Текст книги "Короткими шагами (СИ)"

Автор книги: Яната Таян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Яната Таян
Короткими шагами

1. Запрос

Полина

Сегодня мне восемнадцать.

В своих мечтах я тысячи раз представляла этот день: как эффектно швыряю на пол старое шерстяное одеяло, с грохотом пинаю тяжелую дверь детдома и ухожу – свободная, радостная и чертовски счастливая. На заднем плане в моих мечтах обязательно играет какая-то пафосная музыка, а ветер красиво развевает волосы.

Но в реальности нет ни радости, ни счастья. Скорее наоборот – невероятная тоска.

Однажды здешний психолог, унылая женщина в сером кардигане, нам объясняла значение слова «тоска». Там было что-то про гнетущее чувство скуки, печали, грусти, уныния и тревоги. Вот именно этот «эмоциональный салат» сегодня у меня в меню. А я его не заказывала. И детский дом не заказывала. И аварию, которая забрала дедушку и сделала меня сиротой и калекой, тоже не выбирала.

Да, я калека. Какое страшное, уродливое слово. Но здесь у нас сопли не подтирают и называют все своими именами.

После аварии левая нога короче правой почти на пять сантиметров. Врач тогда долго объяснял, тыкал ручкой в снимки, сыпал терминами. Я запомнила только цифру. Пять сантиметров – это на всю жизнь. Если ничего не делать.

Я заметно хромаю, тяжелая ортопедическая обувь не скрывает этот дефект. К косым взглядам я давно привыкла. Но к ломоте в суставах и пояснице, которая появляется при малейшей нагрузке, привыкнуть невозможно.

Врачи говорят, что все можно исправить одной операцией. Ее могли сделать еще в шестнадцать, когда скелет сформировался. Но руководство детдома побоялось. Сказали: «Риск». А на самом деле – просто не хотели возиться с бумагами.

Сегодня мне восемнадцать. Теперь я сама отвечаю за себя. И никакие осложнения меня не пугают. Меня пугает другое – провести остаток дней так, как сейчас. Я устала от этой боли, от своего кривого отражения в зеркале. Хочется стать обычным человеком. Всего лишь.

И вот я стою перед кабинетом директора. Назад пути нет. Впереди – иная реальность, и в ней я должна буду справляться сама. Только я не знаю, как жить за пределами этих стен. Нас учили выживать.

Больше всего я боюсь остаться одна. Здесь хотя бы контингент знакомый. Знаю, с кем лучше не разговаривать, от кого спрятаться. За стенами – никого.

Только Кира. Она единственный близкий человек, старшая сестра, которой у меня никогда не было. Сейчас она на лечении в другой стране. Без нее я бы не выжила здесь. В ту первую, дико холодную зиму, когда меня, одиннадцатилетнюю, привезли сюда после бесконечных операций, – я точно сдалась бы.

Но Кира есть. И это меня держит.

Скоро я окажусь на воле. Это и радует, и пугает одновременно. Как вырывать молочный зуб, который долго болит. Ждешь облегчения, а к хирургу заходить боишься.

Вот и я боюсь.

Я сжимаю ручку двери и смотрю вверх. В потолок. Или в небо. Не знаю.

– Можно мне еще раз исполниться семнадцать? – шепчу. – Вселенная, ты там как? Запросы принимаешь?

Дверь открывается. Директриса смотрит на меня поверх очков.

– Полина? Ты зайдешь или так и будешь стоять?

Я делаю шаг.

2. Нечаянная радость

Полина

Решительно вхожу в кабинет директрисы.

Дверь со знакомым протяжным скрипом впускает меня в маленький, но светлый кабинет Анны Ивановны.

Она садится за стол и начинает перебирать бумажки в старой, толстой папке.

– Садись поближе, – бросает взгляд в мою сторону. – Поздравляю с совершеннолетием, – произносит, не глядя на меня. Закрывает папку и отодвигает ее в сторону. Будто это просто очередная строчка в отчете.

– Спасибо, Анна Ивановна. Какие мои дальнейшие действия?

– Ой, милая моя… – наконец она смотрит мне в глаза и продолжает: – Как же ты теперь будешь? Столько всего впереди! Жалко мне тебя… – она тяжело вздыхает, отводит взгляд и смотрит в окно. – Там за стенами столько зла… А ты такая светлая, добрая девочка, да еще и инвалид. Ох, нелегко тебе придется!

