Текст книги "Когда шепот зовет бурю (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Пока люди бегали, собирая сёдла, мешки, ремни, оружие и дрянь, без которой, как всегда внезапно оказывалось, нельзя прожить и дня, я ещё раз открыл тетрадь Фарида. Наугад. И попал как раз на место, где он описывал один из городов Южного берега, стоящий над облаками.

Я хмыкнул.

Красиво.

Но потом захлопнул её и бросил в жадносумку. Надо было привязать или вложить в один из мешков, закреплённых у горловины. Теперь её будет очень трудно найти. Пусть. Я слишком хорошо себя знаю. Я слишком любопытен для настоящего рыцаря. А сейчас мне потребуется именно сеньор Итвис во всём его безжалостном великолепии.

Обычная лошадь не железная. Ей, как и человеку, нужен порядок. Часов восемь идти, часов восемь жрать, часов восемь стоять и спать. Если её гнать без этого, она очень быстро превращается из средства передвижения в грустный кусок мяса, которому самому нужно средство передвижения. Но мы шли налегке. Прямо как монголы. У каждого из моих рыцарей, оруженосцев и их пажей была заводная лошадь, а то и не одна. Овёс везли в мешках, привязанных к сёдлам, ели мы сами на ходу, спали урывками, погода стояла сухая, и потому за несколько дней такой скачки мы выжали из дороги невозможное. Похоже, нас не смогли опередить даже посланцы, которых наверняка отправили в Караэн другие люди. Или смогли, но не все. Или приехали и не сумели сразу найти тех, кому следовало испугаться. Это уже не важно.

Мы проскакали через Вириин ночью. И я с удивлением увидел, что городок не просто не умер, а, наоборот, ожил. Стена, которую в прошлый раз я запомнил как жалкий жест отчаяния, была починена и даже наращена. На башнях теплились огни. У ворот маячили люди. За стеной лаяли собаки. Значит, там снова жили. Значит, кого-то уже согнали назад к жизни одним страхом и несколькими хорошими решениями. Приятно. Я даже, странным образом, почувствовал что-то вроде гордости, будто это я лично его спас.

Мимо Горящего Пика мы шли тоже ночью. Тут я специально подгадал. Не хотелось задерживаться. Не хотелось, чтобы меня узнали издалека, начали готовить встречу, бежать вперёд, раздувать слухи, звать людей, умеющих сделать перед нужным человеком нужное выражение лица. Я вообще в тот момент очень не любил людей с нужным выражением лица.

К утру мы были у Караэна.

И первым делом я пошёл не к Фанго, не к Вокуле, не к жене, не в постель, не мыться и не пить. Я пошёл туда, где люди выходят в поле. Потом туда, где люди выходят на работы осушать болото. Потом на крайний рынок у Крестьянских ворот, куда с утра тащат всякую дрянь, чтобы попытаться обменять её на еду. Богатые слетались на меня, как мухи на мёд. Очень вежливо, очень озабоченно, очень почтительно. Я их игнорировал. Я говорил с теми, кто старался держаться подальше. С теми, кто прячет взгляд. Говорил как с зашуганными уличными псами, улыбаясь, протягивая руку и очень нежным голосом. Пока они наконец не понимали, что им не отделаться односложными ответами. И не поднимали взгляд.

И я увидел ярость.

Нет, не совсем ярость.

Отчаяние.

Ярость всё же любит в себе некоторую сытость. Чтобы злиться, человеку надо хотя бы верить, что он ещё что-то может. А тут было хуже. Люди были голодные, злые, в грязи, в тряпках, в каких-то безумных обмотках вместо обуви. У многих не было даже деревянных башмаков, что раньше в Караэне считывалось как бедность. Это же уже была нищета. Они говорили грубо. Не все. Но многие. Настолько грубо, что мне пришлось ещё грубее рыкнуть на своих рыцарей, кинувшихся вперёд с поднятыми руками, уже расцветающими магией.

