Текст книги "Когда шепот зовет бурю (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

В конце он малость соврал. Голос чуть дрогнул, сердце забилось быстрее. Люди – социальные животные. Большинство из нас на биологическом уровне не терпят ложь. Потому что ложь – это всегда опасность. Раньше я бы сказал, что это оттого, что мы миллионы лет эволюционировали среди маленьких семейных коллективов. И лживого, подлого индивидуума съедали в первую очередь. Сейчас я в этом не был так уверен, учитывая, что мы некоторым образом являемся искусственными созданиями. Хотя отчасти это может и объяснять все наши странности: наше сознание – привнесённое нечто, несвойственное никому из фауны?

Впрочем, философия меня никогда не интересовала. Разве что в прикладной плоскости.

Вот как, например, ложь Зартана. Я бы скорее насторожился, если бы он не пытался мне соврать. Все, кто говорил со мной, лгали. Или, как минимум, ужасно волновались. Надеясь использовать меня в своих целях. Я привык к этому и относился с пониманием.

Уж простите, но я тут государствообразующий субъект. Логично искать от меня хоть какой-то пользы. Разумеется, по возможности не в ущерб мне, чтобы не ссориться.

– И всё? – не удержался я от того, чтобы слегка подколоть это древнее существо с повадками одновременно мудреца и простолюдина. – И ничего не ищете для себя?

– Я бы хотел женщину, – засмущался Зартан.

Я расхохотался, забрал фолиант и двинулся к выходу.

– Мой герцог! – испуганно выдавил Зартан. Я слышал, как он борется с волнением, прежде чем окликнуть меня. И он бы не успел, если бы я не замедлился у выхода. Это тоже типично для слуг. – Вы… вы так редко навещаете меня. Я…

Мне пришлось обернуться и некоторое время смотреть на него с улыбкой, поощряя к продолжению. Наконец он справился с волнением. Привычным способом – перевёл разговор в русло, в котором ему было комфортно. В поучительную лекцию.

– Так уж случилось, что магия стихий, которая используется как оружие, позволила не только выжить людям после катаклизма и появления Гибельных Земель, но и сформировала новый мир, сильно отличный от того, что знал я. Люди, что владеют ею, стали владеть и другими людьми. Мне следовало бы подумать об этом… ведь это так ожидаемо…

Я кивнул. На самом деле, в моём мире для формирования очень похожего общества хватило и чистой экономики.

– Простите, я хотел сказать не про это. Я перейду к делу, простите меня великодушно ещё раз. Великие Семьи. Разве не ожидаемо, что семьи, ставшие Великими, также имеют некое преимущество? Осколки того мира, что был раньше? Магические артефакты? Как я слышал, и в вашей семье такие есть, – он всё время смотрел вниз. И тут зачастил. Ну да, тут о таком не говорят в лицо представителям этих самых Великих Семей – это опасно. – Полагаю, с вами редко говорят на чистоту. А я, ещё в бранкотте, слышал рассказы о Инобал.

– У них есть ворон, что показывает ложь, – сказал я. – Это всё, что я знаю.

Если не считать всякий бред.

– Слугам часто известно куда больше. Мой герцог, у Инобал есть то, что по описанию похоже на молот для забивания свай. Вы понимаете меня?

Он использовал термины из языка Древней Империи.

– Как он выглядит? – спросил я.

– Как молот, очевидно, – пожал плечами Зартан. Но тут же спохватился и снова поклонился. – Мой герцог. Бронзовый, и покрыт рельефом с инструкцией по применению. Я не помню других подробностей.

Я кивнул. Мне рассказывали, что один из Инобал, прадед Аста, раскалывал стены замков непокорных вассалов ударами своего боевого молота. Так они и заложили основы своего могущества. А вот удержать его им помог ворон что чует ложь.

– Спасибо, что предупредили, сеньор Зартан. Расскажите про ворона.

– Я думаю, мой герцог, что это сказки. Ничего такого при мне не было. Правда, иногда мы делали животных из бронзы или меди. Такие големы могут двигаться, но вся магия что копится в них месяцами уходит на пару движений.

