Текст книги "СССР: вернуться в детство 3 (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Сложно предпринимать значительные действия, когда ты заперт в детском теле. Но возможно. Особенно при достаточной упёртости. А уж если вас таких двое!

СССР: вернуться в детство-3

01. ПЛАН-ПЕРЕХВАТ

02. Я ВОЗМУЩЕНА

03. ВОПРОСЫ ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ

04. ПРИЯТНОСТИ И НЕПРИЯТНОСТИ

05. ЧЕГО ТОЛЬКО НЕ БЫВАЕТ…

06. СПЛОШЬ ПРИЗЕМЛЕННОЕ

07. БЫСТРЫЕ РЕШЕНИЯ

08. А САМОЛЕТ ЛЕТЕЛ, КОЛЕСА ТЕРЛИСЯ…

09. В ГОСТЯХ ХОРОШО…

10. ШИЛА В МЕШКЕ НЕ УТАИШЬ

11. СУББОТА ПОЛУЧИЛАСЬ – ПРОСТО АТАС!

12. РАЗНОКОПЫТНЫЕ

13. ДЕЛА КОЗОВОДЧЕСКИЕ И НЕ ТОЛЬКО

14. БУДНИ ПЛАНТАТОРОВ

15. НЕ ВСЕ ТАК ПРИЯТНО КАК ХОТЕЛОСЬ БЫ

16. ОСЕНЬ ТЯНЕТСЯ К ЗИМЕ

17. ВОТ И ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТЫЙ К КОНЦУ КАТИТ

18. РАЗНАЯ ЗИМА

19. НЕ ТОЛЬКО У НАС ДНИ РОЖДЕНИЯ

20. ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ

21. НАСЫЩЕННОЕ ДВАДЦАТОЕ МАЯ

22. ЖИВЕМ ДАЛЬШЕ

23. ЧТО-ТО ЗАЧАСТИЛИ МЫ В ГОРОД…

24. ПЛАТКИ, ВЕЛОСИПЕДЫ, ТИТЬКИ…

25. ЯРМАРКА И ПРОЧЕЕ

26. КУРЫ, СВИНКИ И ТЕХНИЧЕСКИЕ СЛОЖНОСТИ…

СССР: вернуться в детство-3

01. ПЛАН-ПЕРЕХВАТ

СКРИП-СКРИП…

«Тока сразу подготовь рапорт, что план-перехват никаких результатов не дал!»* – эта фраза крутилась у меня в голове всю дорогу домой и дальше – до самой ночи, когда я долго-долго таращилась в потолок и не могла уснуть.

*Фраза из пародийного перевода

фильма-трилогии Питера Джексона

«Властелин колец»

(часть «Две сорванные башни»,

перевод Гоблина).

Выйдет ли?

В конверте лежал один единственный листок, нарисованный мной аж в декабре восемьдесят первого, когда я только провалилась и страшно боялась забыть себя. На листе был нарисован наш дом, мы с Вовкой – крупно, портретами – и наш алабай. И подписано собацкое* имя: АКТАШ.

*Это значит «собачье».

Ну, вот люблю я

такие словообразования.

Если уж это не выстрелит, то я даже не знаю, что ещё и делать.

В комнате сгущались сумерки, подсвеченные двумя желтоватыми фонарями. Оба источника света находились вне поля моего зрения (один за правым углом дома, другой – за левым), и блики их казались призрачными, накладывались друг на друга и искажались. Пространство словно начало сдвигаться, расслаиваться, и я вдруг – как это случается со мной очень редко – увидела светящиеся вероятностные линии событий, ветвящиеся и сплетающиеся. Я подумала, что, скорее всего, уже сплю, и на тот случай, если всё видимое мной не просто сон, решила позвать Вовку. Но язык не слушался, и мысли не преображались в слова. Тогда я изо всех сил подумала: «Найдись! Найдись уже, я устала без тебя!»

Временны́е потоки как будто завибрировали, и эта дрожь отзывалась противным металлическим скрежетом.

Я открыла глаза. Вот что это скрипело! Качеля*!

*Ой, я знаю, как пишется правильно.

Но говорю вот так.