Ярость вполне способна заглушить страх. В бою. Защищаясь или нападая. Но сказать правду и сказать её грубо, будто бросая в лицо благородному кусок навоза, зная, что ты один, а за его спиной свора закованных в сталь убийц с магией… Нет, это точно отчаяние. Иначе нельзя объяснить, как можно хамить человеку, чья репутация состоит в основном из того, что он убивал людей за неосторожные слова. Или, это только я так думал?

Я в какой-то момент вдруг обнаружил, что вокруг меня толпа.

Сотни.

Оборванцы, подёнщики, люди из предместий, какие-то женщины с пустыми корзинами, подростки с глазами, как у голодных собак, старики, которые уже давно должны были бы сидеть дома, если бы дома у них оставалось хоть что-то. Моя свита загремела доспехами. Рыцари почуяли близкий бой и начали надевать шлемы. Кто-то схватился за меч. Кто-то дёрнул рукой, уже готовя заклинание. Я понял, что ещё секунда, и всё полетит в бездну. Кто-нибудь крикнет, кто-нибудь рванётся, кто-нибудь испугается, и мы по колено войдём в кровь уже здесь, у ворот собственного города.

Тогда я заорал.

Так, что у меня самого внутри головы, под глазом вспыхнула боль.

– Молчать!

Толпа дёрнулась. Даже мои люди замерли.

– Кто скупал зерно? – крикнул я. – Кто поднял цену? Кто не отпускает муку? Кто держит амбары запертыми, пока в предместьях жрут крапиву?

И мне начали отвечать.

Сразу. Перебивая друг друга. Тыча руками. Орали названия складов, имена купцов, прозвища приказчиков, переулки, дворы, зерновые лавки, дома, где ночью разгружали мешки, мосты, на которых брали лишнюю пошлину, мельницы, где вдруг «сломались жернова», а мука почему-то всё равно появлялась у нужных людей.

Я слушал недолго.

Потом начал раздавать приказы.

Ты со своими к амбарам у Южных ворот. Ты к мельницам у канала. Вириинца с ещё одним копьём, чтобы было хотя бы шесть всадников, к купеческому двору, где скупали зерно. Гирен, скачи в Горящий Пик к Адель. Скажи, я велю собрать всех, кто способен носить оружие, и объявить сбор вассалов от моего имени.

И тише, чтобы не слышали: объяви сбор ополчения. Не городского, не семейного, а моего. Любой, кто сможет показать железку, хоть издалека напоминающую оружие, пусть придёт и получает паёк. Это важно. Человек охотнее поднимает оружие за того, кто сначала дал ему хлеб.

К Великим Семьям я послал людей тоже. Не с просьбой. С напоминанием. Что я глава Собрания Великих Семей. И я затеял чистку.

По-караэнски это звучало неуклюже, один из выбранных мной в посланцы рыцарей переспросил:

– Уборку?

– Чистку, – поправил я его.

Забавно. Тонкий нюанс в понимании двух очень похожих слов был и тут. А скоро одно из них ещё и прирастёт значением.

Потом я просто начал вламываться в богатые дворы.

Очень быстро выяснилось, что слухи не врут. Зерно было. Не везде. Не в избытке. Но было. Его придерживали. Ждали ещё роста цен. Ждали паники. Ждали, что бедняк сначала отдаст серебро, потом утварь, потом дочь в служанки, а потом ещё и спасибо скажет, что его не оставили сдыхать прямо у стены.

Я велел ломать запоры.

Это всегда производит хорошее впечатление на толпу.

Особенно если ты при этом не просто разоряешь, а сразу устанавливаешь порядок. Не больше определённого объёма в одни руки. Сначала семьям с детьми. Потом тем, кто выходит на работы. Потом ополченцам. Всё записывать. Всё под охраной. На каждом дворе оставить моих людей. Не грабить, а выдавать. Это скучнее, но полезнее.

К вечеру город уже гудел.

Не как осиное гнездо, с бешеной яростью. А довольно урча, будто сытый кот. Нет, кризис ещё не преодолён. Всё ещё опасно. Всё ещё может рвануть. Но уже не сразу.

Ночью я почти не спал.

Утром выступил в Серебряной Палате.