Я кивнул. А потом задал Зартану другой вопрос. Тот, которыйуже пора было задать:

– Скажите, а вы уже думали, что хотите делать?

– Я? Мне… сеньор герцог. Я хочу пить вино, любить женщин и не думать о том, что буду есть завтра. Ну, может, ещё я страшусь, что люди сейчас разобщены, а я знаю о многих ужасах, что таятся вокруг людских земель. И потому я всяческим образом посодействую вам в объединении всех людей этого мира.

Если он и врал, то сам верил в свою ложь. А ещё он наконец высказал, что думает обо мне.

Я что, действительно выгляжу настолько амбициозным?

– Я с благодарностью приму вашу помощь, сеньор Зартан, – сказал я мягче обычного. – Кстати, расскажите мне о существах, что живут на Южном Берегу. И гоблинах.

– Я подробно описал все измененные виды людей и известные мне нелюдей в третьей тетради, – в этот раз голос Зартана был злой и он нахмурился. Даже сеньоркнуть забыл. Мне даже немного стыдно стало. Человек старается а я так и не до шел до чтения его писанины. Я кивнул, развернулся и вышел.

Палатка встретила меня тёплым дыханием очага. В стенке был устроен хитрый клапан, куда уходил дым, и благодаря этому внутри пахло не гарью, а чем-то успокаивающе-домашним – нагретой шерстью, медом, свежим деревом.

Дукат уже устроился на походном сундуке, разматывая ремни на своих наплечниках. Кряхтел, будто старик, хотя ему и тридцати нет.

– Сеньор Магн, – буркнул он. С тех пор как давно, под Таэном, я дал ему право следить за ценами у перекупов, он медленно становился кем-то большим, чем просто моим представителем. Всё чаще слышал слово «компаниер», когда говорили о Дукате. – В той деревушке, что у мельничного брода, нашли ещё два схрона. Один серебра – сольдо на двести: украшения для горожанок и переплавленный лом. Как бы не у нас набрали, на юге Долины. Второй – всякая всячина: ножи, косы, даже пара башмаков. Но железа много, на две подводы. Господин капо, который Дед, велел передать вам. Говорит – честная доля. Не проверял, но чего уж там делить. Я в лагерь у Башенного моста отправил, там дороже продать можно. Но можно и в Горящий Пик передать, в хозяйстве пригодится. С того городка, что под Роннель лёг, прислали кирки да лопаты, два десятка. Хорошие, я проверил.

Я кивнул и снова отметил, как ловко он снимает доспехи одной рукой. Практика. Адреан, наоборот, возился так, будто броня нарочно к нему цеплялась – то пряжка закусит поддоспешник, то ремешок перекрутится. Слуга начал ему помогать.

– Всё, что сожгли, всё равно сгорит, – бормотал он себе под нос. – А вот почему у Инобал так много складов с тканью – вопрос. Не верю я, что они так хорошо шьют. А ещё эти шкуры…

Адреану не давали покоя мануфактуры Инобал. Мне – тоже. Приземлённые мы, пытаемся у всякого городского выведать, откуда у людей деньги. А те, у кого деньги водятся, – не понимают, как можно их не иметь. Так, похоже, во всех мирах.

Дядька Гирен ввалился последним. Сапоги в грязи, усы будто поседели сильнее, чем с утра.

– У Брента лошадь захромала, – сообщил он сразу, будто доклад делал. – Камень. Ничего страшного, почистят – выправится. В лагерь южане из-под Варры приехали. Спорили, куда им палатки ставить, чтобы, значит, по праву. Я им объяснил. Поняли.

«Я объяснил» – это значило, что спор закончился, и никто не хочет вспоминать подробности.

Слуги уже разожгли подогреватель для вина – маленький, почти игрушечный очажок. Поставили на низкий столик миски с похлёбкой. Раздели меня бы они за минуту, если бы я позволил. Но я не торопился. Магия держала меня в тонусе, тяжёлая броня нисколько не тяготила. А ещё она дарила странное чувство уюта. Броня вместо шерстяного свитера, которых тут, между прочим, не было вовсе.

