Текст книги "Горицвет (СИ)"
Автор книги: Яна Долевская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 62 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]
– Правда, Алексей Фомич не разделял моего восхищения вашим темпераментом, – с той же легкой издевкой продолжил Грег. – Он хватался за голову и почти в открытую обвинял меня в творимых вами бесчинствах. Как никак, это я привел вас в его почтенное заведение и, следовательно, взял на себя некоторую ответственность за вас. Можете понять, что таким образом благодаря вам мое… ну, скажем так, скромное реноме, было заметно ущемлено в глазах здешнего общества. И мне ничего не оставалось, как предпринять кое-какие шаги ради востановления своего доброго имени. Ибо кроме меня не нашлось никого, кто бы решился вас обезвредить.
– Вы что же хотите сказать, – перибила его Жекки с ужасом глядя в его насмешливо искрящиеся глаза, – что это вы кинулись под мой выстрел и… Это были вы?! Господи, Грег, вы что же совсем, совсем не понимли, что я запросто могла вас убить?
– То есть, исполнить свое давнее обещание? А я, вообразите, решил положиться на свою судьбу. Это почти всегда занятно.
– Вы что сумасшедший? Ведь я же ровным счетом ничего не понимала, и я совершенно не видела, то есть не отдавала себе отчет в том, кто все эти люди, что были вокруг. Я даже не могла бы сейчас вспомнить ни одного лица из тех, с кем сидела за одним столом, даже того отвратительного, из-за которого все началось. И вас, само собой, я не могла бы узнать в таком состоянии, а вы… Боже, ведь я могла вас убить.
Насмешливое выражение на лице Грега вдруг исчезло. Он обратил на Жекки неподвижные угольные глаза, как будто пытался вобрать через них всю теперешнюю ее подноготную.
– Вам было бы жаль подстрелить мерзавца? – спросил он с неестественной ухмылкой.
В воспоминаниях Жекки сразу как по команде выплыли одна за другой сцены их случайных или преднамеренных встреч, обрывки разговоров, почти всегда готовыхперерасти в ссору, его вечно насмехающиеся глаза, его вечно оскорбительные наглые взгляды. Наконец, то прямое унижение, которому он подверг ее в кабаре, его гнусный намек на Аболешева, после которого она выпалила все то, что подтачивало ее, подспудно сочась медленным ядом с самой первой их стычки на дороге у Волчьего Лога. Даже сейчас, когда многое, слишком многое, в ее отношении к Грегу стало другим, она не могла упрекнуть себя ни в одном резком, обидном или оскорбляющем его слове. Он вполне заслуживал их, возможно даже, сильнее, чем она думала. Так что, не имея причин сожалеть о своей прошлой неучтивости, совершенно немыслимой ни с кем другим, она вовсе не собиралась и сейчас слишком уж потакать Грегу. Мысль о том, до какой развязности он мог бы дойти, не умей она дать отпор, выдавила из нее очередную малую порцию того же самого яда.
– Жаль? Конечно же, нет, – сказала она, усмехнувшись, так же как он, довольно натянуто, – но видите ли, Грег…
– Так я и думал, – оборвал он ее, и в его глазах снова запрыгали бесовские всполохи. – После того, как я вдоволь наслушался проклятий в свой адрес, пока тащил вас, сюда, наверх, трудно было бы ждать чего-то другого.
– А никто не просил вас тащить меня. Если уж у вас хватило безумия броситься под мою пулю, могли бы в довершение благодеяний отвезти меня обратно домой.
– Чтобы все мои закодычные враги и непримиримые друзья, обыкновенно бывающие у Херувимова, увидели, как из-моих рук рвется пьяная, не помнящая себя женщина? Или вам было бы приятно вспоминать на следуюший день, как я взгромоздил вас в свою машину, будто тюк с отрубями, и точно в том же виде затащил в переднюю вашего милого семейного гнездышка под крыло любящего супруга?