Там на меня смотрели хуже, чем на врага. Не потому, что ненавидели. И не потому, что боялись. Большинство этих людей имели свою землю, работников, доходы. Большинства никак не коснулся резкий рост цен на зерно и хлеб. Многие планировали подзаработать, продавая зерно, когда станет совсем голодно. И слишком многим я своими действиями рушил неплохой бизнес.

Они встретили меня шумом, грохотом стульев и даже криком.

Рядом со мной уже были представители Алнез и Вирак. Обернувшись к Серебряной Палате, я рявкнул:

– Заткнитесь все! Сейчас я размышляю, стоит ли убивать семьи виновных в том, что Караэн голодает! Мне нужна минута тишины!

Я проорал это, выпуская накопившуюся злость и усталость. И отвернулся. Продолжил обсуждение с представителями Великих Семей, кто и где грабит, то есть наводит порядок, и одновременно давая время Серебряным осмыслить мои слова.

Я боялся, что они кинутся.

Но нет, эти не были в отчаянии.

Они молчали.

Чёрная змея злобы ворочалась в их взглядах, надёжно придавленная плитой холодного ужаса.

Страх. Вокула всегда говорил, что страх надёжнее, чем любовь. Он оказался прав. Я осмотрел Серебряную Палату. Вот они, те, кому я вручил судьбу их города, власть, голос, участие. Многие, впрочем, и не пришли. Кто-то заперся. Кто-то заболел. Кто-то срочно уехал. Кто-то пытался перепрятать деньги, бумаги и зерно. Серебряные оказались и в самом деле демократичными парнями. Даже перед лицом опасности в виде меня они не смогли договориться.

Я встал на возвышение при полном доспехе, с людьми, которые тоже были в железе, и сказал:

– Если кто-то хочет сказать мне, что я неправ, говорите сейчас. Но вам придётся доказать свою правоту с оружием в руках.

Вот в этом, как ни странно, и было главное преимущество человека вроде Итвис. Я не притворялся, что правила и законы важнее силы. Я просто приходил как проявление этой силы и от имени этой силы говорил о правилах и законах.

Они забыли, каково это. Годами я был хорошим барином, и они в какой-то момент отвыкли принимать меня в расчёт.

Я заглядывал в лица полусотне представителей, собравшихся в зале. И они отводили взгляд. Я не знаю, как это работает. Как-то в другом мире я однажды схватился за кирпич, пытаясь напугать нескольких желающих стрельнуть у меня денег на водку. А то не хватало. Они меня не испугались. И очень удивились, когда я швырнул кирпич в самого наглого и кинулся бежать. Настолько, что даже не стали толком гнаться.

Но они не испугались. Пообещали встретить позже. Словно чуя во мне некоторую опасность, но лишь как волки стараются не попадать под рога оленю. Там я был добычей, пусть и в данный конкретный момент какой-то неудобной.

Я изменился внешне. Но не внутри. Сейчас всё было очень похоже, только ставки выше. Просто я был не один, и кирпич у меня был железный и остро заточенный. Они не испугались. Они молчали. Ждали.

А я понимал, что не смогу устроить резню. Или смогу?

И когда я уже почти решился, даже шагнул вперёд, положив руку на украшенный золотом статусный меч на поясе, они вдруг начали что-то бормотать. Про порядок. Про привилегии. Про городской суд. Про самостоятельность Палаты. Про то, что резкие меры вредят торговле. Всё как всегда. Когда люди не хотят сказать: «мы на этом наживались, насрав на всё», они почему-то начинают говорить о хрупкости системы.

В этом все «сильные» мира сего. Пока они стоят над законом, они его демонстративно презирают. Когда с ними говорят вне правил, отвечают тем же, они призывают закон. Я, несомненно, очень серьёзно пересоберу Серебряную Палату. Но не сейчас.

– Я ожидаю, что все Серебряные окажут мне всю посильную помощь, – предложил я им мир.

Они выдохнули с облегчением и заверили, что только об этом и мечтают.