– Анна Ивановна, не надо меня жалеть. У меня уже иммунитет к жалости. Вы же знаете, я давно все решила. Мне надо операцию делать, и так времени столько упущено.

– Полина, мы уже тысячу раз обсуждали эту операцию. Сейчас ты хоть ходишь, а если осложнения какие – вообще в коляску угодишь. Оно тебе надо? Живи как есть. Ты девка вон какая красивая, полюбят и хромую.

Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не совершить древний ритуал отчаяния – накрыть лицо ладонью. Внутри все вскипает, но я лишь впиваюсь пальцами в край стула.

– Анна Ивановна, на самом деле, сколько уже можно говорить. Я сама со всем разберусь, – не скрывая раздражения, срываюсь.

Как только мне исполнилось шестнадцать, я при каждой возможности просила, умоляла отправить меня на лечение. Устраивала бунт, побег, голодовку и другие протесты, но со временем поняла, что все напрасно, и смирилась. Операция была моим шансом на нормальную жизнь и единственным топливом, на котором я вывозила все трудности. И обсуждать здесь больше нечего.

– Вот смотри, – вздыхает громко, почти назидательно, затем открывает ту огромную старую папку. – Твое личное дело.

Начинает перечислять и показывать документы.

Пугающе много документов.

Хорошо, что Кира мне уже все объяснила, поэтому я еще здесь, хотя хочется сорваться и убежать в спальню рыдать в подушку. Ну как убежать – уковылять. Я уже и не припомню, когда последний раз бегала.

Хватит. Никаких нюней. Я справлюсь!

Анна Ивановна перекладывает мои документы в новенькую папку и продолжает:

– Ну раз решила – дело твое. Но долго держать здесь не могу. Сама понимаешь, не гостиница.

– Я подготовлю все необходимое для операции, а после нее буду жить у Киры.

Демонстративно качает головой и тяжело вздыхает так, будто это ей предстоит сложнейшая операция, а не мне.

– Еще смотри, это тебе, – с серьезным видом поправляет очки и протягивает мне запечатанный конверт и холодную связку ключей. – Это письмо от нотариуса, которое тебе надо вручить в день твоего совершеннолетия. Будь осторожна. Если тебе понадобится помощь или совет, то я всегда рада помочь, – смотрит на меня поверх очков, как строгая училка.

Конверт стал для меня полной неожиданностью. К такому Кира меня не готовила. Все забираю, а мысли только о содержимом.

– Спасибо, – выдавливаю из себя, а взгляд приклеен к конверту.

– Полинушка, заходи, если будет непонятно, – неестественно любезно прощается Анна Ивановна.

Выхожу, а в ушах – гул.

Первое испытание пройдено – хирург вырвал молочный зуб.

3. Дедушка

Полина

Я в спальне сижу на кровати. Не помню, как здесь оказалась. Вокруг никого, время завтрака. В руках сжимаю увесистый конверт. Сердце громко бьет в ребра. Пальцы не слушаются. Я с трудом цепляю край плотного конверта. Рву его. Извлекаю содержимое.

Сверху лежит сложенный вдвое гладкий холодный лист гербовой бумаги. Под ним копии разных документов. В самом низу старый, слегка помятый запечатанный конверт, а от него будто веет теплом.

Колючий ком подступает к горлу, и я начинаю с официального, суть которого улавливаю не сразу, продираясь сквозь дебри юридических терминов.

Нотариус Свиридов сообщает, что раз мне исполнилось восемнадцать и опека детского дома официально прекращена, пора, наконец, забрать принадлежащее мне по закону. Двухкомнатная квартира в центре крупного города все эти годы послушно ждала моего совершеннолетия. Оказывается, наше руководство оформило все бумаги еще тогда, когда меня только привезли в приют. Квартира находилась под доверительным управлением, а коммуналка все семь лет автоматически списывалась со специального счета, который дедушка успел открыть незадолго до аварии.

Дальше читаю совсем бегло. От меня требуется явиться в нотариальную контору в течение тридцати дней, чтобы получить свидетельство о праве собственности и… забрать остаток денег с того самого дедушкиного счета.

К горлу подкатывает тошнота, а глаза предательски щиплет.

Дедушка.