На прошлой неделе наше домоуправление облагородило кучу песка новой песочницей (пока без такого излишества как грибок над ней), а заодно установило лавочки у подъездов и две качели. Одну в виде доски, качающейся на манер весов, и вторую – вот, лодочки. Лодочки сразу получились скрипучие. Дворник обещался найти какую-то смазку и этот досадный дефект устранить, но пока, как вытекало из скрипа, не нашёл.

Я поняла, что больше не усну, пошла умылась. Заглянула в кухню, налила себе чаю с молоком (для чего-то более серьёзного вроде каши мне нужно походить часок, чтоб желудок проснулся), глянула на время – ого! Полдесятого уже!

Мама с Женей, похоже, уехали на дачу, бабушка полюбас в магазин усвистала.

Я вернулась в свою комнату и задумчиво постояла напротив печатной машинки. После вчерашней встречи мысли в голову вообще не лезли. Да скрип ещё этот! Я вышла на балкон, посмотреть – кто там с утра в воскресенье так возжаждал покачаться…

Кружка в моих руках дрогнула, чай с высоты третьего этажа смачно плеснулся на асфальт. Вовка посмотрел на меня и упёрся в песок ногой, останавливая лодочку. Слегка покачал головой.

Это он! Мой! Мой Вова! Руки у меня так затряслись, что кружка забрякала о перила. Я мотнула ему головой: заходи, мол – и побежала открывать дверь.

ВОВКА

Лифт загудел и почти сразу смолк, двери распахнулись. Я кинулась мужу на шею:

– Вовка!

Он непривычно был всего на полголовы (а не на полторы) меня выше, но всё равно оторвал от пола так, что мои ноги заболтались в воздухе:

– Привет, любимая!

– Ты почему так сделал⁈ – мне хотелось плакать и смеяться одновременно. – Я тут два года уже кукую!

– Два⁈

– А сколько?

– У меня от силы дней пять прошло. Я думал, тебя где-то рядом выбросит, не успел ещё осмотреться как следует – и тут вызов! С Акташем это ты здо́рово придумала.

– Сразу вспомнил?

– Нет, «вспомнил» не подходит. Как кольнуло, знаешь. А во сне уже…

Выше этажом зашуршали дверью, и я потянула его в квартиру:

– Чего мы тут-то. Пошли в дом!

– Твои ничего не скажут?

– Не-е, – я захлопнула за нами дверь тамбура. – Тапки тут ставь и пошли чай пить. Мама с мужем на дачу унеслись, а бабушка ушла куда-то. Не знаю, может, подружку себе нашла, в доме бабулек много живёт. Посидим, поговорим спокойно.

– Матушка замуж вышла?

– Ага. Чё куковать-то сидеть десять лет.

– Тоже верно.

Мы прошли в кухню, которая была кухня, а не прачка, и Вовка заценил:

– Нормально вас расселили!

– Ха! Вот что телевидение животворящее делает!

– Серьёзно?

Пришлось рассказывать ему всю историю с начала и проводить экскурсию по нашим хоромам. Вовка мой рабочий кабинет (а особенно публикации) заценил.

– Ну, ты, я смотрю, развернулась!

– И не говори.

– А что адрес-то не написала? Я с утра подорвался – мозги на раскоряку. Половина мыслей ещё там, половина – здесь. Помчался на старую квартиру, ломлюсь – там вышли вообще левые люди.

– Ну, правильно, мы ж квартиру в райисполком сдали, в неё сразу кого-то заселили.

– Да они, главное, не знают ничего! Хорошо, на разговор соседка выглянула, сказала номер этого дома. Сижу тут с девяти…

Мы вернулись в кухню как раз, когда чайник вскипел, я быстренько разлила чай по кружкам, выставила на стол пирожки (бабушка наша неутомима) – и скорее снова уселась напротив мужа на табуретку, поджав ногу и восторженно на него уставившись:

– Ну вот! Ты же у меня умный! Я так и знала, что ты меня найдёшь. А прикинь, вызов бы не прошёл, и ко мне, к примеру, заявились бы твои родственники с вопросом: девочка, а что это было?

Вовка скептически пождал губы.

– Ну-у… Нет, в принципе, они могут…

– А я о чём!

Он потёр лицо, взъерошил волосы:

– Но снова детство, Олька! Восемь лет! Пиндец!

– А тебя куда вынесло?

– О-о-о! Мы, как ты понимаешь, не ищем лёгких путей. Помнишь мир, где был парень некромант-комсомолец?