Великие Семьи, почти все, кроме Маделар, выступили на моей стороне. Не из любви, конечно. Просто поняли, что если сейчас дать Серебряной Палате самой разобраться с голодной толпой, то следующим шагом толпа пойдёт уже не к купцам, а к их амбарам и подворьям. Даже умные люди иногда умеют считать на два хода вперёд. Все, кроме Маделар.

Маделары тянули время. Выглядели слишком осторожными. Слишком невиноватыми. А потом, по кускам жалоб, по именам посредников, по движению зерна, по чужим доносам и слишком уж удобным совпадениям, стало ясно: именно они, похоже, и стояли за резким ростом цен на зерно и кое-что ещё из еды.

Вот тогда мне и стало по-настоящему весело.

Потому что голод – это беда.

А беда, у которой есть имя и фамилия… С этим я, кажется, знаю что делать.

Глава 24

Хороший правитель

Вот и уезжай из города, оставив бизнес на наёмных работников. Я, конечно, был в ярости. Мы ведь как семья! Искренне разделяю бешенство собственников бизнеса в моём мире, когда они вдруг обнаруживают, что их сотрудники запарывают всё дело. С другой стороны, я ведь мог поступить с ними как с семьёй. Ну, как в семье Итвис принято поступать с неудобными родственниками.

Разумеется, я не поступил.

Честно говоря, не без их живейшего участия. Когда я наконец добрался до Горящего Пика, в котором Вокула и Фанго сидели тихо как мыши, впрочем, как и Адель, – они меня не встретили у входа. Только отчаянно храбрый Леон встретил и тут же предложил проводить меня в донжон, к жене. Его тон заставил меня напрячься. Я заторопился к Адель.

Адель встретила меня в жарко натопленной зале, в окружении тесного круга самых близких фрейлин и слуг – человек десять, от силы. Тут же был сын и новорождённая дочь. Я как-то совсем забыл считать сроки.

Ну и вот, значит, стою я в доспехах, а мне в руки всучили двухнедельного младенца. Понятно, что я малость растерялся, растрогался. И тут появляются Вокула и Фанго. Начинают поздравлять и всё такое.

Хитрые манипулятивные ублюдки. И главное же, в сговоре с Адель, очевидно же. Она обычно их обоих терпеть не могла, особенно Фанго. А тут сидит и улыбается. Надо обязательно узнать, чем они её подкупили.

В общем, разумеется, при первой встрече я был не в том состоянии, чтобы прийти в бешенство. Одну битву они выиграли. Но потом выиграли и вторую – едва я начал себя распалять, позже, когда призвал их в малую пиршественную залу, они немного подождали, пока я их распекаю. Вокула явил талант, достойный «Оскара». Мои упрёки он принимал с таким лицом, будто я втыкаю в него арбалетные стрелы. Даже странно, что мои слова его назад не отбрасывали. Но и распалиться мне сильно не дал. Как только я начал свирепеть, Вокула перенаправил мой гнев, одновременно рассказав, чем он занимался, и сумев порадовать старика.

Похоже, ублюдок участвовал в махинациях с зерном. Но ему хватило ума сделать это даже не просто через вторых лиц, а через третьих – наконец-то пригодились агенты Фанго. Ещё и постаравшись, чтобы перекупы были из других городов. В основном из Остина.

Тут уже включился Фанго и рассказал, что они подбросят Комиссии Расследований наводки на Остин. Вокула тут же вставил телегу о том, что собаки могут грызть друг друга сколько угодно злобно, пока не завидят рядом или врага, или добычу, – намекая, что неплохо бы всем объединиться перед Остином. И тут же упомянул, что Великие Семьи об этой задумке в курсе и поддерживают. И, не дав мне на этом задуматься, вывалил на меня всякие успешные успехи по завоеванию рынков и застолблению удобных мест в Устье.

Знал, что, несмотря ни на что, перечисления долей в поставках сукна и количества выплат и займов с помощью заёмных облигаций быстро приводят меня в утомление. Он дождался, пока я охлажу свой пыл, но не сильно заскучаю. И тут же уступил место Фанго.

– Но об этом подробнее я расскажу после или сведу в отчёт, если пожелаете, сеньор герцог. Сейчас же, полагаю, Фанго хочет вам что-то сказать.