Он позаботился обо мне даже оттуда, из своего далекого небытия. Сделал все, чтобы его любимая внучка не осталась на улице.

Я откладываю сухие нотариальные бланки в сторону. Даже не пытаюсь вникать в юридические тонкости – сейчас все это совершенно неважно. Потому что меня ждет дедушка.

Я физически чувствую его присутствие здесь, в этой комнате. Словно он стоит где-то совсем рядом, у меня за спиной.

Бережно, едва дыша, я прижимаю старый конверт к груди. Слезы предательски обжигают глаза, размывая очертания комнаты. Вскрыть страшно до дрожи. Мне кажется, стоит только надорвать бумагу, и это призрачное ощущение того, что дедушка рядом, вмиг растворится в реальности.

Я утыкаюсь носом в угол конверта в безумной, детской надежде уловить родной запах. Но нет. Пахнет только сухой бумагой.

Это мгновенно отрезвляет. Я шумно выдыхаю, вытираю щеки и медленно надрываю край. Пальцы слегка подрагивают, когда я разворачиваю сложенный вдвое лист.

И начинаю читать.

Для Полинки в ее восемнадцатилетие.

Слезы с новой силой подступают к глазам, сердце сжимается, а я продолжаю читать:

Моя маленькая Полюшка.

Если ты читаешь эти строки, значит, тебе исполнилось восемнадцать, и я не смог быть рядом в этот день. Мне очень жаль. Знаю, что сейчас тебе страшно и, скорее всего, одиноко. Прости меня, малышка, за все прости. Я очень виноват перед тобой. Но чтобы ни случилось, знай, что я все делал по огромной любви и не мог поступить иначе.

Я купил для тебя квартиру, чтобы у тебя был свой тыл, своя крепость. На счету, который я оставил, должно хватить денег на первое время. Пользуйся всем разумно. Ты всегда была умной девочкой. Как же я хочу быть рядом в этот момент. Но значит, не получилось. Живи, моя девочка. Дыши полной грудью. Ничего не бойся. Ты обязательно должна быть счастлива. И прости меня, пожалуйста, прости. Я так виноват перед тобой! Люблю тебя сильно-сильно. Твой дедушка.

В груди давит так, что нечем дышать.

Почему? Дедушка! Почему ты ушел?

Зачем мы сели в эту проклятую машину? Зачем я выжила?

Как мне теперь дальше без тебя?

Чувствую себя одиннадцатилетней девочкой. Как в тот день болит и душа, и тело.

Я одна.

Мне страшно.

Нечем дышать.

Вокруг мельтешат чьи-то руки и тени.

Мне дают выпить противный, горький раствор.

Проваливаюсь в холодную темноту.

Может, это и есть смерть?

4. Две калеки

Полина

Открываю глаза.

Не умерла.

Видимо, еще не всеми «прелестями жизни» я успела насладиться.

Пытаюсь сообразить, что вообще сейчас происходит и почему я в горизонтальном положении.

Мелькают последние воспоминания.

Директор.

Письмо.

Дедушка.

Темнота.

Вибрация на тумбочке тут же возвращает в комнату.

На экране «Кира».

– Полина, ты что там вытворяешь, а? Что это за фокусы с потерей сознания? Я уже практически в аэропорт рванула. В моем преклонном возрасте нельзя так нервничать, – тараторит Кира, не давая вставить ни слова.

– Кира, ты всего на пять лет меня старше, – усмехаюсь я.

– Сначала доживи до моих лет, потом и поговорим. Я вся поседела. Знаешь, сколько здесь окрашивание седины стоит? Лучше тебе не знать, – бубнит подруга, а я в ответ лишь расплываюсь в улыбке.

– Вот ничего от тебя не скроешь. Кругом враги. Кто стукач, признавайся? – знаю, что подруга не сдаст, но попытаться стоит. – Ага, щаз. Так тебе и сказала. Источник информации разглашению не подлежит, – торжественно заявляет Кира.

Кто бы сомневался.

Кира – это мой личный глоток свежего воздуха. Она сама как вечный праздник: громкая, живая, настоящая. Без нее моя жизнь становится унылой и обыкновенной.

Она уехала, и сейчас такое ощущение, что случайно прихватила с собой самые яркие фломастеры. Вокруг все пыльное и блеклое, словно этот мир забыли раскрасить.