– И при этом верующий христианин? Там ещё затяжная война шла?

– Да!

– Он есть на самом деле⁈

– Представь себе. Закончим здесь – пойдём туда.

– Да там время-то уже утечёт.

– Не утечёт. А если и утечёт, то не сильно. Считай, если пять дней там, а тут… два года, говоришь?

– Я даже точнее тебе скажу. Был декабрь восемьдесят первого, число двенадцатое, что ли. Если совсем точно – это дневники надо доставать.

– А ты писала?

– А как же!

– М-гм. Получается… допустим, округлим слегка… семь месяцев да двадцать четыре…

– Тридцать один.

– Ага… Девятьсот пятьдесят дней условно.

– Делим на пять.

– Коэффициент сто девяносто. Ну-ка, восемьдесят лет умножай на триста шестьдесят пять и подели на сто девяносто.

– Ну, ты нашёл компьютер! Это листочек нужен, столбиком решать…

Мы посчитали, получилось сто пятьдесят три дня.

– Слушай! А я ведь на неделю позже тебя померла!

Мы уставились друг на друга.

– Тогда у этого мира скорость временно́го потока ещё выше! В любом случае, думаю, там всё ещё будет интересно. Давай, рассказывай, что ты тут успела наворотить.

– Ну, чё ты сразу…

– Да я ж тебя знаю. Не сможешь ты спокойно сидеть.

Я подпёрла щёку рукой.

– Да, ты понимаешь… Помнишь, мы обсуждали как-то: прилагай какие-то усилия – не прилагай… Это ж как камешки в пруд кидать. Или ещё хуже – в море. Ну, рябь пойдёт. Товарищ Архимед обещался, конечно, аж Землю перевернуть при условии предоставления соответствующих технических условий*.

*Знаменитое: 'Дайте мне точку опоры —

и я переверну Землю!'

Вовка хмыкнул.

– А вообще, как по ощущениям? Я, к сожалению, никаких особых сведений о данном времени не помню. Исключительно детские воспоминания, семья, игры…

– Да я вот тоже. Единственное, чётко помню: как пошли талоны – и всё больше и хуже с каждым годом. Ни разу такого не было, чтобы талоны – и вдруг на что-то да отменили! Только накручивалось всё как снежный ком, вплоть до девяностых, когда уже СССР развалился и цены отпустили. А тут, глянь – норму на масло повысили, суповые без талонов, даже сосиски появились! Ты помнишь, в нашем детстве сосиски – это ж такой деликатес! Даже если они в магазине лежали – только по справкам, для диабетиков.

– Ну да, было такое.

– А тут, я смотрю – наши покупают кое-когда. Изредка, конечно, но бывает. Джинсы эти тоже. Ты одесские джинсы видел?

– Видел, соседка у нас купила, носит. Весь двор завидует.

– Сама носит? – поразилась я. До этого времени все, о ком шла речь в связи с джинсами, не выходили из разряда легенд.

– Конечно, сама. Ты чё, там очередь на пол-Урицкого стояла! Почище, чем в мавзолей.

– Ты аккуратно давай с мавзолеями.

– Думаешь, товарищу майору не понравится, он примчится на чёрном воронке и нас арестует, что ли?

Я фыркнула:

– Кому мы нафиг нужны, арестовывать! Просто риторика тут такая… специфическая. Где-то уважительно надо, где-то с пафосом. А то будут на тебя странно смотреть, ну… типа ты совсем не шаришь. Смекаешь?

Вовка засмеялся.

Боже, наконец-то кто-то начнёт понимать мои шутки из будущего!*

*«Смекаешь?» —

забавная фразочка,

которой наши переводчики

наградили персонажа Джонни Деппа,

Капитана Джека-Воробья

из серии фильмов

«Пираты Карибского моря»,

(сценаристы Тед Эллиот

и Терри Россио).

– Ладно, я сильно постараюсь соответствовать. Давай, теперь рассказывай про планы. У тебя ведь есть какой-то план?