Фанго тут же начал меня пугать геополитикой. Начал с того, что Золотая Империя буквально скупает всех солдат, готовых рискнуть телом и душой и отправиться туда в наёмники. Впрочем, платят и за трупы. Успехи, правда, сомнительны – Железная Империя раскрутила новый виток противостояния между курфюрстами, в процессе одного, самого северного, даже убили. Наёмники взбунтовались и захватили крупный город. Так что Железная Империя продолжала дробиться, что хорошо.

Он обрисовал мне это несколькими предложениями, не дав заскучать, и тут же перешёл к главному. Королевство. Король снова отправился на юг. Остановился в графстве Адвес, которое, кстати, моё через брак с Адель. А ещё примечательно тем, что прилегает к Регентству вплотную, гранича, правда, через труднопроходимые горы и Сорское Море.

Тем не менее Король остановился там и, очень похоже, собирает войска. Идти ему особо больше некуда, кроме как на Варру, но перевалы хорошо укреплены. С другой стороны, один раз Король, пусть и с небольшим отрядом, перевалы преодолел. Это известие заставило меня озадаченно задуматься.

Повелев Фанго всё выяснить негласно, а Вокуле вступить с Королём в официальную переписку, я отодвинул это на будущее.

Ситуация в Караэне постепенно стала относительно спокойной. То есть непосредственно сейчас, вроде как, резни не предвиделось. И самые большие рыбины уже поднимались из глубины, чтобы сожрать тех, кто оказался проигравшим.

Великие Семьи просили немедленного собрания Золотой Палаты. И последние несколько дней Вокула вёл активные переговоры с ними, чтобы выработать предварительные соглашения.

Я немного подумал… Потом ещё подумал. И решил, что в эту игру всё же пусть играет Вокула. Не буду вдаваться в подробности, просто одобрю результат. Или не одобрю.

Пусть, как паук, плетёт свои сети. Сложные узлы. Я как Александр Макендонский: могу прийти и разрубить их всех одним ударом. Но это плохо для будущей империи.

В этот момент я остановился. Забавно, что я настолько привык скрывать свои планы, что даже думал о них с осторожностью. Я снова переключился на Вокулу.

Не знаю, кто именно, может, они все вместе, но они придумали проскрипции. Предполагалось привлечь Хауста как карающуу длань. Хауст на своем посту заслужил странную смесь ненависти и уважения. То есть, он справлялся. Однако не только с теми, против кого, как думали Серебряные, его поставили справляться. Нет, Хауст по своей гнусной привычки следил за соблюдением закона, а не за тем, кто именно его не соблюдает. Доставалось и Серебрянным, которые, похоже, чувствовали себя уже неподсудными, как Великие Семьи. Правда, на сами Великие Семьи Хаусту хватило ума не рычать. С другой стороны, и чисто юридически мы были вне его юрисдикции. Он ведь был часть города. А мы, формально, нет.

Обожаю эти хитрые средневековые юридические казусы. Впрочем, полагаю, в моем мире таких тоже полно. Просто мне с низу их было плохо видно.

Тем не менее, несмотря н свою осторожность, Хаст оказался достаточно неудобным, чтобы Серебряные пришли к определенному консенсусу по поводу него. Его в последнее время аккуратно задвинули в сторону постановлениями Серебряной Палаты. Не успели только отменить пожизненное избрание Хауста. Теперь же Хауст был готов к расследованию. Оставалось только не дать ему выйти на нас. И на остальные Великие Семьи. Кроме Маделар. И решить это дело предполагалось с очень подлым вероломством: убить всех причастных, а заодно и непричастных, зачистив тем самым политическое поле. Я почти уверен, изначально идея принадлежала Треве.

Вокула протянул мне списки. Двести имён, которые будут названы официальными виновниками. Их имущество и земли будут реквизированы и на первых порах пополнят городскую казну и войдут в общественные земли. Понятно, что со временем, самой силой вещей, они перейдут к тем, у кого есть средства их выкупить. Вокула быстро учился капитализму. Но прямо сейчас нужны были быстрые и серьёзные действия, чтобы успокоить бедноту с одной стороны, и ресурсы, чтобы накормить город, который и в самом деле начал голодать, с другой. Опасное сочетание – голод и направленное недовольство.