– Я очень скучаю, Кира, – ною в трубку и пытаюсь не давать волю слезам, которые сегодня подозрительно зачастили.

– Я тоже, малышка, – мурлычет в трубку. – Кста-а-ати! Не такая уж ты и малышка. Это кто у нас сегодня стал совершеннолетней? – кричит в телефон, что приходится подальше его убрать, чтобы не оглохнуть. – Поздравляю, Полли! Пусть у тебя исполняется все задуманное. Я тебя очень люблю.

Мы еще долго болтаем обо всем на свете, не обращая внимания на помехи в сети. Обсуждаем дедушкину квартиру, мою предстоящую операцию, наши планы… и ее руку.

С недавних пор мы с Кирой две калеки.

Кира сейчас в Европе, готовится к очередной операции. Я уже запуталась, какая она по счету. Четвертая? Пятая?

В нее стреляли прямо на работе.

Какой-то обезумевший родственник погибшей пациентки не нашел лучшего способа справиться с горем, кроме как прийти в клинику с пистолетом.

К счастью, мститель оказался плохим стрелком и попал Кире в предплечье, а не в жизненно важные органы.

В идеале этот косоглазый должен был промахнуться. Но видимо, судьба решила иначе – пуля все-таки настигла мою подругу.

После ранения работоспособность кисти так и не восстановилась до конца. Стоит Кире хоть немного перегрузить руку или понервничать, как начинается тремор.

Для реаниматолога это приговор. Дрожащие руки – закрытая дверь в профессию. Особенно для Киры, которая всегда и во всем привыкла быть лучшей из лучших и буквально жила своей работой, мечтая посвятить себя спасению людей.

Но физическая травма – это только половина беды.

Отец той самой погибшей пациентки оказался каким-то теневым авторитетом с огромным влиянием. Он напрочь перекрыл Кире возможность заниматься лечебной деятельностью на родине. Вставил такие палки в колеса, что ее больше не подпустят к пациентам.

Мне кажется, если бы не я, Кира давно бы осталась за границей. Подтвердила бы там диплом, прошла реабилитацию и со временем вернулась в операционную.

Но она даже не рассматривает этот вариант. Просто не может оставить меня здесь одну. И от этого осознания меня заживо пожирает глухое, тяжелое чувство вины.

Может, когда я разберусь со своей ногой, смогу уговорить Киру на переезд. Все равно нас, сирот, здесь ничто не держит. Кто знает…

5. План

Полина

Разговор с Кирой получился реально продуктивным.

Мы составили настоящий стратегический план моего выживания на ближайший месяц, пока она долечивается в Европе.

Подруга не приедет раньше, чем через месяц, поэтому я сама по себе.

Сразу нотариус, затем консультация у Власова – самого легендарного ортопеда. Попасть к этому светилу медицины задача из разряда невыполнимых, но Кира пообещала все уладить.

Конечно, куда я без нее⁈

Дальше по списку – бесконечная вереница анализов, исследований и прочей медицинской мороки. Увы, без этого никак. Если я хочу нормально ходить, придется набраться терпения.

После нотариуса, пока бюрократическая карусель не завертелась, я решаю сделать то, что откладывала годами – посетить могилы дедушки и бабушки.

Они похоронены в другом городе, и я там не была целую вечность. Раньше меня возила Кира, а теперь… теперь я должна справиться сама.

Это моя первая в жизни автономная поездка.

Выезжаю утром.

На улице весна в самом ее расцвете. В книгах, которые я бесконечно читала, весна всегда символизировала надежду. Вот и я полна надежды и легкой эйфории.

Погода прекрасная. Билеты куплены. Сумка собрана. Отговаривающая и запугивающая лекция от директрисы выслушана.

Я с приятно щекочущими где-то под ребрами мотыльками отправляюсь в самостоятельное путешествие.

Тревожное, но интригующее ощущение свободы.

Пусть конечная точка этого путешествия не такая веселая, как мое сегодняшнее настроение, но я в трепетном ожидании. Конечно, никакие страшилки Анны Ивановны меня не остановят.

* * *

Кладбищенский воздух пахнет сырой землей, прелой хвоей и мертвой тишиной.

Я стою и до белых костяшек сжимаю холодный прут металлической ограды. Моя уставшая нога глухо ноет после долгой ходьбы по неровным тропинкам, но сейчас я почти не замечаю этой боли.

