Текст книги "Короткими шагами (СИ)"

Автор книги: Яната Таян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

35. Нестыковка

Ян

Май вылезает из тачки и застывает. Просто смотрит на дверь больницы, куда только что скрылась Полина.

Я знаю этот взгляд. Специфический «рабочий» прищур. Сто раз его видел. Когда Май смотрит так, он не замечает человека. Он видит зацепку в очередном мутном деле.

– Ну, чего застыл? – оборачиваюсь. – Поехали уже, у меня время.

Запрыгиваю в салон, хлопаю дверью. Ненавижу, когда он начинает копаться в моей личной жизни.

Май садится за руль, но трогаться не спешит. Нормально так завис. Смотрит куда-то в лобовое стекло. Барабанит пальцами по рулю.

Я терпеливый, могу подождать. У меня за месяц работы с легаси-кодом любой баг лечится.

– Эта девчонка, которая чуть сквозь землю не провалилась, когда я посигналил… Это и есть твоя Полина? – голос у Мая тихий. Слишком тихий.

– Да. И мог бы не сигналить, я даже попрощаться нормально не успел.

Май продолжает барабанить. Не смотрит на меня. Пялится в ту же точку за стеклом. Я начинаю злиться. Не люблю, когда он зависает. Это всегда к плохому.

– Мы за подарком едем или как?

– Да-а, брат… – протягивает он. – Нестыковочка выходит.

– Какая еще нестыковочка?

– Ты уверен, что это та самая Полина? – он поворачивается ко мне. – Данные которой ты мне скидывал? Она Полина Морозова?

– Ты сейчас угораешь? – смотрю на него в упор. – Юмор у тебя с годами все топорнее. Стареешь, братик.

Лицо Мая становится таким, что я перестаю дышать. Знаю это лицо. Он не шутит. Вообще.

– Да какие тут шутки, – он лезет в бардачок, достает планшет, тычет в экран. – Помнишь, я говорил, что ее дед мне покоя не дает?

– Помню, но ты по жизни беспокойный, тебе вечно кто-то покоя не дает. У тебя гиперактивный поисковик.

Май серьезный, и намека нет на улыбку.

– Ян, соберись. Сейчас вообще не до стеба. Я поднял архивы. Уголовное дело. Нашел заявление. Старое. Четырнадцатилетней давности.

Он разворачивает ко мне планшет. На экране скан заявления от руки. Кривые строчки. Подпись неразборчивая. Какие-то даты. Не понимаю, что это и зачем он это показывает. У меня мозг выдает ошибку компиляции.

– Четырнадцать лет назад девочка четырех лет пропала у реки. Внучка того самого деда Морозова. Полина.

Май не сводит с меня глаз.

– Спустя две недели она нашлась. Таинственным образом. Дело закрыли. И все успокоились, – листает файл. – Но ты на фото посмотри.

Я смотрю на снимок. Девочка мелкая. Смуглая. Кареглазая. Волосы темные, кудрявые. Пухлые щеки. Улыбается во весь рот редкими зубами. И родинка под левым глазом.

Потом перед глазами всплывает моя Полина. Светлая. Зеленоглазая. Худая, как спичка, почти прозрачная. И ни одной родинки на лице. Вообще, ни одной. Я помню каждую черточку ее лица. Целовал ее лицо столько раз. И там нет этой родинки.

Смотрю на фото. Потом на Мая. Потом опять на фото.

– Это не она, – говорю чужим, сухим голосом.

– Вот именно! – Май хмуро пялится в лобовое стекло. – Твоя Полина – полная противоположность этой девчонки из дела. Дети с возрастом меняются, но не до такой же степени.

– Я… Она… Май. Фото перепутали. Это точно баг. Такое бывает. В архивах путают, теряют документы. Это же когда было.

Май молча отрицает. И я понимаю, что шансов на ошибку нет. Он бы не стал говорить, если бы не проверил. Май не такой. Он сначала проверит сто раз, а потом уже скажет. Всегда так делает.