Вокула ткнул пальцем в середину списка. Некоторые имена были отмечены вопросом. В одно из таких имён он и ткнул.

– Настоятельно рекомендую вычеркнуть это имя, а также…

– Почему? – перебил я его.

Вокула поклонился, явно слегка удивившись такому вопросу, и потому слегка растерянно начал объяснять:

– Вы наверняка помните этого человека. Он горячо и рьяно поддерживал нас всё это время. Он так же доблестно бился за наше дело в битве у Канала против вашего… против наёмников с севера. Больше того, он в прошлом месяце женился на дочери сеньора Бруно Джакобиана. Так как сеньор Бруно ректор Университета, полагаю, люди отнесутся с пониманием…

– Почему он в этом списке?

– Ну, дело в том… – Вокула тяжело вздохнул. – Так случилось, что он оказался втянут в злые дела. Он скупал зерно для купца из Отвина.

Я поднял бровь. Глянул на Фанго.

– Нам это известно, поскольку купец из Отвина был снабжён заёмными бумагами Итвис именно для этого дела, – ответил Фанго.

Вокула едва заметно дёрнулся. Вот теперь верю, что его прняло. Как будто кинжалом в грудь кольнули. Фанго же показал мне в очередной раз, что он на своём месте. Он будет говорить мне правду, если его спросить. Вокула, похоже, не понимает, что в положении Фанго ухищрения и уловки губительны. И потому они никогда не смогут стать союзниками больше, чем ситуативно. Это Вокула в конечном итоге мной оценивается по тому, насколько хорошо оснащены мои замки, сыты ли мои крестьяне, обработаны ли земли, и, главное, полна ли казна. И пока хотя бы последнее меня радует, я готов простить ему очень многое. Фанго – не золотая монета. Он кинжал в рукаве, яд в бутылке, глаз, читающий письма за спиной адресата. Он инструмент. И если он проявит свою волю слишком явно, он перестанет быть инструментом, а станет опасным. Просто опасным. Он никто, и потому мне не соперник. Просто ядовитый паук в моём доме.

– Что случилось с отвинским купцом? – уточнил я.

– Напился пьяным и утонул, упав с балкона своего дома, – и, видя моё лёгкое недоумение, Фанго пояснил: – В Отвине вместо многих улиц каналы. Это город на воде. К несчастью, заёмные бумаги Итвис так и не смогли найти.

Я кивнул. Ненавижу эти подробности. Но всё равно надо контролировать, правильно ли подчинённые понимают свою работу.

– И потому, сеньор герцог, было бы неправильно, если мы потеряем столь верного союз… слугу, – влез Вокула. – Впереди сложный период, и нам очень потребуется уважаемый среди народа человек в Серебряной Палате…

– Кто его вписал? – поинтересовался я.

Вокула задумался на секунду, подбирая ответ. Покосился на Фанго и, едва заметно вздохнув, ответил:

– Сеньор Гарвин. Не думаю, что это было его личное желание, возможно, дело в споре…

Я взял стилус и аккуратно, чтобы не порвать лист, поставил подпись.

Я не буду ссориться с Алнез. Хотя мне искренне более симпатичен Бруно, и наверняка его зять хороший человек. Как же тяжело быть Итвис. Ладно, просто чтобы не чувствовать себя хреново.

– Возможно, если он сбежит, – обронил я, глядя на Фанго, – и начнёт жизнь, например, в Цветочном Городе. И все будут знать, что у него есть за что не любить Караэн…

– То мы уже ничего не сможем сделать, – кивнул Фанго. – Придётся ему строить жизнь с самого начала.

Вокула принял список обратно. Последний раз пробежался по отмеченным именам. Опять едва заметно вздохнул и свернул список в свиток. Я не заметил, чтобы он разозлился. Только расстроился. Это правильная реакция.

Иногда про плохих правителей в моём мире пишут: «не уделял внимания государственным делам».