Странно, но самые невинные упоминания об ее муже в устах Грега звучали, точно удар пощечины. А это упоминание, как сразу почувствовала Жекки, отнюдь не было невинным. Во всяком случае, услышав эти слова, она дернулась всем телом, как будто в самом деле испытала боль от хлесткой затрещины. Ее глаза засветились угрожающе и дерзко. Грег, как казалось, только этого и добивался. Его лицо стало непроницаемым, а вместо насмешливости голос стал источать абсолютное, и оттого бьющее точно в цель, убийственное спокойствие.
– Вы трепыхались и бились в моих руках, как припадашная, – произнес он с невозмутимостью телеграфного столба, – а ругались не хуже любой марухи из дешевых питейных, так что мне в голову приходили самые нелицеприятные предположения относительно того, где и с кем вы коротаете вечера.
– Да, вы… вы… – Жекки кое – как выдернула руку из-под его тяжелой ладони, и попыталась вскочить, но та же тяжелая длань без малейшего усилия потянув ее, усадила на место.
– Что у вас за привычки, в самом деле, – проронил Грег, глубоко вжимая ее пятерню в обивочную кожу дивана, – бежать, вскакивать, обрывать собеседника на полуслове. Я же говорю, вы получили скверное воспитание, Евгения Павловна, и боюсь, – такое складывается впечатление, – получили его отнюдь не в гимназии.
– Зато вы ведете себя ровно так, как и положено законченному подонку. – Глаза ее метали стальные молнии, но непроницаемая стена, встававшая у них на пути, легко опрокидывала их вспять.
– Вот видите, как быстро все прояснилось, – сказал он, развязно откинувшись на спинку дивана.
Казалось, этот обмен любезностями оставил его совершенно равнодушным. Только на постоянно колеблющихся весах, где попеременно то поднимались, то опускались чаши с двумя основными его настроениями – насмешливостью и небрежением, – последнее, по ощущениям Жекки, снова начало заметно перевешивать.
– Послушайте, Грег, – сказала Жекки, с трудом сдерживая гневную дрожь в голосе, – я… возможно, должна быть за многое благодарна вам. Возможно, вы специально напрашивались на мою благодарность, вытаскивая меня из этого… из всего этого. Вы проявили ко мне больше чем участие, а я была… я и вправду была груба и озлоблена. Но ваша манера испрашивать для себя признательность кажется мне ничуть не менее гадкой, чем мое пьяное сумасбродство. Моему, по крайней мере, есть оправдание.
– Вы чудачка, моя дорогая, – выдавил Грег словно бы через силу. – Чтобы заполучить о себе доброе мнение, мне не нужно было совершать ровным счетом никаких благотворительных поступков. Я чувствую себя совершенно к ним не способным.
Достаточно было просто притвориться тем, кем хотят видеть мужчину все так называемые благовоспитанные дамы. Быть как все, и более ничего. Полагаю, и для вас этого было бы вполне достаточно, и если бы я захотел, мы бы были с вами лучшими на свете друзьями или… – Грег самодовольно протянул паузу, – или чем-то посущественней, чем друзьями. Но дело в том, моя прекрасная волооокая Жекки, что с вами мне совершенно не хочется притворяться. Именно с вами мне почему-то хочется быть самим собой. Не знаю почему, но это доставляет мне не с чем несравнимое удовольствие. Может быть, потому что в вас я нахожу что-то очень близкое, почти родственное. Я вижу, например, что вам, как и мне, претит общественное лицемерие. Правда, в отличии от меня, вы не вполне отдаете себе в этом отчет, и потому куда менее искусны. О, да это очень заметно. Я же собаку съел на разного рода некчемных вещах, вроде лести, подличанья, обмана, словом, всего того, что обеспечит мне со временем право пренебрегать всевозможными запретами. Вы, конечно, догадались, что сейчас я намекнул на свою кипучую деятельность во имя наживы, хотя деньги это всего лишь…
Грег задумчиво посмотрел на Жекки, словно сожалея, что все расточаемые им слова падают на бесплодную почву. Но это сознание, по всей видимости, не слишком удручало его.
