходит из собственного тела, оставляя его пустым. С каждым днем Ирины в нем все меньше. А я стою и смотрю. Это невозможно вынести.

Еще полгода назад она блистала, сопровождая меня на бизнес-встречах и благотворительных вечерах. Я гордо стоял рядом и был по-настоящему счастлив. Теперь от счастья ничего не осталось.

Ирина днями сидит у окна, уставившись пустыми глазами куда-то вдаль. В ней медленно дотлевает жизнь. Я перепробовал все, буквально все, чтобы зажечь в ней хотя бы искру. Но напрасно. Она гаснет и с каждым днем ее здесь все меньше. Ирина придумала себе другой мир и отказывается принимать реальность такой, какая она есть.

А реальность бьет по самому больному.

Светка наша залетела, мы так и не узнали от кого. Давно потеряли над ней контроль. Росла на всем готовом, каждое желание выполнялось по щелчку пальца. С шестнадцати по клубам бегала, ходил ночами выискивал. В девятнадцать родила втихую. Сбежала после родов. Внучку, совсем кроху, оставила прямо в роддоме. Мне пришлось разгребать. Суды, опека, бесконечные предотвращения утечек в прессу – все, чтобы только эта история не стала грязным скандалом.

Внучку мы назвали Полиной. Огромные почти черные глаза и беззубая улыбка. Внучка стала нашим вторым шансом. Ирина погрузилась в нее полностью. Словно последние девятнадцать лет жизни стерлись, и это наш долгожданный ребенок. Она светилась. Мы были идеальной семьей. Я – опорой, Ирина – нежностью и заботой, а Полина – смыслом.

Пока не случился тот роковой день.

Лето мы, как обычно, проводили в нашем загородном доме. Полине недавно исполнилось четыре года. Она никогда не уходила одна за территорию – это было строгое правило. А тут охранник прозевал, как Поля выбежала за соседской собакой. Она буквально бредила собаками, изрисовала ими все свои альбомы.

Кто же знал, что именно эта светлая детская мечта выманит ее за калитку.

Камеры зафиксировали, как Полина одна ушла в сторону реки. Больше ее никто не видел.

Масштабные двухнедельные поиски результатов не дали. Внучка пропала и вместе с ней пропала Ира.

Каждый раз, когда я вижу, как она слабеет, как тает на глазах, меня разрывает на куски.

Терять дочь – смертельная рана, с которой приходится жить. Терять внучку – это как вырывать из себя кусок плоти, когда первая рана еще не затянулась. Но наблюдать как полупрозрачная жена медленно исчезает на глазах, а ты, черт побери, ничего не можешь с этим сделать. Вообще ничего! Это добивает больше, чем все потери вместе взятые.

И вот я еду на очередной сигнал. Поступило сразу два звонка, что замечена девочка, похожая по ориентировке. Воровала еду. Прислали видео, размытое, но силуэт, осанка, даже растрепанные волосы… что-то в ней кричало о сходстве. Одежда другая, да и ссадины с синяками, но все равно, надо ехать и самому убедиться. Практически тысяча километров от места пропажи, но координаторы сказали, что это реально – дети в шоке уезжают очень далеко, такое случалось.

Забегаю на указанную станцию. Сердце тарабанит так, что заглушает все звуки. Нахожу дежурную часть. Приводят девочку похожую, очень, но это не Полина.

Руки опускаются, сердце забывает стучать, ноги подкашиваются. Я падаю на первую попавшуюся скамейку на перроне. Не знаю, что делать дальше.

Ирина сидит у окна, ждет что привезу Полинку. Как ехать одному? Снова смотреть, как рыдает от пустого ожидания. Каждая такая ложная надежда убивает что-то внутри. Я сам как ходячий труп. Заставляю себя существовать только ради Иры и хрупкой веры, что шансы найти внучку все еще есть.

Вижу, как чернявая девчонка в длинной яркой юбке волочит за руку совсем малышку. Та упирается, вот-вот заплачет. Светлые волосы, огромные зеленые глаза… Копия нашей Светки. Внутри что-то щелкает, окончательно ломая остатки здравого смысла.

Хочу верить, что смогу ее защитить, хотя на самом деле просто ворую чужую жизнь, чтобы заткнуть дыру в своей. Сумасшедший план выстраивается за секунды, как безумный алгоритм. Видимо, девчонка в юбке считывает это бешенство в моем взгляде: она резко бросает руку ребенка и растворяется в толпе.

Подхожу к девочке. Она смотрит на меня, как напуганный ангел. Мой личный грех. Перед глазами, как вспышка, возникает образ: Ирина. Прежняя, настоящая, с живым блеском в глазах. Она сидит на диване в нашей гостиной, заплетает этой малышке косы и смеется. За один шанс сделать этот мираж реальностью я готов сжечь все вокруг и пойти на любое преступление.

– Тебя как зовут? – присаживаюсь рядом, чтобы не казаться большим. Спрашиваю тихо, а сердце выпрыгивает из груди.

– Аина, – произносит малышка, но в ушах я слышу Полина и это еще сильнее подпитывает мое отчаяние.

– А где твои родители, Полина? – шепчу я, осматриваясь по сторонам.

– Я потияась. Мама уехаа на позиде. Я пакаа-пакаа, а мамы неть, – на глазах крохи наворачиваются слезы. Она трет глаза грязным кулачком – точь-в-точь как Полина, когда уставала.

– Подожди, Полинка, не три глазки, – убираю от лица кулачок и достаю из кармана платок. Вытираю слезки. Беру ее на руки. Она крепенько обнимает меня за шею своими маленькими ручонками, и я сдаюсь.

Безумие в моей голове уже не остановить. Да, я сошел с ума. И пусть мне суждено гореть в аду, но эта малышка больше не будет потеряшкой. Я ее нашел. Значит, она моя. Моя Полинка! Я сделаю все, чтобы ни одной слезинки больше не скатилось с ее прекрасных зеленых глаз.

*Конец флэшбэка *