– Исключено. Это фото из дела Морозова. Дед сам принес его, когда писал заявление о пропаже. Оригинал. Но вот что еще интересно… Посмотри на снимок дочери этого деда. Матери Полины. – Май листает планшет, показывает мне другую фотографию. – Вот, смотри.

Я смотрю. Молодая девушка. Светлая. Тонкая. Русые волосы. Зеленые глаза. Худая. Улыбается, но в глазах пустота.

Мне знакомо это лицо. Потому что оно – почти как лицо моей Полины. Те же черты. Те же глаза. Та же бледность. Та же хрупкость. Не копия. Но до ужаса похожа.

– Это мать Светлана, – тихо говорит Май. – Твоя Полина похожа на эту женщину. В деле нет никаких записей о втором ребенке. Только одна внучка. Та, что пропала. Та, с родинкой.

– Что это значит? – смотрю на Мая. – Где настоящая? Которая с родинкой?

Май пожимает плечами.

– Не знаю. В деле она числится найденной. Дальше записи нет. Только копия свидетельства о рождении. Одна. На Полину Морозову.

Май заводит двигатель. Холодный воздух из кондиционера бьет мне в лицо. Я сижу и смотрю на планшет.

В ушах звенит, мозг отказывается работать. Я ничего не понимаю.

– Май, это же полный звездец. Невалидная логика.

Май молчит. Потом открывает рот, но я его перебиваю.

– Не говори ничего. Я должен переварить.

Проходит минута. Или две. Я не знаю. Я потерял счет времени. В салоне тревожно тихо.

Я снова смотрю на экран. На ту, настоящую Полину. Смуглую, кареглазую, счастливую. Улыбается. Не знает, что на ее месте будет другая девочка. Что ее имя будет носить кто-то чужой. Что ее дед все время врал.

Фоткаю себе на телефон. Пальцы дрожат. Я не могу попасть по кнопке. Только с третьего раза получается.

– Как ей об этом сказать? Когда? Стоит ли вообще?

– Ян. – Май кладет руку мне на плечо. Тяжелую, крепкую. – Пока ничего не говори. Я попробую еще покопать. Может, найду что-то про твою девочку. Ее настоящее имя. Откуда она. Кто на самом деле.

А что я скажу Полине? Что вся ее жизнь – ложь? Она не выдержит. И так вся на нервах. Скоро операция, она боится до дрожи. Совсем одна. Если я скажу ей это сейчас… она сломается.

– Знаешь, – зло выдыхаю и сжимаю руку в кулак. – Не всегда то, что зарыто, надо откапывать. У нее только все налаживаться стало. Прикинь, родных нет, так теперь еще и имя отнимут. Это же треш, Май.

Май притормаживает на светофоре. Поворачивается ко мне. В глазах у него что-то тяжелое.

– А у тебя с ней как? – тихо спрашивает он. – Все серьезно?

– Да, – я отвечаю не раздумывая. – Женюсь.

Май хмыкает, качая головой.

– Это ты сейчас стебешься или реально? Я уже перестал различать. Видимо, и правда старею.

– Брат, я серьезен как никогда. Меня угораздило влюбиться в девчонку, которой официально не существует.

Но для меня она существует. И я не откажусь от нее. Что бы брат ни откопал.

Май трогается. Смотрит на дорогу.

Слышу шум мотора, гул за окном, свой собственный пульс в висках.

Едем молча. Каждый пытается осмыслить произошедшее.

Я сжимаю телефон в кармане. На нем фото той Полины, которой, получается, нет. И я не знаю, кто сейчас лежит в больничной палате.

Но я знаю, что не уйду. Что бы ни случилось с операцией. Что бы ни выяснилось про ее прошлое. Мне плевать. Она есть. Этого достаточно.

36. На всякий случай

Полина

Просыпаюсь от тишины.

Странно. Всегда было шумно. Таблетки, обходы, каталки по коридору, плач за стеной. А сегодня – тихо.