– Сколько себя помню, – уверенно продолжил он, – я всегда хотел сбежать из этой тюрьмы, – он обвел широким полукругом кабинет, из чего Жекки заключила, что Грег невзлюбил дом Херувимова. – Уйти от всего этого, потому что, чем дальше тем больше понимал – долго так не выдержу, не смогу. Задохнусь или, черт его знает… застрелюсь, может. А впрочем, это ведь одно и тоже. Нам всем чтобы дышать нужен воздух, Жекки. Вы знаете, нужна свобода. А здешний порядок вещей, к сожалению, не предлагает других способов освобождения, кроме обретения финансовой состоятельности. В нищите, сколь бы ее не превозносили философы, люди освобождаются только от собственного достоинства. Такова правда, рутина бытия. Поэтому желающим жить и оставаться людьми, приходится без устали добывать деньги. Деньги и еще раз деньги. Свобода, увы, продается. И стоит подчас недешево. Ваша, к примеру, на сегодняшний день – каких-то пять тысяч. Вы это узнали нынче ночью в самом грубом преломлении – закладная – имение. О более тонком толковать дальше, думаю, не стоит. Рановато. Вы ведь до чрезвычайности просты, моя дорогая, и оттого-то, может быть, так занимательны для меня и так… – Грег опять потянул время, – а впрочем, нет, пожалуй, большего вы пока не заслуживаете.
XLVIII
Замолчав, он посмотрел на нее со снисходительностью большого умного человека. В эту минуту Жекки показалось, что он всегда, все время их знакомства относился к ней именно с этим снисходительным превосходством.
Впомнилось что-то про восточных одалиссок. Скорее всего, Муся сама не понимала, до чего права, а Жекки оставалось только негадовать, и злиться на саму себя. Невероятно, как ей могли приходить в голову мысли о влюбленности Грега? Ведь он всего-навсего снизошел до нее, выбрав объектом привычной мужской охоты. Игры без страсти, в которой всегда и всё понарошку. Жекки даже не особенно удивилась, уразумев это. В конце концов, чего еще она могла ждать от Грега?
– Вы действительно многое мне объяснили, – сказала она, наконец, выдыхая накопившееся раздражение. – Не думайте, однако, чтоб я была о вас лучшего мнения, просто сейчас у меня не осталось вовсе никаких причин благодушничать с вами.
– Приятно это слышать.
– К примеру, деньги. Вы уверены, что меня влечет к ним то же самое стремление, что владеет вами. Так вот, это не так. Вы со своими дружками пытаетесь отнять у меня то, ради чего я пошла на разные гадости. Мне деньги нужны, чтобы сохранить мой дом. Вы же грабите, неизвестно ради чего. Вероятно, из склонности к разбою.
Грег в ответ громко рассмеялся.
– Ну что с вами делать, – сказал он, сбрасывая с ресниц повисшие на них веселые слезинки. – Дорогая моя, вы лишний раз убеждаете меня, что я в вас не ошибся. Вы – существо, не склонное к послушанию. И вот почему мне было бы так жаль разорить вас.
Жекки не могла видеть себя со стороны, но и без того поняла, что кровь разом отхлынула от ее лица, и даже губы как будто похолодели. А Грег сделал вид, что не заметил ни ее бледности, ни смертельного испуга в ее застывших глазах, как-то слишком скоро утративших стальной блеск. Он хдаднокровно отнял свою ладонь от ее руки, поднялся и неторпливо прошелся по кабинету.
В его свободных, неспешных движениях, в гибкой и сильной грации играющих под одеждой мускул, Жекки виделось теперь нечто, роднящее его со стервятником. Словно бы между делом, как бы между прочим, как будто ему было все равно, он сказал, что собирается ее разорить. И может быть, поэтому его слова прозвучали с такой зловещей правдивостью. Значит, все это не выдумка. Значит, он, в самом деле, собирался скупить по дешевке ее земли. И сейчас он так уверен в успехе, что уже не считает необходимым его скрывать. Жекки едва сдержала рвущиеся из груди боль и ярость.