– Был план, – призналась я. – Самый примитивный. План выжить. Поначалу я как прикинула, что «на нас надвигается гигантская задница» девяностых, судорожно искала способ заполучить кусок земли, чтоб с голоду не сдохнуть. Я и с публикациями в какой-то степени из-за этого поторопилась. Думала, в деревне дом с участком купим – а тут такие новости с этими дачами! Вот, кстати, тоже этого не было. Дачи раздавать начали как раз под развал СССР. Ну и когда написали, что можно за дополнительную плату, я с разгона хапнула пятьдесят соток.

– Ни хер-р-ра себе!

– Ага. Там как раз сейчас бригада строит. Хочешь посмотреть?

– Далеко?

– Да вообще рядом. Отсюда, может, три километра. Мы ж через лес срежем.

– А пошли!

Я рассудила, что раз бабушка заперла меня снаружи, то под дверями ей стоять не придётся, закрыла двери своими ключами, и мы пошли.

Мне страшно хотелось хохотать и скакать, и я не могла удержаться, чтобы Вовку не разглядывать.

– Забавно. Ты такой маленький. Непривычно, ужас.

– Ты сама-то карабатулька мелкая. С хвостиками…

– Это ты меня ещё с бантиками не видел. Я буду ваще королева!

Мы шли, держась за руки, счастливые, как два дурака.

– Слушай, а как ты меня маме представишь? – спросил вдруг Вовка. – С какой радости ты вдруг привела левого мальчишку показывать свои строения и все эти… – он покрутил в воздухе пальцами.

Я на минуту задумалась.

– О! А мы даже и врать не будем. Мы тебя заявим как заинтересованное лицо. Как будто я нашла единомышленника по сельскохозяйственной линии. Будешь членом моего юннатского объединения? Я тебя представлю как специалиста-зоотехника. Юного, конечно же, а? – я победно на него посмотрела.

– Кстати, вполне вариант. Кого выращивать будем?

– Да как обычно: курей, кролей, коз. Хрюнделей.

– На сколько голов рассчитывала?

– На максимум, исходя из заявленных норм. Ты читал, там какие строгие правила? Вот посмотришь, офигеешь. Главное дело – где хороших коз взять?

– Я у деда спрошу. Наверняка, где-то выписать можно.

За разговорами мы постепенно дошли до лесничества, от которого в сторону садоводств в лес сворачивала теперь уже не тропинка, а широченная тропа.

– А дороги-то нету, – оглянулся Вовка.

– О! Её когда себе построят! Лет через семь-восемь.

– Ну, раз дела по-другому пошли, глядишь, и дороги раньше появятся. Землю режут, движение растёт, она тут прямо просится.

– Ну, так-то, да.

В лесу было классно, а народу, наоборот – мало; даже если люди и шли, то все на некотором расстоянии, и можно было уже не изображать чинность-важность, а поскакать вокруг Вовки в своё удовольствие.

– Какая ты маленькая, смешная.

– Это я уже большая! Скажи спасибо, что я в восемьдесят первый в Мегет не явилась со своим вызовом.

– Спасибо! – очень серьёзно ответил Вовка. – Это были пять тяжёлых дней. Но я думаю, что действительно помог ему.

– А-а, так слияния не произошло?

– Нет, я был, скорее… наблюдателем, наверное. Особенно поначалу.

И Вовка начал рассказывать мне, как оказался присутствующим в теле сибиряка-некроманта (наследственного, в стотыщпятьсотом поколении!), прибывшего на фронт с Байкала – куда-то в Карелию, где они попали в окружение, а потом его часть прорывалась к своим с тяжёлыми боями. Воевали они, кстати, против технократического германского вермахта.

За разговорами мы вышли к трассе – совершенно пустой.

– Ну что, дальше куда?

– А вон, – я ткнула пальцем в указатель на противоположной стороне дороги, – видишь: «Ньютон» – нам туда.

– Реально, рядом!

– А я что говорю!

Мама, увидев меня, страшно разволновалась и начала активно бояться: как же это я через лес одна? Аргумент, что я не одна, а мы вдвоём, кажется, её не убедил, и мы тупо сбежали на мой участок. Размах строительства Вовке понравился, скорость – тоже.

– Тут, как ты понимаешь, всё как в той схеме, где из «быстро, качественно, дёшево» можно выбрать только два.

– Я так понимаю, ты решила исключить «дёшево»?

– Ну, естес-с-сно. Как бы иначе я получила быстро и качественно?

– Логично.