Только в ноге тупая, ноющая боль. Она уже привычная, как та девочка с верхней койки в детдоме – вечно ворочается и не дает уснуть, но пришлось научиться с ней жить.

Вяло и лениво боль просыпается утром. К вечеру начинает отрываться по полной, стоит мне только сделать лишний шаг. А ночью бывает просто сидит внутри и скулит, как Месси, когда не может достать свой мяч.

Неделя, как меня прооперировали.

Целая вечность, если считать каждый час. И всего семь квадратиков на календаре.

Лежу на кровати, смотрю в потолок. Вспоминаю, как трусила перед операцией. Думала умру от осложнений или оттого, что никто не заметит сразу, если я не проснусь. Боялась остаться одна.

А сейчас вся палата в цветах. Огромные букеты стоят повсюду. Только почему-то от запаха моих цветов голова не кружится.

Ян вообще устроил флористический штурм. Каждый день новый букет. Мой телефон забит снимками, чтобы потом, когда все это закончится, осталось хоть что-то.

Я колотилась пока ждала, а потом приехала Кира, и колотиться начал весь персонал. Нашу с Валентиной выписку ждут всем коллективом, чтобы вздохнуть с облегчением.

Операция прошла идеально. Власов сказал, что результат лучший в его практике.

Помню, как очнулась. Сначала не могла открыть глаза, только слышала голос Валентины: «Тихо, тихо, мы здесь, все хорошо». Потом чьи-то теплые, мягкие пальцы сжали мои. Хотела сказать что-то, но язык не слушался. И я снова провалилась в сон.

А когда проснулась, почувствовала его раньше, чем увидела. Запах Яна. Сквозь сон я поняла, что это он. Не парфюм, не гель для душа. Просто его запах. Теплый, знакомый. И еще кофе из аппарата.

Ян сидел в кресле, на краю, сжимая стаканчик, и долго смотрел на меня. Я поняла это по его напряженным плечам.

Он приподнялся. Оценил взглядом. И выдохнул. Так, будто только сейчас вспомнил, что вообще умеет дышать.

Слева Кира, справа Валентина. Каждой досталось по одной моей руке. Ян развалился в кресле, подпирая рукой подбородок. Даже Николай проезжал мимо и заехал.

Впервые за долгое время мне не хотелось ни о чем думать. Дорогущая операция сделана. Близкие рядом. Цветов столько, что пахнет даже во сне. Никогда бы не подумала, что такое возможно.

Жаль, дедушки нет. Но он там, наверху. Присматривает. Я это чувствую.

Валентина по-прежнему чудит. Она старше меня лет на двадцать, наверное. Или больше. Я не спрашивала. Но пытается быть подругой. Осталась, не ушла. Ее операция была пустяковой. Врачи говорили, что можно выписывать на третий день. А она попросилась остаться. Николай только рукой махнул. Уже привык, что жена со странностями.

Вот этого я совсем не понимаю.

Как можно остаться с чужой девчонкой в больнице, когда у тебя огромный дом, райский сад, вкусная еда и Месси, который всегда встречает у двери?

Я привыкла, что меня не видят. Что я сама должна справляться. Что, если не справлюсь, никто не придет. Так было всегда. Приемные семьи видели бледную хромую девочку с книгами и проходили мимо. Выбирали тех, кто помладше, ровнее, удобнее.

Я научилась жить сама по себе.

А теперь лежу и смотрю на чужую женщину, которая захотела остаться.

– Проснулась?

Голос Валентины тихий, сонный. Она открывает глаза и сразу улыбается.

– Как спалось?

– Нормально.

– Ты ворочалась, – она садится, поправляет волосы. – Слышала вздохи. Боль?

– Немного.

– Сейчас схожу за таблеткой. Николай по случаю выписки заказал особенный завтрак. Хочешь есть?

Качаю головой.