Конечно, ее предупреждали. Она сама прекрасно знала об этом и пыталась, делала, что могла, чтобы предотвратить такой ход событий. И все же, услышав об уготованом ей разорении, почувствовала стародавнюю иссушающую дурноту. Стены кабинета сделались сразу же красными, стали сдвигаться. Перед глазами поплыли бордовые мутные круги, и все ее внутренности как будто опалило колючее знойное пламя. Она как рыба, выброшенная на берег, задыхаясь, начала судорожно без силы глотать ртом сухой воздух и, наверное, лишилась бы чувств, – ведь она и без того не вполне оправилась от ночного возлияния, – если бы чья-то твердая рука не поднесла к ее губам стакан с водой. Когда она захватила ртом край стакана, было слышно, как зубы стучат о стекло.
– Ваша привязанность к дому, по-моему, столь же сильна, сколь и неправдоподобна, – услышала она немного взволнованный голос Грега. – Все что слишком, в наши дни выглядит нелепо.
От воды Жекки полегчало. Вздохнув полной грудью, она снова начала свободно дышать. Краснота перед глазами постепено рассеялась. Грег, как ни в чем не бывало, снова уселся рядом. Та же расслабленная поза: откинувшись на спинку, рука на подлокотнике, нога на ногу и то же невозмутимое лицо доказывали, что приступ Жекки нисколько не повлиял на его настрой. Только в глазах вместо обычных насмешливых всполохов, вместо пугающей беззастенчивости, засветилось нечто до того притягательное, что Жекки невольно, впервые за всю эту ночь, вспомнила про Серого.
Господи, боже мой, Серый!.. И как это она забыла, как у нее вылетело из головы то, что уже стало почти неизменной частью всех размышлений, чувств и переживаний. Она так тщательно готовилась к тому, чтобы поведать Грегу о своем подслушивании в трактире, что едва вспомнила о нем. Но вот, кажется, наступил тот самый удобный момент, который она так долго выжидала.
Сейчас Грег перестал давить своей снисходительностью. Угрожающий вид стервятника сменился вполне смирным образом отдыхающего дельца, а в душе самой Жекки кипит такая непреодолимая неприязнь, такое страстное желание расквитаться хоть как-то за все вынесенные по его милости мученья, и самое главное – за то, что открылось в Греге самого отвратительного. За его готовность без всякого сожаления уничтожить мир, частью которого он являлся. Это неколебимое намерение выглядело бы абсурдно, если бы не находило подтверждения в фактах. Если бы самой абсурдностью его поступков, навлекающих гибель на Серого, не доказывалась достоверность его противоестественного бытия.
Жекки с радостным озлоблением представляла, как болезненно исказится от удивления, а может, и страха лицо Грега, когда она скажет ему, что знает, кто он такой. С каким удовольствием она, наконец, поймает в его взгляде вместо самонадеянного спокойствия удрученную растерянность. Как от его пресловутой невозмутимости не останется ничего, и как вместо пугающего ощущения звериной силы, она почувствует идущие от его статной фигуры неуверенность и затравленное ожидание чего-то неминуемо страшного. Насколько восхитетельно было бы увидеть все это своими глазами. Заочное торжество омрачало лишь одно, но весьма существенное обстоятельство. Серый… Она не могла бы его предать. Ее любовь к волку не вместила бы боли, причиненной любимому существу, даже если эта боль переносилась на человеческого двойника, даже если этот двойник был совсем не похож на того, кто был ей так безмерно дорог.
Не умея быстро совладать с обуревавшими ее сомнениями, Жекки снова запнулась в полушаге от решения, не рискуя начать исповедь прямо сейчас. Ее признание снова как-то отодвигалось, тем более, что Грег счел возможным прервать молчание, не дожидаясь ее откровений.
– И тем более для меня удивительно, – сказал он, словно продолжая прерванную мысль, – что вы, моя дорогая, подозреваете меня в разбое. Неужели вы полагаете, что добывая деньги с помощью обмана или прямого насилия, и оправдывая такие неблаговидные средства своей привязанностью к вашему Петровскому или как его там зовут, ваше родовое гнездо…
– Никольское… – четко и резко заявила Жекки.
– Ну вот, своей привязанностью к Никольскому, вы тем самым хоть как-то обеляете себя в общественном мнении или, тем более, перед господом богом, если вы в него верите?