– Позвольте, сеньор герцог, – напомнил один из слуг, потянувшись к пряжке.

– Позже, – отмахнулся я и опустился на складную лавку, к вину.

Мы пили молча. Уютно молча – когда слова мешают. Немного позже Адреан не выдержал:

– Завтра… если вдруг… Сеньор Магн, можно я…

– Не надо, – сказал я. Хотя стоило бы держать козырь в рукаве. Но завтра лучше всё же попытаться взять стену. Я поправился: – Ладно, не торопись. Сначала думай. Сожжёшь – молодец. Не сожжёшь – обойдёмся.

Дукат хмыкнул, поставил кубок на пол.

– Значит, всё же штурм? Хорошо. Хоть бы выспаться. Всё кажется, что Аст ночью что-нибудь выкинет. Уж больно тихо.

Гирен развёл руками:

– Если выкинет – так выкинет. Мы тут не на покосе. Зато мои ребята сегодня в кости не стали играть. Уже хорошо.

Я усмехнулся. Они были настоящими: грязные, усталые, шумные – но настоящие.

Наконец слуга всё же снял с меня нагрудник. Остальные пластины последовали – мягко, быстро, привычно. Словно сбрасывал не броню, а лишний слой бытия. Я спустил ноги с лавки, вытянул руки к очагу. Тёплое вино приятно грело изнутри. Потом достал из сумки стопку листов – заметки Зартана.

Чернила блестели, будто ещё не высохли. Буквы стояли осторожно, словно автор боялся собственных воспоминаний.

– Что там? – спросил Адреан.

– Изящная ложь, – ответил я. – Или величайшая правда. Пока не решил.

Они переглянулись, но не стали вмешиваться. Каждый занялся своим делом: Дукат перематывал топорище своей широколезвийной секиры, Адреан точил кинжал, Гирен массировал уставшие за день ноги.

А я читал. И чувствовал, как где-то под кожей шевелится старая тревога. И та странная, болезненная радость, что приходит перед чем-то важным.

Глава 8

Ловкий ход

Я лениво пролистал листы и почти сразу наткнулся на крупный заголовок:

«Истинное сказание о величайшем деянии человеческом, что называется нынче Кузней Душ».

И в те дни, когда земля ещё помнила шаги богов, а камни на северных горах отзывались на живой голос, узрел Я Существо, не рождённое ни плотью, ни дыханием. Ибо оно было соткано из граней, что певали о силе мира, – и сияли так, что тень человеческая в страхе отступала от его узора.

И рек Я себе: «То, что не знает смерти, может быть обращено. То, что не ведает воли, может быть согнуто. А то, что не принадлежит миру людскому, все может послужить на пользу». Ибо таков удел всего – служить тому, кто постиг его суть.

И повелел Я свету склониться, а тени сойтись в круг, и сотворил зеркала, что отражают не образ, но намерение. И запел Я над ними слово, что ныне забыто, и слово отозвалось. Существо сломилось, и стало знать имя моё. И чем больше в нем было силы, тем стало слабее.

Но не скажу Я, как обратил его внутрь себя, как извлёк Сердце-Грань, что хранило Память-Волну, и как заключил её в сосуд новый. Ибо не должно человеку держать столь знание в руках своих – разве что рука та станет продолжением воли моей.

И стал Я творить Кузню Душ: не огнём и не молотом, но переплетением мысле́й, что тяжелее камня, и резонансов, что чище звона мечей в бою. И стяжал Я силу плоти Валдык, и силу самой Памяти Мира, дабы Кузня не оскудела никогда.

А когда жаждала Кузня дыхания великого, избрал Я ей обитель достойную – там, где взор Упавшего-Свыше, чей лик ныне бродит меж звёзд, хранит в себе жар древнего гнева. Ибо нет огня сильнее, чем вспыхнувший в последний миг жизни того, кто был страшен богам.

Так родилось Дело Моё, и стало служить мне, как и должно служить всякому совершенному творению. И кто возжаждет постичь его работу – да не дерзнёт. Ибо понял Я: тайна, поведанная всем, перестает быть силой, а становится игрушкой слабых.