Вовка, увидев кучу моей детско-подростковой родни, высказался, что их вполне можно было бы привлечь в рамках семейно-родственного подряда. А что? В газетах давно намекают. В счёт той же самой производимой продукции. Потому что строить всё по принципу «помогите нам бесплатно, мы хорошие» в нашем случае как раз будет отдавать той самой порицаемой бессовестной эксплуатацией.

Мы обмозговали это дело и решили, что как только часть нашего мини-фермерского комплекса будет готова к запуску, нужно будет с этим предложением выступить. Ну, а если никого сагитировать не удастся – тогда и рассмотрим вопрос о привлечении сторонних работников.

– И всё-таки, Вова, меня терзают смутные сомнения.

– М?

– Помнишь, свиновода мы одного всё поначалу смотрели. И как он рассказывал, что начинал с колхозных подзаборных, да пока нашёл приличную породу…

– Это да! Я же тебе про дедовского ландраса рассказывал?

– Ага.

– По сравнению с обычной беспородной свиньёй он прямо длинный. И мяса побольше, чем сала.

– Вот! Хотя бы ландрасов пусть скажет, где взять. У меня все мозги на раскоряку: куда ломиться? Где они есть? А ещё вопрос: там, где есть – согласятся ли их нам продать? Или опять всё придёт к колхозхному рынку?

Надо сказать, что «колхозный» рынок – это вовсе не тот, где что-то продают колхозы (за исключением редчайших случаев, больше относящихся к категории «статистическая погрешность»). Там сидели в основном колхозники, распродающие излишки с личных подворий. Ну, о каких породах можно говорить, вообще?

– А за кормами куда? – снова встрепенулась я. – Они же, колхозы, что не себе, всё подчистую сдают! И ещё вечно недостача у них. Куда за зерном ломиться?

– Есть, конечно, вариант вырастить побольше картошки…

– Ой, нет! Варить – нет!

– Да погоди-и-и! Сменять картошку на зерно. По картошке же тоже план.

– Ну, не знаю. А если никто не захочет?

– Так, ты не паникуй, я у деда узна́ю, там уж будем решать. На крайний случай, если не выгорит, будем брать бычков, гонять пасти. Говядина ещё и лучше уходит. Да и сено на зиму подкосить можно.

Эти соображения немного меня успокоили.

Мы ещё раз прошлись по огороду, прикинули, сколько земли нужно будет отдать под грядки – чтоб вы понимали, не ради торговли, а исключительно для собственного потребления (основной объём – животи́нам, добавка сочных кормов зимой). Высаживать для продажи овощи в условиях полномасштабного развёртывания садоводств мы оба не видели никакого смысла. Стоило подумать на счёт ягоды, и то спорно: нужно ли её слишком много, и куда потом это всё девать? Тем не менее, мы набросали примерный план, что и где можно было бы посадить уже этой осенью из кустов, проверили противопожарную полосу и прилегающий лес на предмет удобства выпаса – и развернули оглобли домой.

Бабушка нашему двойному явлению удивилась, но сразу начала нас кормить. Вова рассуждал с ней про всякие хозяйственные дела и, по-моему, её очаровал.

Потом мы составили огромный список животрепещущих фермерских вопросов, и я, наконец, начала хвастаться своими книжками. Вовка просидел у меня до вечера, накидал мне кучу историй про свои похождения в Железногорских лесах, взял пачку журналов почитать, на посошок обещался завтра же сгонять до Пивоварихи и вернуться в следующую субботу, когда я точно буду дома, с ответами.

Сильно надеюсь, что они (ответы) меня порадуют.

Я смотрела со второго нашего балкона, как он пробежал через мостки Кузьмихи, взобрался по обрывистым ступенькам, помахал мне (тут я прямо почувствовала себя принцессой в башне) и бодрым шагом удалился в сторону остановки Мухиной.

– Хороший мальчишка, – высказалась бабушка, когда я, страшно довольная, плюхнулась в кухне на лавочку (новую, кстати! – Наиль сделал).

– Замечательный, – согласилась я. – Мы с ним, баба, вместе будем юннатской станцией заниматься.

– М-м. Ну, пусть. Одной-то как тебе, тяжело будет.