Жекки думала, примерно что-то такое в этом роде.
– Мне все равно, обеляю я себя или нет, – сказала она. – Просто я всегда поступаю так, как считаю нужным.
– А я так думаю, никакой разницы между вашим благородным порывом к освобождению от долговой кабалы и моим грубым стяжательством не существует. За исключением массштаба денежных рисков. Правда, в отличие от вас, я не придумываю себе оправданий. А посему, можете не сомневаться – я заполучу сполна все двести десятин вашей худой землицы с сосновым лесом в придачу через посредство Земельного банка и не испытаю при этом ни малейшего укола совести. К тому же, ваш сегодняшний проигрыш говорит мне, что судьба на моей стороне. А, если вы помните, я слепо на нее полагаюсь. Так что не обессудьте. Срок по вашему платежу, насколько я понимаю, истекает в понедельник. То есть завтра, потому что сейчас половина четвертого прелестного воскресного утра. Видите сами, у вас, моя дорогая, остается совсем немного времени, чтобы еще раз выиграть миллионы.
Жекки услышала, как он опять негромко засмеялся. Ей вспомнился браунинг, который он выбил у нее из рук, и пожалела, что не вытребовала его обратно, как только очнулась.
«Надо же быть такой бессердечной скотиной, да еще пытаться представить, что и я ничуть не лучше». У нее уже вертелась на языке такая или подобная фраза, готовая вылететь в направлении Грега взамен несуществующей пули, но она вдруг почувствовала, что не в состоянии сейчас ни говоррить, ни думать ни о чем, кроме ожидающей ее неизбежной сокрушительной утраты.
– Получается, Волчий лог уйдет полностью, как и дальний выгон, – произнесла она, попав во власть этой горестной неизбежности, не замечая, что говорит отнюдь не про себя, и не шепотом. – А пятьдесят десятин, что я отвела под лен в позапрошлом году? Тогда они дали сказочный урожай, а Мягкий луг? Где я буду пасти свое стадо? Мужики затребуют с меня какие-нибудь баснословные деньги за выпасы. Значит, придется забить лишних коров. Про лес даже думать страшно. Эти стервятники и покупают его лишь за тем, чтобы пустить под топор.
– Стервятники, – услышала она где-то вблизи и отпрянула. – Как это мило, дорогая моя Жекки. И, в общем-то, должен признаться, не дадеко от истины.
Грег снова подсел к ней вплтную. Взглянув на него, она ожидала увидеть холодную насмешку, и сильно встревожилась, когда в неподвижной темноте его глаз снова промелькнуло какое-то притягательное и сильное свечение.
– Не понимаю, как вы можете так спокойно признаваться мне в этом, – сказала она, попробовав отодвинуться. – По-моему, это просто гадко.
XLIX
– О, да, – подтвердил Грег, порывисто придвигаясь к ней. Его голос зазвучал лениво и мягко. – И вот отчего я с некоторым волнением подступаю к признанию. Дело в том, что я тоже не понимаю. Жекки, моя дорогая, глядя на вас, я решительно не понимаю, как вы можете не замечать трех очевидных вещей. Во-первых, бессмысленности всех ваших ухищрений по спасению уже бесполезной земли. Во-вторых, обреченности вашего драгоценного Аболешева. И, в-третьих… или, вернее, во-первых…
Грег наклонился так близко к ее лицу, что Жекки почувствовала на щеке легкое касание ворса его усов. На какое-то мгновение в ее сознании погасли все впечатления, все, кроме одного. В полном смятении она слышала в себе лишь одну, бившуюся вместе с сердцем, фразу об «обреченности» Аболешева. Это выражение полоснуло ее по сердцу, как острый нож. Было непонятно, что хотел сказать этим Грег, но Жекки почему-то почувствовала, как где-то в самом темном подполье ее души сразу же зашевелилось спрятанное там болезненно горькое ощущение. Настолько болезненое, что, пробудившись, подобно огненному смерчу выжигло вокруг себя все прочие чувства. Когда же включилось сознание, Жекки уже не могла слушать Грега без напряженного ожидания. На какое-то время для нее перестало существовать все, кроме ожидания. Кроме надежды услышать ответ на главный вопрос: что он знает про Аболешева? Случайно или нет у него вырвалось слово «обреченность» и, если нет, то что он имел в виду?