Она ведет себя так, будто делала это всю жизнь. Но я не хочу столько внимания. Я не умею его принимать. Тем более так как она заслуживает.

– Валентина, – говорю тихо. – Спасибо.

– За что? – поднимает брови.

– За то, что вы здесь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом лицо становится серьезным.

– Поля, я здесь, потому что хочу. Ты не просила. Я сама так решила.

– Зачем? – в сотый раз задаю ей этот вопрос. – Я не знаю, что могу дать вам взамен.

– Ничего, – она качает головой. – Мне ничего не надо. Я видела, как ты боишься. Как сжимаешь браслет на руке и шепчешь что-то. Как плачешь по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Я хочу быть рядом. И могу.

Молчу. Не знаю, что ответить.

– Я все-таки хочу есть, – голос ломается на середине.

Валентина улыбается.

Есть вещи, которые не объяснить ни книгами, ни логикой. Просто есть.

Я думала, что не смогу проглотить ни куска. Но Николай заказал сырники, от которых пахнет детством и домом. Голова чуть кружится и подташнивает – гемоглобин низковат. Но я съедаю все. Впервые за неделю. И сырники не просятся наружу.

Валентина тоже ест. Молча.

Штифт с магнитом уже внутри, он начал работать. Власов объяснил, что кость будет удлиняться по миллиметру в день. Пять сантиметров – почти два месяца. Я должна сама управлять пультом. Каждый день. Потом еще несколько месяцев все будет срастаться. Потом штифт уберут. Или не уберут – я уже не запомнила. Врачи говорят быстро, слова слипаются.

Валентина уговорила пожить у них эти два месяца. Они с Кирой долго о чем-то говорили в коридоре. Потом Кира зашла в палату и сухо бросила: «Поживешь у Высоцких. Так будет лучше».

Я знаю Киру. Ей это решение далось нелегко. Но у нее обстоятельства, о которых она молчит. Поэтому – поживу у Валентины.

– Валентина.

Она поднимает глаза.

– Вы мне очень помогли. Спасибо. Но зачем вам еще два месяца обузы? Я не понимаю, как Николай это допустил.

Она кладет ложку. Медленно. Смотрит на меня в упор.

– Ты когда-нибудь чувствовала, что должна что-то сделать просто потому, что это правильно?

Я молчу.

– Если я могу и хочу помочь – почему нет?

Я пожимаю плечами.

Отвожу взгляд. Смотрю в окно. Там серое небо, мелкий дождь. Какой сегодня день? Я потеряла счет. В больнице время течет иначе. Оно как кисель в столовке. Тянется и вязнет, куда деваются дни, я не понимаю.

Валентина снова берется за ложку. Жует. Молчит.

Мы не смотрим друг на друга.

Я все еще не понимаю, что делать с такой заботой. Наверное, поэтому сразу думаю, что она когда-нибудь закончится.

Если Валентине надоест – перееду к Кире, как и планировала.

После обхода достаю телефон. Открываю диалог с Кирой. Пишу: «Если что – я к тебе».

Не отправляю. Просто сохраняю в черновиках.

На всякий случай.

37. Лжеполина

Полина

Два месяца. Я живу у Высоцких два долгих, длинных, затянувшихся месяца. Тогда, в палате, мне казалось, так будет лучше. Но сообщение Кире из черновиков переместилось в отправленные.

Вчера подруга вернулась, и я потихоньку собираю чемодан. Больше здесь не могу.

Валентины слишком много. Она везде. Ловит каждое мое движение. Но иногда я замечаю ее взгляд – и мне кажется, она смотрит на меня так, будто видит кого-то другого.

Дом этот огромный мне больше не нравится. Ночью кажется, что он вырастает еще больше. Комната раздувается, и потолок улетает вверх.

А из детской иногда я слышу детский смех. От этого пижама к спине липнет. Стараюсь вечером не выходить из комнаты.

Что-то не так с моим рассудком.