Так запишите же: сотворил Я Кузню Душ. Не ради славы – ибо она следует за Мудрым сама, – но ради исправления несовершенства людского. Ибо что есть человек без руки мастера? Глина. Что есть глина без Огня? Прах. Что есть прах без моей воли? Ничто.

– Старый ты хлюздун, – прошептал я. А потом расхохотался. Отхлебнул вина, вытер губы и, заметив удивлённые взгляды присутствующих, объяснил: – Я ошибался. Это не изящная ложь. Это банальная полуправда!

И снова рассмеялся.

– Старый дурак не понимает, что рассказал именно ту половину, которую я… не знал!

Я споткнулся на секунду. Потому что чуть не сказал «забыл». Возможно, план Зартана и был – запутать меня. Уверенный, что я не в состоянии прочесть и осознать весь этот объём довольно мутного текста, видя во мне полуграмотного рыцаря, или, скорее, дикого писца своего времени, он наткнулся на человека, десять лет развивавшего в себе нейросвязи в банальной русской школе. И они, похоже, во многом въелись в дурную башку Магна.

И, к тому же, похоже, он не соврал про писанину, полезную Вечным. Где-то я слышал, что при письме и чтении работают другие области мозга, чем при речи. Так или иначе, но чтение его самохвальных писаний реально помогло.

У меня разве что перед глазами не выскакивали сплошным потоком системные сообщения: «Воспоминание разблокировано».

Зартан скрыл всё самое, как он думал, важное – как добраться до Кузни Душ, что перед порталом сидит живой Владыка… Но я это знал и так.

А вот то, что он решил рассказать, посчитав неважным, просто затопило меня воспоминаниями.

Смутное напоминание о бронзовых кольцах Кузни Душ с характерным узором магии, упоминания о тени человеческой, что дрожит в страхе – и перед глазами ясно встали кристалическо-магические формы жизни. Странные существа с непостижимыми целями, желающие – странного. Они жили на высших планах, в мирах выше моего родного. Это он имел в виду, говоря «нашёл севернее»?

Нет. Скорее всего, он нашёл их уже здесь – тоже сброшенных вниз.

А вот к Кузне Душ он имел отношение скорее опосредованное. Тот Владыка, Сосредоточенный на прошлом, что сидит в забытом людьми храме, – вот кто создал Кузню Душ. Он превратил магическое существо, или вплавил его в механизм. Другое дело – как Зартан сумел заставить его делать то, что нужно. Это тоже достижение. Но приписывать себе деяние Владыки…

Нет. Я не понял Зартана. Он всё то же чудовище – просто теперь у него нет магии и желания сожрать меня. Во всём остальном он почти не изменился. Просто теперь он слаб. Ему лишь приходится мимикрировать.

Да и плевать на него. Завтра, после штурма, прикажу заковать его в цепи. А пока пусть пишет.

Потому что то, что он назвал «Упавшим-свыше», я… вспомнил.

Когда-то я видел это существо. Человекоподобное, только высотой в двести метров. И это было оружие. В войне Владык. Его все же убили, отсекли голову и выбросили сюда, опасаясь, что оно сможет восстановиться. Похоже, помогло – разве что его гнев всё ещё убивает всех, кто взглянет на его голову, летающую где-то высоко над нами.

Вот откуда появился таинственный Пожиратель, вызванный магами Золотой Империи, что однажды едва не убил меня со Сператом и Эглантайн.

Значит… Кузня Душ – внутри отрубленной головы этого существа?

Я вспомнил ту странную картинку, которую увидел из самой Кузни. И как испуганно тогда убежал от собственных мыслей.

Не просто в голове. В глазу. И я видел то, как выглядит этот мир. И это не похоже на старушку Землю. В смысле, не похоже на планету.

Мне нужны были первые тетради. Так, вот они. Я уже начинал листать первую – там было то, что можно было назвать историей создания мира. Тут, как и везде, присутствовал «Создатель». В отличие, впрочем, от примитивных религий моего мира, он не был связан родственными узами с Владыками. Всем кто их видел своими глазами, было очевидно, что от этих существ не могут забеременеть человеческие женщины? Не важно.