Но, как выяснилось, Грег вовсе не думал говорить об Аболешеве. Он уходил от этой темы все дальше, и дальше, а Жекки волей-неволей продолжала его слушать все с тем же томительным ожиданием, не отдавая себе отчет в том, какое впечатление производит жадная напряженность в ее взгляде, каким горячечным блеском отражается она в пылающих черных глазах Грега.
– Неужели вы этого не видите? – вкрадчиво проронил он. – Не замечаете, что меня влечет к вам неудержимо… Боюсь, это влечение, тот самый род недуга, воспетый поэтами. И я не могу ничего поделать… Да, вот хотел посоветоваться с вашим, деверем или шурином, господином Коробейниковым. Добрейшей души человек, но в наказание за идейную чуждость, рекомендовал мне пить касторку. Увы, увы… может быть, вы что-нибудь посоветуете? Бром, хинин, грязевые ванны? Я уверен – только вы, дорогая моя, вы одна способны меня вылечить. Иначе я погиб. Я не привык иметь дело с тем, что сильнее меня.
Ну, наконец-то, пусть и издевательски, в своей обычной манере, но он все-таки сказал то, чего она довольно давно подсознательно ожидала, но еще сильнее боялась. Раздумывала, сопостовляла, переживала, надеялась и почти не верила. Совсем недавно, да буквально несколько минут назад казалось, услышать что-то подобное было невозможно. И если прежде, когда она связывала свои размышления о Греге с волком, его признание в любви представлялась ей более или мене естественным и почти желанным, то сейчас она к своему полному разочаровнию почувствовала, что не испытывает ничего кроме несказанного страха. Грег еще только слегка коснулся ее лица, только чуть обжег темным огнем своих глаз, а она уже вся внутренне окоченела, и почти сразу вспыхнула как распалившийся костер. Что же будет дальше? Дальше? Но нельзя допускаь никакого «дальше». Или она просто умрет от страха, от смятения, от ненависти, от невозможности превозмочь завладевшую ей, губящую силу.
– Жекки… я лгал, что мне не нравиться ваше имя, – говорил Грег, склоняя к ней голову. Нежно приподняв ее руку, казавшуюся такой маленькой, совсем детской в его руке, он с той же нежностью принялся целовать ее, перебирая горячими губами по очереди каждый палец. Жекки дрожала, испуганная и подавленная. – Скажите, что и вы мне лгали, – сказал он, отрываясь на секунду. – Ведь я нравлюсь вам, моя дорогая?
Этот вопрос возвратил Жекки дар речи.
– Откуда только у вас берется столько наглости, – со всей возможной в ее положении суровостью произнесла она, безуспешно пробуя отнять руку. – И это после того как вы только что заявили, что собираетесь отобрать у меня мою землю, прекрасно понимая, что она для меня значит, что ради нее я готова была… да что там… в жизни не слышала ничего более беспардонного.
– Но, дорогая моя, я же рассчитывал именно на такой контраст. Художественный прием, если угодно. Я рассчитывал, что вы, безусловно, откликнетесь… откликнетесь на то, что я…
Грег сильнее стиснул ее ладонь и, приподняв ее к своим губам, поцеловал совсем иначе, чем минуту назад – жестко, до боли прикусив тонкую кожу. Жекки издала слабый звук, заменивший вместе и отклик на боль, и крик о помощи. Грег бережно отпустил ее руку.
– …что я, как обладатель вашей закладной, стану для вас весьма привлекательным любовником.
По его изменившемуся тону Жекки поняла – он вздумал смеяться. Ей же стало до того не смешно, что, отскочив от него, как ошпаренная и продолжая отступать, она заговорила отчаянной скороговоркой:
– Месье Грег, вы… хочу, чтоб вы… запомнили раз и навегда, чтоб крепко накрепко вбили себе в вашу больную голову – такой отпетый тип, как вы никогда не мог бы стать для меня привлекательным.