Вот интересно, что это значит? Давал волю своим советникам спасать своих сторонников? Или, наоборот, убивать всех ради государства? Или следить за тем, когда кто-нибудь охамеет, после чего убить уже их и ограбить?

Ненавижу государственные дела.

Вокула покосился на столик с кучей свитков, на те вопросы, которые он явно хотел обсудить, вздохнул и, как человек, смирившийся с судьбой, начал рассказывать совсем о другом. Причём, незаметно даже для самого себя, втянулся. О школе лекарей – с гордостью, хоть и тщательно пряча её за деловитой сухостью. О том, что несколько молодых толковых ребят уже научились не просто останавливать кровь и прикладывать к язвам калёное железо, а хоть как-то соображать, что делают. Даже что-то там лечить с помощью травяных взваров, судя по эффективности, похоже ставших близки к не самым плохим образчикам высокого искусства алхимии. Об Университете – тоже с похвалой, и я отметил, что о Фариде он так и не упомянул ни разу. Ни одним словом. Будто тот не сбежал, а просто сидит и работает над новыми усовершенствованиями Воздушного Змея. Потом старик плавно перешёл к Дубу. Сказал, что стройка большой стены вокруг него продвигается, просто сейчас возникли некоторые сложности. Разумеется, «некоторые». У Вокулы если у каменщика обрушились леса, если половина барж с камнем потонула, а мастера передрались за оплату, это всё равно будет «некоторые сложности». Зато осушение болота, по его словам, вдруг резко ускорилось. Настолько, что уже этим летом топь под Горящим Пиком может заметно отступить, а это добавит нам немало очень плодородной земли.

Я кивал, прекрасно понимая, что мне говорят именно то, что я хочу услышать, аккуратно прикрывая малые и средние неприятности. Может, даже и большие. Те, с которыми, как они полагают, смогут справиться сами, не расстраивая меня. Что же, наверное, в этом и есть разница между хорошими слугами и плохими. Плохие приходят к тебе рассказать о каждой увиденной крысе, чтобы ты лично решал, что же теперь делать. Хорошие сначала пытаются поймать её сами, и только если крыса вдруг начинает жрать людей, приходят за тобой. А я в это время думал, что, похоже, уже в следующем году смогу снять часть внутреннего давления в долине Караэна. Часть людей уйдёт в завоёванные земли Инобал, часть – на пустующие участки у Сорского моря, часть сожрёт внутреннее расширение обрабатываемых земель за счёт болот. Но этого мало. Надо успеть за следующий год поставить торговые фактории на Побережье Мечей. Протоптать туда пусть узкую и опасную, но всё же работающую тропинку, по которой отчаявшиеся люди смогут сбежать в другое место и попытаться там ухватить удачу за хвост. Государство – это не про то, чтобы выпускать указы, что людям делать и как им жить. Нельзя приказать всем людям стать богатыми и счастливыми, а воде течь вверх.

Но можно построить дамбы и каналы, а людям дать правила и возможности.

Мне нужно хотя бы десяток спокойных лет. Господи, на тебя вся надежда… Хотя не только. Пора потрясти Пана. Как ни крути, но в конце концов именно целеполагать, назначать ответственных за процессы и искать ресурсы на осуществление целей – вот моя работа как руководителя. И, как ни крути, такой актив, как Пан, нужно к делу пристраивать. Надо только подумать, как именно, чтобы не вышло, будто я пытаюсь запустить ракету с помощью атомной бомбы.

Мне всё чаще казалось, что управление похоже не на битву, а на очень скучное колдовство. Алхимию. Не поднял руку с суровым выражением лица – и из воздуха полезли огненные змеи, а когда надо часами пялиться на реторту, следить, чтобы взвар был нужного оттенка, и ещё три дня перед этим каждый день настраивать себя на нужное настроение. А до этого найти мастера, который подгонит оборудование по твоим сбивчивым объяснениям, и чтобы он не воровал слишком уж нагло. И пробовать, безжалостно меняя ингредиенты, пока смесь вдруг не превратится… во что-то. И теперь надо придумать, как это приспособить к делу. Самое обидное, что это только так и работало.