Днем больше часа одна не остаюсь. Сразу кто-то проведывает под дурацким предлогом. Будто боятся, что сбегу.

И я сбегу.

Пусть себе возьмут другую сиротку и развлекаются.

Я очень всем благодарна, но это не нормально.

Один Месси адекватный в этом доме. Я все-таки играю с ним в игру. Сопротивляться оказалось бесполезно. Но теперь мы играем по моим правилам: я скидываю – Месси поднимает. Он мой глоток свежего воздуха в этом душном царстве.

Нога моя отлично. Каждый день занимаюсь с реабилитологом. Спазмы плохо снимаются. Суставы не хотят разгибаться. Зато снимки как по методичке. Так Власов сказал. Я сама видела огромный зазор между костями. Ноги теперь ровные. Но еще месяца два-три костыли мои верные спутники.

Позвонил Ян. Ждет меня в саду.

Я ему ничего такого не рассказываю. Он тоже странный. Больше молчит. Иногда как зависнет, глядя на меня, не знаю какое сочетание клавиш нажать, чтобы его активизировать. Я понимаю, что он хочет мне что-то сказать. Может, Май разузнал какие-то жуткие подробности о маме? Или я ему надоела? Тогда зачем приезжает? Зачем так целует, что я потом вся горю как ведьма на костре. Да, странное сравнение. Это в книге, которую я сейчас читаю, ведьма описывала свои мучения на костре. Как пламя охватывало ее бренное тело. Вот от поцелуев я испытываю нечто подобное. Хихикаю сама себе.

Трогаю губы. Они уже и без поцелуев научились гореть. От одной мысли подогрев включается.

Спасите-потушите!

«Бегу» к Яну. Сегодня он расскажет мне все!

Он сидит, слегка покачивается на качелях.

Не здравствуйте – не до свидания, становлюсь напротив и сразу вываливаю:

– Ян, говори!

Смотрит, глазами хлопает.

Пальцем поднимаю его упавшую челюсть.

– Я знаю, что ты что-то скрываешь.

– Я… Я… Не знаю. Надо тебя подготовить.

– Давай без подготовки. Лучше сразу все выложи.

– Ты мне очень дорога, Полина. Чтобы я ни рассказал – я с тобой. Всегда.

– Это совсем плохая подготовка, – голос садится. – Теперь мне страшно.

Ян наклоняется и целует меня в висок. Легко. Коротко.

– Понимаешь… – делает очень глубокий вдох. – Я узнал плохую историю. Точнее, ее середину. С началом и концом пока ничего не ясно.

– Эта история как-то связана со мной?

– К сожалению, да.

– У меня в этой плохой истории главная роль, я второстепенный персонаж или массовка?

– Боюсь, что главная.

– Тогда тем более рассказывай, чего ты ждешь?

– Жду, когда Май разберется с ее началом и концом. Может вся целиком эта история не такая плохая, как кажется.

– А если он только через год разберется? Ну уж нет, говори. Я не отстану, ты же знаешь.

– Ладно… – делает глубокий вдох. – Четырнадцать лет назад Морозов пришел в полицию и написал заявление о пропаже четырехлетней внучки. Потом через две недели сообщил, что нашлась, жива-здорова. Следователь проверил, дело закрыли.

Ян растягивает воротник футболки. Начинает растирать руки. Прокашливается.

– Он наспех продал все имущество и переехал с семьей из крупного города в захолустье. Дед, к слову, имел свой бизнес, ты знала об этом?

Мотаю головой.

– Это объясняет, откуда у него были деньги на твою двушку в центре. Но что его заставило все бросить и уехать?

– Я ничего из этого не знала. Думала, мы всегда жили в деревне. Но ничего же страшного в этом нет. Может, им с бабушкой надоела суета. Они боялись, что я опять потеряюсь, и перебрались в тихое место. Куда бы я там делась. Так было безопаснее вот и все.