В прошлый раз я скривился, увидев то же самое описание, что слышал от Университетских, да и от Ана из долгобородов. О том, что этот мир – твердь, что всё прилипает к её поверхности, как пушинка к мокрому дереву; что твердь полна пустот, и посреди них висят светила, дающие свет. Но такое – не во всех пустотах…

И тут я замер.

Встал, вышел из палатки и посмотрел на небо.

Звёзд тут не было, но иногда за облаками угадывались какие-то огни. Очень редко.

А посередине небосвода висело ночное светило. Уже остывшее и покрытое чёрными корками, оно излучало из трещин холодный бледный свет, почти лунный.

Оно всегда висит там.

Разогреваясь, оно становится красным, как железо в горне. Потом белеет и слепит при прямом взгляде. А его свет будто мед льётся с высоты на землю – таким неестественно золотым он выглядит. А потом остывает, обеспечивая смену суток.

Тут нет восходов и закатов.

Но поразило меня сейчас не это. Меня поразило, что меня вообще не удивило это в первый день – в тот момент, когда я встретил вечер этого мира в самый первый раз.

Может быть, просто для Магна это было нормально?

Я раздражённо фыркнул своим мыслям.

Закрыл тетрадь. Может, я и изменился – раньше наверняка бы мучился всю ночь: насколько я – это я? Или я – всего лишь набор чужой памяти в голове Магна Итвиса?

Завтра у меня штурм замка моего врага. Сейчас я вернусь в палатку, допью вина и лягу на своё ложе, завернувшись в шкуры. Оставив руку на вложенном в ножны Когте, а возле ложа – вынутый из ножен меч. И скоро усну под тихий перебор струн лютни Сперата, как обычно делает каждый вечер Адреан.

И даже если я уже совсем не тот, кем был раньше, а стал больше Магном Итвисом…

Что же.

Магну Итвису на это плевать.

* * *

Когда я проснулся, утро ещё не наступило – местное светило только начинало раскаляться. Оно едва налилось красным, расплавляя чёрные корки, и ещё толком не прогнало сумрак, а осадный лагерь уже вставал. Медленно тянулись водоносы, туман мешался с дымом разжигаемых очагов в походных кухнях бранкотт. Войско, как зверь, выпускало когти.

Я вышел из палатки. Чуткий Дукат проснулся и вышел следом. Тут же пропал на минуту и вернулся в сопровождении слуг. За это время я успел опорожнить мочевой пузырь в специально поставленный у палатки большой глиняный горшок. Негоже герцогу ходить на отхожую яму. Я искренне сочувствовал тому, кто этот горшок периодически опорожнял, поскольку меткость у меня с утра была не очень. Впрочем, короткий импульс магического энергетика вернул мне бодрость духа, пружинную силу в мышцах и ясность мыслей; зевоту он тоже отогнал.

Дукат вернулся с двумя заспанными пажами и слугами, которые следили за моими доспехами. Все знали, что я не люблю быть без них. Помимо частей доспеха, которые они полировали ночью, они тащили бадью с тёплой мыльной водой, полотенце и смену одежды. Где-то рядом ещё храпели и ругались конюшие, уже приведшие коней и готовящие их к напряжённому дню. Конюшие ненавидели меня искренне, как и Коровиэля. Но пока они выплёскивали свою ненависть только тихо и далеко, полагая, что я их не слышу, – я мирился.

Обтираясь полотенцем на холодном ветру, я заметил вдали вспышки и мелькание всадников. За спиной раздался голос дядьки Гирена. Угадав мой вопрос, он объяснил:

– Да это… мой герцог… Плотина. Ну там, где наших побило. Много в грязи легло, головорубы поленились вытаскивать. Да и тяжело – воды по шею. Вот на днях вендикаты начали сгущаться. Рыцари, что победнее, караулят – особенно тех, кто с отпечатком оружия и доспеха. Засекают место, развеивают и тела ищут.

– Благословенная земля, – заметил Дукат. – В Караэне бы уже через пару дней повылазили. Быть сеньором в таких землях – одно удовольствие.