– Ой, одна я вообще не вывезу…

Не успели мы с бабушкой как следует развить эту тему, как приехали наши с дачи. Стало шумно, тесно, сразу какие-то новости…

Я поняла, что́ для полноты счастья мне нужно – взяла Федьку и пошла с ним к себе, на кровати валяться. Федька недавно захотел научиться переворачиваться. Это было умилительно и забавно: маленький человечек, целеустремлённо пыхтящий к своей цели. Самостоятельно у него ещё не получалось, но если предоставить ему палец (как тому Архимеду точку опоры) – с триумфом!

Я испытывала к мелкому совершенно бабушкинские чувства в смеси с удивительным умиротворением. Кусочек маленького счастья…

02. Я ВОЗМУЩЕНА

ПОЙМАТЬ ДОМИНАНТУ

Весь следующий день я строчила как пулемётчик, разворачивая новые заметки про Железногорск в полноценные главы – прямо взахлёб. И написала много, чуть не целую тетрадку. Написала бы ещё больше, если бы не одно обстоятельство.

Сижу, значит, я в своей комнате, никого не трогаю – и вдруг бабушка за стенкой начинает возмущаться, аж кричит. Я побежала туда. Оказывается, какой-то деятель (я даже не поняла – местный это был канал или центральный) начал выступать не просто в защиту репрессированных, попавшихся под частую гребёнку – а с оправданием кулачества! Дескать, как их оклеветали-то, разорили крепкие хозяйства, на которые (по мнению этого господина) советской власти следовало опираться. Эва!

Бабушка расстроилась чуть не до слёз, била себя в грудь и рассказывала про свой личный опыт наблюдения в Омской области за недобитыми кулаками. Я пыталась одновременно слушать её и телевизор. И тут в речи деятеля мелькнула та известная идиома, что, якобы, кулаков так называли, потому что они так в своих непосильных трудах урабатывались, что у них пальцы скрюченные по ночам не разжимались!

Ах, ты, сука!!!

Бабушкину историю я помнила с того ещё детства. Именно она, кстати, подтолкнула меня в своё время серьёзно изучить вопрос кулачества. Я-то почему-то думала, что кулаки и купцы – это классово близкие элементы, но бабушка, рождённая в купеческой семье, кулаков ненавидела люто.

Я перечитала и пересмотрела тонну всякого, и что такое эти «крепкие хозяйственники», и почему так сильна была ненависть к ним в народе – знала отлично. Лекцию могла прочитать с цифрами в руках!

Меня просто накрыло, товарищи, правда. Такая густая злость поднялась, тёмная, как грозовая туча.

– Ты, баба, не нервничай, – сказала я максимально спокойно, насколько могла, и бабушка почему-то сразу перестала хлопать крыльями и испуганно на меня уставилась, – мы им так ответим, никому мало не покажется.

Я пошла в свою комнату и заперлась. Не надо, чтоб меня сейчас кто-то видел. Так меня трясло от злости, прямо колотило. Я заправляла бумагу в машинку и ругалась сквозь зубы:

– Твари, б****… Кулаки у них хорошие, гляди ты! И ладно бы куда – в телевизор, с*ки, пролезли, чтоб вас сплющило!

За остаток вечера я написала статью, озаглавленную мной «В ЗАЩИТУ КУЛАЧЕСТВА?» Статья получилась огромная, с фактами, цифрами (теми, которые я смогла достоверно вспомнить хотя бы в относительном приближении).

Да, согласна, что были у молодого советского государства перегибы. Более того, обязательно где-то да случилось так, что за счёт новых правил кто-то попытался свести личные счёты. Кто-то чего-то недопонял. Могло случиться и такое, что фактор банальной зависти сыграл, и пострадали, скажем, не кулаки, а как раз-таки крепкие середняки. Могло такое быть? Да могло, конечно, что тут попу морщить!

Но дело ведь не в размерах хозяйства и не в том, кто и сколько зарабатывает! Я на этом специально акцент сделала. Без разницы какого размера или успешности личное хозяйство – хоть среднее, хоть даже крупное – никакого прямого отношения к понятию «кулак» это не имеет. И не надо крепкого крестьянина таким словом оскорблять!

Кулак – это деревенский ростовщик, который (в отсутствие у людей возможности получить кредит или ссуду где-либо ещё) смело даёт односельчанам в долг – внимание! – под сто процентов годовых!* Неизбежно загоняя людей, и так находящихся в затруднительном положении, в вечную кабалу! В кулак зажимая, до полного выдавливания всех жизненных соков из человека!