– Нет, не все. В архиве к заявлению прилагалось фото внучки. Вот смотри, – вытаскивает из кармана телефон, ковыряется в нем, ругается сквозь зубы. Открывает фото и протягивает мне.

– Это фото пропавшей Полины.

Не хочу брать. Плохое предчувствие. Руки не слушаются. Но заднюю давать не собираюсь.

На снимке совершенно незнакомая девочка.

– Ты фотку не ту открыл, – сую телефон Яну.

– Фото то, – отдает обратно и сверлит взглядом. Не смотрю на него, но чувствую этот взгляд.

– Но это не я. Здесь какая-то ошибка. Фотографию перепутали.

– Полина, смотри. Есть еще фото из статьи о благотворительном вечере, – проводит пальцем по экрану, и я перестаю дышать.

На фото дедушка еще молодой, статный, бритый. Это точно он, но таким я его не помню. Никогда не видела его без бороды. Рядом красивая женщина. Это же бабушка! Видимо, фотография была сделана до ее болезни. Бабушка нереальная красотка. Стройняшка. Прическа, макияж, одежда – как из модного журнала. Напоминание о бабушке царапнуло по сердцу.

На руках у дедушки та девочка с первого фото, ей годика два. Вся темненькая. Это точно не могу быть я. Совершенно другой ребенок. Подпись под фото бизнесмен Морозов Г. М. с женой и внучкой.

Это шутка?

– Ян, скажи, что это ошибка, я ничего не понимаю. Что это за девочка?

– Это внучка Морозова Геннадия Михайловича – Полина.

Ян молчит. От этой тишины нарастает звон в ушах.

В голове пустота.

– Я, получается, не Полина. У меня теперь что, даже имени нет? – смех вырывается непроизвольно. Нездоровый, горловой. Земля под ногами дрожит. Тоже надо мной смеется. Я хватаюсь за качели. Дерево впивается в ладонь до боли. Хорошо. Хоть что-то настоящее.

– У тебя есть я, ничего не изменилось.

– А как ты будешь меня называть? Неполина, Псевдополина, Эксполина или Чеполина? О, я придумала идеальный вариант – Лжеполина! Все, можешь переименовать меня в телефоне.

Обнимает меня крепко, до хруста. А я не могу перестать смеяться. У меня нет даже имени. Я никто.

– Полина, спокойно. Май скоро разберется с этой историей. Ему вот-вот должны прислать одно видео, возможно, оно все прояснит. Поэтому я не хотел ничего тебе рассказывать.

– Нет, спасибо, что рассказал. Я уже начала думать, что схожу с ума. Мне все вокруг кажется странным. Но видишь, значит, есть причины.

– Давай пока не будем никому ничего рассказывать. А что тебе еще кажется странным?

– Да все! Дом этот странный. Сначала он мне очень понравился, но сейчас в нем плохо, душно. Не могу понять почему, но не хочу больше здесь жить. Перееду к Кире. Валентина с Николаем тоже непонятно себя ведут. Перешептываются постоянно. Ты вот необычный был. Я думала, что схожу с ума.

– Послушай, мы собираемся в этом городе открывать филиал. Давно пора было, да откладывали. Мне надо будет через несколько дней съездить на фирму и все подготовить. Ты побудешь немного без меня?

– Сбегаешь с тонущего корабля? Ноль осуждения.

– Блин, Полина, все! Я никуда не еду, – скрещивает руки на груди, как маленький.

– Да шучу, успокойся.

– А я не шучу. Я остаюсь.

– Поезжай! Кира вернулась, она за мной присмотрит. Я к ней перееду, мы уже договорились. Только Валентине не знаю, как сказать. Она была так добра ко мне, но я задохнусь в этом доме.

– Она поймет. Если ты все решила, я помогу с переездом.

Ян наклоняется. Губы так близко. Я уже выучила эти губы. Тепло, их вкус, дыхание. Но в этот раз все по-другому. Он целует меня так, будто нам достаточно просто быть рядом.

Я закрываю глаза. Он тоже настоящий.