Его тонкие намёки, что неплохо бы мне подарить ему тут феод, скоро начнут раздражать. Но сегодня мне нужны были мотивированные люди. Поэтому я улыбнулся и, пока слуги меня переодевали, повернулся к Дукату:

– Насколько я знаю, вся земля в округе на пару переходов принадлежит Итвис?

Дукат радостно кивнул:

– Да, мой сеньор. Замков только нет. Но была бы земля…

Он замолчал, с надеждой глядя на меня.

– Да, земля. Вот что, Дукат. Сейчас позавтракаем, оденем доспехи – и поедем поднимать людей. Я по бранкоттам, ты по лагерям всадников. А то начнутся церемонии, если приеду я – и это на два дня. И говори всем, что сегодня будет штурм, и кто отличится – получит щедрый надел.

Дукат чуть приуныл. Потом до него дошло, что отличиться можно и самому, – и он повеселел.

Скоро я уже ехал по лагерю, не торопясь, не давая лошадям устать. Пару дней назад вернулась Эмма, и она снова несла моё знамя, видное издалека. В большинстве обособленных стоянок при виде его поднимали шум – стучали в медь или железо, бегали и будили всех. Я величественно подъезжал к бранкоттам и велел им подступать к стенам вместе с их осадными орудиями.

Остальные узнавали от них и тоже начинали готовиться. Закончив, я выбрал место на возвышенности и встал там. Ну да, вот такое кривое управление войсками в этой стратегии. Они выполняют приказы только пока ты на них смотришь.

Появились просители. Большую часть перехватывали, но некоторых допускали. Ко мне прибежал взъерошенный старший писарь с огромными мешками под глазами.

– Мой сеньор, мой сеньор! – запричитал он ещё издалека. – Деньги, деньги, мой сеньор! Сегодня же день выплат!

Паника понятна. За пару месяцев надлежало выплатить минимум по два сольдо пехотинцам бранкот и по восемь – каждому всаднику. По моим прикидкам, в лагере наберётся около полутора тысяч пехотинцев и полсотни всадников. Это если Дукат и писари будут очень строго проверять всех, кто хочет получить деньги. И это гора серебра. А её нужно пересчитать, распределить…

– Мой добрый Панчо, – на самом деле его звали иначе, но я никак не мог запомнить имя и звал так. – Я оставил для тебя два сундука с серебром в палатке. Мы же договоривались пару дней назад, помнишь?

Ну, строго говоря, бедняга ходил ко мне почти каждый день. Волновался. А я отделывался неопределёнными обещаниями.

– Спасибо… спасибо, сеньор герцог! – обрадовался Панчо, как своим деньгам. На таких, простых, но обязательных людях и держится мир. В каждом сундуке было по пять тысяч сольдо – должно хватить с лихвой.

Когда Панчо уже хотел откланяться, я остановил его:

– Постой. Сегодня мы идём на штурм. Я хочу, чтобы ты и твои люди следили и записывали, кто отличится. Кто первый поднимется на стены и всё прочее. Ты понял меня, Панчо? Это важно. Я решу, как наградить их. Кстати, двести сольдо возьми себе и писарям. За усердную работу.

Панчо растерялся: не привык он к таким благодарностям. Я махнул рукой, отпуская его.

Моему удивлению, войско построилось быстро. Да, не без драк, поисков шлемов и копий, но большая часть снялась с места и двинулась к стенам за час.

Бранкотеры шли суровые, решительные – я даже залюбовался. Рядом с ними появились пешие отряды. Кто это? Вон те похожи на Вирак: к ним присоединился крупный конный отряд с их цветами.

Тараны, штурмовые лестницы и осадные щиты вышли на исходные позиции. Утренний туман ещё держался.

Я поднялся, махнул рукой. Эмма трижды взмахнула знаменем – и над полем поднялись сотканные из полупрозрачного пламени красные птицы.

Затрубили горны всадников, послышался слитный ритм ударов железа о щиты и дикие крики пехотинцев.

Громадная масса людей двинулась вперёд.

Я на миг ощутил, как весь мир собирается в прямую, простую линию.

Вперёд. На штурм.