*Ни на секунду не преувеличиваю!

Это была самая обычная,

повсеместно распространённая

кулацкая процентная ставка.

Чтобы выбивать набегающие проценты, у кулака есть подсобная банда – подкулачники, такая типичная ОПГ, рэкетиры пережитых мной девяностых, только в немножко другом антураже. И эти подкулачники, чтобы обеспечить своему боссу приток денежных средств, не стесняются ни в чём, лишь бы запугать округу. Избиения, увечья, изнасилования – обычное дело.

И это, на минуточку, было не единичным случаем, а, ровно так же, как и рэкет девяностых, массовым настолько, что при первых попытках бороться с кулачеством как явлением, вызвало волну ответного террора, исчисляющуюся десятками тысяч смертей!

Короче, не буду дальше распространяться, а то опять начну плеваться ядом…

Я написала, пошла, попила чаю, успокоилась, вычитала набело и распечатала в пяти экземплярах. И та, и другая машинка у меня брали до шести, но шестой получался уж очень бледным, не все буквы пробивались – или это у меня удар слабоват? Одним словом, ограничилась пятью, и то подушечки пальцев побаливать начали.

На следующее утро я дошла до киоска «Союзпечати», купила «Правду» (не «Восточно-Сибирскую», а просто, центральную), чтобы адрес редакции посмотреть. Потом на почту. Запечатала и отправила три письма: в «Правду», в «Восточку», и два экземпляра – деду Али с просьбой поспособствовать к публикации в любых массовых журналах. Ибо сволочь всякая антисоветская поднимает голову.

В каждое письмо сразу вложила заявление, что прошу весь гонорар, если таковой положен, перевести от моего имени в фонд мира. Не обеднею, а изданиям – резонанс. Иногда такие жесты нужны и политически правильны.

Вернулась домой – вроде, дело сделано, можно было бы к работе над книжкой про севера́ вернуться – а не выходило никак. Кипело в груди. На столе лежали листы последней, пятой копии статьи. Должен же был у меня остаться экземпляр?

В комнату заглянула бабушка:

– Ну чё?

– Написала я, баба. И отправила. Если нигде не напечатают – я до Андропова дойду! Это что за мерзость вообще? Страну расшатать хотят, сволочи!

– Дай почитать-то.

– Да возьми, – я протянула ей листочки, – только не выбрасывай, это последний экземпляр.

– М-м. Ладно.

Бабушка забрала статью, и через минуту из-за стенки раздался её негромкий, отчётливый голос. Диктор наш. Ну, если товарищ майор меня слушает, пусть наслаждается изложением моих мыслей.

Горько было на душе. Вылазят они, вся эта псевдоинтеллигенция. Любым послаблением пользуются, чтобы в наивные умы пустить свой яд. Шушера придонная, мнящая себя совестью нации и властителями дум. Мерзавцы, страну развалившие. Я уже видела однажды результаты их усилий, я имею право их ненавидеть.

И тут я поняла. А мне ведь есть ещё что сказать о кулаках!

Я решительно достала из шкафа новую тетрадку и написала на обложке: «Настоящая история Павлика Морозова». Весь сюжет повести, разворачивающийся в отдельных эпизодах, вдруг представился мне с необычайной чёткостью, и я, испугавшись, что картинка вдруг исчезнет, бросилась записывать этот синопсис.

Когда через двадцать минут бабушка зашла ко мне в комнату и положила на стол листочки, я только кивнула с коротким: «М!» – и продолжила строчить, успевая ухватывать за хвосты толпящиеся мысли…

К вечеру небо вспухло тучами, пошёл дождь, разрастающийся в ливень, а я всё не могла остановиться, писала, писала…

– Ольга, спать ложись, – заглянула ко мне бабушка.

– Ты, баба, ложись. Я немножко ещё поработаю, пока мысли не растерялись.

В четыре часа ночи пришла мама и начала ругаться громким шёпотом. Вообще, трудно ругаться, когда у вас на руках младенец, который чувствует вашу нервозность и от этого не может уснуть.

– Дай мне его, мы вместе ляжем, – попросила я.

– Да ты его придавишь, – усомнилась мама.