Я наконец-то здесь. Сама.

С овального портрета на левом надгробии на меня смотрит бабушка Ира. Какая же она красивая! Даже на старом, выцветшем фото заметны ее благородная, какая-то царственная осанка, мягкий изгиб бровей и теплый, лучистый взгляд.

Я почти не помню ее – мне было восемь, когда бабушку внезапно унес инсульт. В моей памяти остались лишь обрывистые, размытые кадры: запах лавандового мыла, теплые и мягкие руки, заплетающие мне косы, тихий и убаюкивающий голос.

Дедушка любил ее без памяти. Он буквально боготворил, пылинки сдувал и до конца своих дней смотрел на ее портрет так, словно она просто вышла в соседнюю комнату. Настоящий, редкий образец идеального мужа.

Справа – дедушка Гена. Мой родной, мой единственный любимый дедушка.

К горлу мгновенно подступают слезы, а ребра натягиваются, как струны. Я часто-часто моргаю, глядя в его невероятно добрые глаза на фото. Дедушку я помню до мельчайших подробностей.

Он был высокий, широкоплечий и очень сильный. С густой бородой, из-за которой его улыбка всегда казалась невероятно теплой и домашней. Помню его огромные, всегда горячие ладони.

Он потакал любым, даже самым дурацким моим капризам. Захотелось замок? Пожалуйста, – через десять минут посреди гостиной вырастал неприступный форт из стульев и натянутых простыней.

Захотелось посреди сурового января свежей земляники? Дедушка умудрялся доставать ее из-под земли, с гордым видом вручая мне пластиковый контейнер с заветными ягодами.

Он баловал меня так, будто я была наследной принцессой какого-то сказочного королевства. Он закрывал меня от всего остального мира своей широкой спиной. С ним я всегда была в безопасности.

Я безумно, отчаянно любила его тогда. И люблю до сих пор, несмотря на то что он лежит сейчас под этой холодной гранитной плитой.

Хотя чувствую – он не здесь. Его душа… она где-то там, в бесконечном небесном пространстве. Приглядывает за мной. Ворчит, когда я спотыкаюсь больной ногой, и все также пытается подстелить соломку там, где я могу упасть.

Мой личный небесный телохранитель с колючей бородой и добрыми глазами.

Я замираю на мгновение, бросая взгляд вверх, обращая его к небу. Улыбаюсь невидимому собеседнику, чувствуя, как в груди наконец-то перестает тянуть, и возвращаюсь к насущным, земным делам.

Опершись на ограду, чтобы разгрузить ногу, я достаю влажные салфетки и бережно протираю гранитные плиты от налипшей пыли и сухих сосновых иголок. Каждое движение получается медленным, почти ритуальным. Кажется, через это простое действие я все еще могу прикоснуться к ним.

Вдруг замираю, уставившись на пустое пространство между двумя могилами.

Холодный сквозняк пробегает по спине.

Дедушка всегда говорил, что моя мама умерла при родах. С самого детства эта версия была для меня единственной и неоспоримой истиной. Но почему тогда здесь нет маминой могилы?

Я оглядываюсь по сторонам. Но бабушка и дедушка лежат здесь вдвоем. Если мама была их единственной дочерью, то почему ее похоронили в другом месте?

И почему дедушка за все годы ни разу не привел меня к ней? На бабушкину могилу мы ходили постоянно, а маму вспоминали только тихим словом. Тогда я об этом даже не задумывалась.

Эта мысль вонзается в мозг острой, тревожной занозой. Из головы мгновенно вылетает вся грусть, уступая место странному, навязчивому любопытству.

Где похоронена женщина, которая подарила мне жизнь? Как отыскать ее могилу?

Возможно, в дедушкиной квартире хранятся старые семейные архивы. Должны же быть там свидетельства о рождении, о смерти, хоть какие-то зацепки!

А если нет – я пойду в ЗАГС или полицию, завалю запросами все инстанции, но найду это место.

Мне это жизненно необходимо. Я хочу прийти к ней, принести цветы (интересно, какие цветы она любила?) и просто сказать, что у меня все хорошо и я помню о ней.

Всматриваюсь в дедушкин портрет.

– Почему ты ничего не рассказывал о маме? – тихо шепчу я, и мой голос растворяется в этой вязкой тишине.