У меня были с собой магические приспособы. Было два десятка вставших мне в цену хорошего коня снарядов с магическими печатями. Большие кувшины, которые мог метнуть требушет. Недостаточно большие, на самом деле. Набитые пропитанной конопляным маслом для ламп шерстью, с бронзовой печатью огня, снаружи обвязанные ветошью, пропитанной жиром и проложенной сухим мхом. Кувшин поджигался снаружи, и пока магия не действовала, его грузили на требушет – и запускали. В воздухе пламя часто сбивалось, но были хорошие шансы, что долетев и разбившись, загорится и начинка. Которая, благодаря огненному знаку, полыхала… ну, в общем, хорошо полыхала. Как пионерский костёр. До голливудских взрывов было далеко.

Точность у требушетов была неплохая. Один из малых, видимо в силу мастерства расчёта, гарантированно укладывал камни в квадрат пять на пять метров с расстояния шагов в сто восемьдесят. Правда, кувшинами он пока не стрелял – надо полагать, тут ещё нужно было приспособиться.

Откровенно ситуативное оружие. Не огнемёт, даже не ампуломёт. Можно было попытаться облить стену лампадным маслом и поджечь её этой хитрой магической бомбой – но смысл? Если буквально три, ну может пять моих вассалов с талантом к огню посильнее из-под Бурелома способны примерно на то же самое, если дать им время и подвести поближе.

Были ещё бомбы с алхимическим газом. Эта дрянь была неплоха – на испытаниях кувшин с ней, разбитый среди свиней, сотворил нечто неописуемое с плотью. Пара свинюшек просто оплавились, как воск. Вот только проблема была в том, что либо Кант не особо силён в этой отрасли алхимии – а я уже понял, что тут есть специализации, – либо магия слишком сильно рассеивается на открытом воздухе. Площадь поражения у таких бомб оказалась мизерная, буквально пара метров. Диаметром, не радиусом.

Хорошо для ловушек в тесных коридорах.

И так почти со всем местным арсеналом – несмотря на долгую историю войн, стена тут, как, похоже, и в моем мире до появления пушек, оставалась ультимативным оружием. Об неё куда легче убиться, чем пробить.

Поэтому я рассматривал этот штурм скорее как пробный. Я надеялся взять деревянную стену: хотя бы в паре мест должен был быть успех. Но если нет, то отойду, сделаю выводы, и подкорректирую тактику.

Я оставил в резерве стражу Караэна и хирд долгобородов – как два отряда, в которых был наиболее уверен. Они должны будут войти там, где наметится успех. Или не пострадают, если все пойдет сильно не так.

Похоже, что несмотря на всю возню, мы умудрились застать врагов врасплох. Первые снаряды стали падать на высланных вперёд строителей, возводивших сборные мосты, когда основная масса армии подошла уже шагов на двести к стенам.

Долгие тренировки не прошли даром – строители, прикрываемые сверху и с боков щитами, которые держали големы, управляемые специально выделенными и облечёнными таким правом мной людьми, умудрились почти не понести потерь. Кажется, убили только пару человек. Правда, почти сразу после этого в деревянный настил полетели десятки стрел. Похожие издалека на камыш, в полёте они оставляли густой дымный след и тлели, разгораясь уже после того, как вонзались в бревна и грубые доски. Горели не сказать чтобы впечатляюще, но их было много – они буквально покрывали наведённые моими сапёрами мосты, как трава свежевспаханный чернозём.

Когда мосты загорятся – было делом времени.

Но времени мы давать не собирались – по наведённым мостам уже двинулись тараны, а за ними мои бронетелеги со штурмовыми лестницами.

Я с удовольствием отметил, что защитники стен распределились рядом с наведёнными через Грязючку переправами. Скучковались.

Я очень надеялся, что управление у противника как минимум не лучше моего. Поэтому обернулся, нашёл глазами фигуру в плаще – и кивнул.

Мы стояли перед воротами. Со мной, кроме свиты и не менее сотни вассалов из-под Бурелома и остальных прибившихся, была оставшаяся без капо бранкотта, две штурмовые лестницы, таран и осадный щит. Немаленькая часть всей армии. А напротив на стене виднелось от силы пара десятков защитников.