– Неужели?.. Так-таки и никогда? – переспросил он, неторопливо приближаясь к ней. Он шел очень спокойно, только выпиравшие из брючных карманов костяшки пальцев выдавали сжатое в комок напряжение.
Чувствуя, что он загоняет ее в какой-то глухой и безвозвратный тупик, пятясь шаг за шагом, и все время видя перед собой его светящиеся странным весельем угольные глаза, Жекки уже не вполне понимала что и как она говорит. Она не успевала ничего обдумать, торопливо выбрасывая из себя все, что первым приходило в голову, ибо никакой другой защиты, кроме этих бессильных, почти жалких слов, у нее сейчас просто не было.
– Я все расскажу Аболешеву и он убъет вас на дуэли!
– Глупенькая, – смеясь, отвечал Грег, продолжая неспешно оттеснять ее к двери, выводящей в комнату, где она спала час назад, – если ваш супруг все еще хоть немного дорог вам, ни в коем случае не позволяйте ему стреляться со мной. Поверьте, либо я совсем не знаю жизнь, либо курильщики опиума еще более некудышные вояки, чем их прелестные жены. Я пристрелю его, как сонную куропатку.
Услужливая память тотчас вывела перед Жекки окутанное дымкой лицо старого лесника и заговорила его языком: «И скажу тебе, что за отменный стрелок из него получился… Из револьвера он с полусотни шагов попадал акурат в гривенек».
Она чуть не задохнулась от подступившего к сердцу нового, смертного ужаса и пожалела, что не прикусила вовремя свой глупый язык. «Ну почему, почему, если уж негодяй, так непременно какой-нибудь отчаянный дуэлист, или громила. И откуда он знает, про Аболешева, откуда он вообще так хорошо про меня знает? Хотя о чем это я? Конечно, он знает, потому, что он… не совсем он».
– Но послушайте, да перестаньте же вы, в самом деле… – крикнула она в отчаяньи.
– Если бы вы заметили во мне остатки порядочности, – не слушая ее и медленно подступая, продолжал Грег, – вы бы увидели, как долго я обуздывал свою низменную натуру. Можете поверить, что даже сегодня, каких – нибудь четверть часа назад я не посмел бы предложить вам ничего подобного. Такой уж я кретин. Но, моя дорогая, вините самое себя. Вблизи вас, я раскис и перестал справляться со своей бездушной оболочкой. Тогда-то у меня проскользнула постыдная мысль о сделке. Как деловые люди, подумал я, при известных условиях, мы с вами могли бы договориться. Не правда ли?
– Не смейте! Даже не пытайтесь мне этого говорить, – оборвала его Жекки.
– И я заранее знал, что вы ни за что не согласитесь. Да мне и самому, признаться, вовсе не по душе замешивать расчет в наши идилические отношения. И все это чепуха, Жекки, просто чепуха… закладные в обмен на любовь – слишком грубо, старомодно, и совершенно не соответствует моим побуждениям. Вы против? Тем лучше. Значит, сумеем обойтись без лишней болтовни. В конце концов, я же не раз видел, как смотрят ваши глаза…
– Вы не поняли меня, Грег. Пожалуйста…
Она и подумать не могла, что можно изъясняться в любви вот так, походя издеваясь. Было даже непонятно, какое чувство владело им сильнее – желание проявить свою страсть или недовольство из-за неумения ее скрыть. Во всяком случае, издевателький тон, словно ядовитая дымовая завеса, сопровождал все, даже самые недвусмысленные его слова. Но Жекки не успевала разобраться в этих малоприметных тонкостях. Мелочи в те минуты ее просто не занимали. И вместе с тем, она ясно чувствовала, что Грег проговаривается. Что из-под его фраз, полуприкрытых издевками, отчетливо проступает нечто действительно живое и неодолимое. Но говорил ли он о любви? Он же не сказал, что любит ее!