Ответа, конечно, нет. Но я твердо решаю для себя: мое самостоятельное путешествие только начинается. И первой точкой в стихийном плане станет дедушкина квартира.

Хотя мы договаривались с Кирой, что без нее я туда не поеду. Но по счастливой случайности связка ключей кротко дожидается своего часа в моей сумочке. Теперь я обязана найти, где похоронена моя мама.

6. Нелепое существо

Полина

Похоже, к моему и без того богатому списку недостатков сегодня официально добавился еще один.

Раньше я наивно полагала, что моя единственная беда – это короткая нога. Но сегодняшний день торжественно открыл во мне новый, доселе скрытый талант. Выяснилось, что я – первостатейный топографический кретин.

В детдоме заблудиться было сложно, там все маршруты от спальни до столовой я за семь лет выучила наизусть и могла пройти с закрытыми глазами. А вот большой город устроил мне жестокое боевое крещение.

Навигатор в телефоне откровенно издевается, нагло перестраивая маршрут каждые три минуты.

Я в пятый раз прохожу мимо одной и той же кофейни с раздражающе оранжевой вывеской. Парень-бариста за стеклом смотрит на меня уже не просто с подозрением, а как на городскую сумасшедшую.

Готова разрыдаться прямо посреди тротуара. Я умудрилась потеряться буквально в трех домах!

Моя левая нога не просто ноет – она горит адским пламенем и фактически отваливается. Небольшая дорожная сумка, в которую я утром так оптимистично закинула вещи, превратилась в неподъемный бетонный блок, безжалостно тянущий меня к земле.

Взъерошенная, взмокшая, со сползающей с плеча сумкой – я чувствую себя максимально ничтожной.

Наконец, нужный подъезд.

Я едва не целую грязную металлическую дверь от счастья.

Лифт, разумеется, не работает – ну кто бы сомневался в моей сегодняшней удаче! Сцепив зубы, я волоку себя и сумку на четвертый этаж, проклиная каждую ступеньку.

Вот она. Квартира номер сорок два. Мое убежище. Место, где я, возможно, найду хоть одно фото мамы. Моя тихая гавань.

Дрожащими пальцами достаю ключи. Вставляю самый длинный в замочную скважину и… он не поворачивается. Со вторым та же история. Я давлю сильнее, тяну на себя, пытаюсь поддеть замок – бесполезно. Очевидно, что ключи не подходят.

– Да за что мне все это⁈ – шиплю я, едва не срываясь на крик.

В этот момент дверь соседней квартиры осторожно приоткрывается. Из нее выглядывает женщина в ярком халате с тропическими попугаями. Она окидывает мой жалкий вид оценивающим взглядом и сочувственно поджимает губы.

– Деточка, ты чего замок мучаешь? Стучи громче, парень-то дома. Я слышу, у него там музыка бумкает вовсю. Надоел уже этот меломан.

Я замираю. Какой еще парень?

Я сто раз проверила адрес. Это точно моя квартира.

– Вы ошиблись, – выдавливаю я, вытирая пот со лба. – Это квартира моего дедушки. Морозова Геннадия Михайловича.

– Не знаю никакого Геннадия, – отрезает соседка. – Тут год уже этот… как его… айтишник живет. Хороший такой, симпатишный. Жалко молодой совсем, – прищуриваясь, поправляет свои накрученные пышные волосы. – Ты стучи громче давай, не стесняйся.

В голове происходит короткое замыкание. Нотариус же сказал… Квартира моя.

Уже не соображая, что делаю, я начинаю яростно жать на кнопку звонка и стучать из последних сил. Ну же! Открывай! Хороший, симпатичный парень.

За дверью слышатся быстрые шаги. Щелкает замок, и дверь резко открывается.

На пороге действительно стоит парень. Высокий. Мне приходится задрать голову так высоко, что шея хрустит. У него безупречно белая футболка, слегка волнистые темные волосы и взгляд человека, которого только что отвлекли от очень важных дел вселенского масштаба.

Он медленно, с нескрываемым пренебрежением, осматривает меня с головы до ног.

Его взгляд цепляется за мое лицо, за торчащие в разные стороны взъерошенные волосы и, наконец, останавливается на моей сумке, словно я пытаюсь занести в квартиру контрабанду.

Я стою, вцепившись в свой багаж, и чувствую себя самым нелепым существом на планете.