И это легко объяснимо: хотя Грязючка тут была уже, зато из-за того, что её сдавливали с двух сторон скальные выступы, с крутыми склонами метра в три высотой. А внизу всё ещё сочилась вода – скорее всего глубиной в рост человека, если считать вместе с илом и грязью. Из русла торчали столбы грубой каменной кладки – видимо, раньше перед этими воротами был мост, но потом его разобрали.

Но главное – что он был.

Фигура в капюшоне выдвинулась вперёд. С двухколёсной повозки он и его люди сгрузили укрытый под дорогой тканью предмет. Ткань сняли – и все увидели бронзового орла, знакомого мне ещё по битве под Вириином.

Одновременно с этим Эйрик Кровавая Секира скинул капюшон. Конечно же, он не мог пропустить штурм. Хоть ему и пришлось оставить свой замок, Севаншаль. Впрочем, я дал ему в гарнизон десяток своих стражников и полсотни долгобородов – а последние даже надёжнее камня. Эйрик, прибыв два дня назад и скрывавшийся от всех в отдалённом лагере, сказал мне, что предпочёл бы их вместо замка. Я обещал подумать, как это сделать, если штурм удастся.

Эйрик коснулся артефакта – и через томительную минуту ожидания над Грязючкой замерцал полупрозрачный магический мост.

Я махнул рукой, давая сигнал осадным приспособлениям.

Ничего не произошло.

Я открыл забрало, посмотрел на уже готовый, стоящий впереди, прямо перед мостом, таран. Люди, сидевшие внутри между големов, настороженно смотрели на меня. Я сдвинул брови – наверняка, грозно. И уже почти решился двинуть Коровиэля к ним, как таран со скрипом тронулся и поехал к мерцающему магическому мосту.

Всё же тренировки и давление обстоятельств пересилили страх.

И, как это часто бывает с большой толпой, пример одного заразителен – вслед за ним двинулись и остальные осадные приспособления. Штурм начался.

Глава 9

Приступ

Бранкотты затянули песню. Попытались. Не получилось. Едущие в полевых кухнях позади плотного строя пехотинцев повара-каппеланы, по особому случаю резни приодетые поверх бомжеватого рванья в красные накидки с белыми полосами, размахивали символами власти духовной – стилизованными под черпаки железными палицами. Люди в бранкоттах нестройно орали, всадники, носящиеся между отрядами, издавали звуки бешеной радости. Поверх всего этого накладывался разнотонный вой боевых рогов.

Местные не были религиозны в том смысле, в каком понимал религиозность я. Скорее, они верили в приметы. Были суеверны, но суеверны практично – верили только в то волшебство, которое работало. Или, точнее, в примету. Вроде того, что если пошёл снег – будет тепло, если птицы летят низко – скоро дождь.

Это не было просто психологическим костылём, как у космонавта, ссущего на колесо автобуса перед посадкой в ракету. От правильного выбора магического действия здесь вполне реально зависела жизнь, поэтому всякой хиромантии и гаданиям места не было. Не существовало и самой идеи незримого присутствия бога – максимум люди верили, что если как следует попросить, предки могут тебя поддержать. В основном – морально.

Похоже, повсеместно ожидалось, что родственники, умершие раньше, уже обустроились и ждут тебя «на всё готовое» в том мире. Это и было главным общим местом в их религии.

Из всего этого вытекала своеобразная религиозность. Жрецы в городах, или капелланы-повара, занявшие их место в походе, были скорее способом вписать в жёсткую структуру общества людей вне социальных норм. Посредник между людьми и богами? В моём мире это привело бы к противостоянию светской и теократической власти – так и было, от Эхнатона до пап римских. Здесь это было бессмысленно: каждый представитель светской власти, за редким исключением, мог отвесить скептику отнюдь не метафизическую пощёчину ледяным снарядом. Или сжечь. Что, в глазах окружающих, очевидно доказывало право благородных на всю полноту власти.

Поэтому жрецы выполняли другие функции. Аниматоры? Заводилы? Поддержка.