«Да я просто дура, если могла предположить в нем хоть что-то, напоминающее обычного человека. Хотя бы обычного, не говоря уже – благородного. Он же просто – животное. Лесная дикая зверюга, поменявшая шкуру. И больше ничего». Превый раз мысль о ее четвероногом приятеле явилась к ней в таких черных тонах, столь явно отдающих неприятием. И от этого ее залихорадило еще сильнее, и она слегка оступилась, делая очередной, неверный шаг назад.
– Нет, меня вы не обманете. – Грег на секунду задержался, и Жекки замерла, ощутив слабый прилив надежды.
«Может быть, что-то удержит его?»
– Я знал столько женских глаз, что не спутаю их свет ни с каким другим, – сказал он, уничтожая в Жекки малейшие сомнения. – Тот свет, что говорит без слов. И я видел его в ваших глазах.
– Грег, послушайте… – Жекки уже умолялла, упершись спиной о дверной косяк и выставив перед собой согнутые в локтях руки. – Я очень, очень люблю Аболешева. Я люблю только его, и еще, но чуть-чуть по-другому… еще одно милое существо…
– Не обманывайте себя, моя дорогая. Вы боитесь признаться себе. Я понимаю, и готов взять целиком на себя все бремя нашей, я уверен, нашей общей вины. Иначе я не стал бы… Поверьте, это было бы невозможно. Невозможно соблазнить женщину, не желающую быть соблазненной. Как говаривал старина Геродот, или кто-то из его мудрых соплеменников. Вы помните Геродота, дорогая? Ах, да, вы скверно учились. Тем не менее, я старался следовать его нехитрой формуле, заученной, помниться, вместе с первым десятком латинских глаголов. Как быть? Иначе соблазн оборачивается криминальной пошлостью, на которую я, при всей моей испорченности, пока не способен. Может быть, только пока, кто знает? По отзывам ближних, мои возможности год от года расширяются. А объем уголовного права, не доступный моей безнравственности, – наоборот. Но Жекки, дорогая, вы меня совсем не слушаете. Почему вы дрожите?
Приблизившись вплотную, он прижал ее к себе так, словно теперь уже не один только угольный взгляд, но вся его безудержная сила с ненасытностью вобрала и поглотила ее. Ничего подобного Жекки никогда не испытывала. Грудь ее словно бы уперлась в булыжную стену. Ноги гудели от слабости. Но обнимавшие ее крепкие руки были нежными и горячими. Она чувствовала их проникающее под кожу тепло и, как завораживающий огонь ощущала разливавшееся по всему телу блаженное успокоение. Сила, вбиравшая ее, оказалась на удивление легкой, невесомой. Ее могущество не было подавляющим. Она ничего не отбирала, а, словно бы насыщаясь чужой беспомощностью, становилась еще неукротимее и полнее. Вместе с ней, внутри нее, растворяясь в потоках ее блаженного тепла, было так хорошо, так сладостно, как никогда еще не было в жизни Жеккки. Она зажмурилась, отвечая возникшей в ней неудержимой потребности принять это тепло и эту ни с чем несравнимую живую сладость.
Грег наклонился к ее лицу – он был на целую голову выше, и плечи его вблизи казались просто неохватными. Он с ленивой изнеженной неторопливостью обхватил ртом ее губы, ставшие, как и вся она, слабыми и податливыми, и Жекки почувствовала, как что-то горячее и твердое, заполнив собой ротовые внутренности, ласково обволокло ей язык, обвело слизистой мякотью зубы и десны.
Когда Грег слегка откинул назад ее голову, когда, захватив двумя пальцами, отлепил от ее виска выбившуюся прядку волос, Жекки поняла, что свершилось нечто непоправимое. Нечто, пока невыразимое на словах, но ощутимое, как безысходная тупая боль. Она подняла на него глаза, незаметно наполнившиеся слезами. Она могла лишь догадываться о том, какие теперь ее глаза – большие, влажно-воловьи, очерченные острыми стрелками ресниц.
– Жекки, – Грег смахнул сползающую по ее щеке слезинку, – вы боитесь? Но вы, по крайней мере, перестали дрожать. Я полагал, что сумею успокоить вас совершенно, однако… Скажите что-нибудь.