Люди вообще на удивление неравномерны. Я не знаю, кто это первым заметил: может, какой-нибудь ростовщик, наблюдая за должниками, может, хозяин трактира, глядя на пьяниц, но примерно пятая часть людей делает почти всю полезную работу. Остальные или мешают, или ноют, или, в лучшем случае, начинают изображать деятельность, как только почувствуют, что на них смотрят. Из сотни крестьян один всегда будет тем, кто вовремя поправляет изгородь, не дожидаясь, пока скотина её проломит и опустошит огород. Из десятка рыцарей один всегда успеет преломить копья об врага, пока остальные никак не могут выйти на нужную позицию для атаки. И ещё следит, чтобы его люди тоже следили, чтобы у его лошади всегда были хорошие подковы и овёс. Из пяти писцов один пишет так, что потом это можно просто читать, а не угадывать его мысли.

Проблема в том, что именно эти люди и тянут всё на себе. На них садятся, как на хорошую лошадь. Им дают ещё одно поручение, ещё одно, ещё чуть-чуть, а они тянут. Пока не сдохнут. Или не поумнеют. И не начнут воровать. Не от жадности даже. Скорее, как уставший мельник начинает отсыпать себе муку не потому, что особенно хочет есть, а потому, что считает это единственной справедливостью в мире, где на его плечах держатся две деревни.

Оттого и богатство, если уж появилось, норовит оставаться в одних и тех же руках. Не потому, что богатые непременно умнее. Это как раз не всегда так. Но у них уже есть запас прочности. Конь. Амбар. Родня. Те, которые должны им, а не наоборот. Люди, которых можно позвать. Время, чтобы ошибиться, упасть, встать и снова ошибиться. Без последствий. Бедняк права на ошибку не имеет. Один неурожай, одна больная корова, один сын-дурак, один лихой отряд на дороге – и всё. А богатый может пережить и дурного сына, и плохой год, и даже собственную глупость. Если только не делает из неё привычку.

Наверное, поэтому все красивые разговоры о справедливости меня всё чаще раздражали. Справедливость в чистом виде вообще редко встречается вне сказок бродячих музыкантов. Да и то, я им за это плачу. А вот равновесие бывает. И его можно строить. Не сделать всех богатыми. Это сказки для дураков и святых. Но можно сделать так, чтобы человек, если он не совсем скотина и не совсем идиот, имел шанс уцепиться, подняться, вырасти, а не только сгореть на погребальном костре, удобрив собою виноградник Алнез.

Для этого и нужны стены. И каналы. И новые земли. И дороги. И рынки. И эти чёртовы фактории на Побережье Мечей. Не потому, что я добрый. И не потому, что вдруг полюбил человечество. А потому, что слишком много людей, запертых в одной долине, рано или поздно начинают жрать друг друга. Сначала воруют из богатых домов. Потом воруют жизнь у бедных ценами на зерно. Потом просто просто заливают мостовые кровью в переулках, из-за слишком многих обид. Пока кто-нибудь очень умный не говорит им, кто во всём виноват. И вот уже у тебя не город, а костёр, в котором горят все твои красивые планы.

Людям нужно место.

Не свобода – это слишком высокое слово. И не счастье – это вообще насмешка. Им нужен выход. Узкая тропа, щель в заборе, новый берег, вакантный надел, дорога, корабль, война, в конце концов. Хоть что-нибудь, где можно попробовать судьбу ещё раз, не разбивая свою голову о стену тюрьмы, в которую превратился его мир. Или голову соседа.

Если у человека нет такого выхода, он начинает раскачивать ту клетку, в которой сидит.

И вот тут как раз начинается государство. Не там, где умные люди составляют заковыристые бумаги. И не там, где рыцари красиво кричат перед атакой. Государство начинается в тот момент, когда кто-то достаточно сильный и достаточно упрямый решает: вот сюда потечёт вода, вот здесь будут жить люди, вот этим дадим шанс, а вот этих придётся повесить, потому что они мешают всем остальным.

Скучная, грязная, раздражающая работа.

Моя работа.