– Вот ещё! Давай. Он уснёт, и я усну. А то прямо штырит меня.

– Клеёнку тогда принесу сейчас.

Памперсов-то, если вы не помните, нет, и чтобы не сушить назавтра матрас (если вдруг), мама застелила кровать большим куском зелёной детской клеёнки, а сверху – ещё одной простынёй…

И мы, действительно, уснули, ко всеобщему удивлению. Сперва, конечно, Федька немножко покряхтел, пытаясь перевернуться. Перелезть через меня он всё равно не мог и успокоился. А я нюхала его молочную макушку, и буйствующие мысли потихоньку затихали. И постепенно провалилась в сон.

25 июля 1984, среда

В девять я проснулась от того, что мама аккуратно вынимала из постели Федьку – у них по расписанию кормёжка. Хотела повернуться на другой бок да уснуть – но не тут-то было! За окном светло, хоть и поливает, как из ведра. Да ещё шум дождя и капли, шлёпающие по перилам балкона, внедрялись в сознание с настойчивостью свёрл. Потом откуда-то из глубины начал всплывать диалог, и он такой получался ловкий, что мне стало ужасно жалко: усну сейчас – и всё сомнётся, забудется. И, конечно же, я подорвалась и стала его записывать. А потом что-то ещё… Отвлекла от этого занятия меня, простите, физиология. Я побежала в туалет, потом умылась, вспомнила, что надо переодеться, налила себе чаю…

Через какое-то время рядом со мной на столе обнаружилась тарелка манной каши с кусочком жёлтого растопленного масла посередине. Я съела это всё практически на автомате, с трудом осознавая действительность вокруг. Вот что, товарищи, доминанты с людями* делают!

*Это сарказм.

К вечеру я закончила вторую тетрадь и начала третью. Ночью повторилась сцена с обнаружением меня неспящей, на сей раз в два часа. Я остро пожалела о том, что забыла закрыть на дверях шпингалет – а он был! Мама стояла у меня над душой, пока я дописывала сцену, после чего страшными угрозами уложила меня в кровать.

– Я всё равно сейчас не усну! – сердито проворчала я.

– Уснёшь! – так же сердито ответила она и сунула мне под бок Федьку.

И я уснула.

26 июля 1984, четверг

В девять повторился ранний подъём и всё прилагающееся. Я закрыла дверь, вставила беруши и включила внутренний игнор внешнего мира.

Да, я понимаю, что подобное лихорадочное состояние, когда доминанта начинает довлеть надо всем, – не сильно психически здоровое. Но это всё, если хотите, был в том числе и эксперимент над собой. Я пыталась нащупать способ искусственно входить в нужное состояние. Второй половиной эксперимента было научиться безболезненно и по собственному желанию выходить из него. Пока второе у меня получалось только с помощью Федьки, вызывающего у меня целый комплекс умиротворяющих и глубоко успокаивающих ощущений. С другой стороны – тоже хлеб! Если это в принципе получается, то позже можно будет попробовать прицепиться и к другому якорю. Как собака Павлова. К плюшевому мишке, например.

Подлежит ли муза дрессировке? Удобно было бы, как с лампочкой: включил – выключил.

В обед я стала жертвой заговора. Подозреваю, что в чай мне подмешали что-то типа ударной дозы валерьянки, потому как ближе к трём часам меня начало рубить со страшной силой. Зная за собой, что если уж мозг устал, то бороться с этим бесполезно, я легла и тупо уснула. И проспала до часу ночи! Проснулась – все дрыхнут.

Ну, поздравляю, вы меня победили.

Я налила себе кружку молока (чтоб чайником не шуршать), взяла пакет печенья и удалилась в свою комнату. Коварно заперлась изнутри, заложила щель под дверью покрывалом и включила настольную лампу.

В три часа ночи явилась мама. Толкнулась в дверь – я затаилась, как мышь. Потом слышу: шаги вроде удалились. Сижу, пишу себе тихонько – и вдруг стук в окно! Так и обоср*ться можно, между прочим!

Я всё никак не могу привыкнуть, что в новом доме балкон не в одну комнату длиной, а в две. Маман прошла через бабушкину спальню, где, собственно, и находится балконная дверь, вышла – а у меня фонарь в окне светится! И стоит такая гневная, как призрак замка Кентервилль. А этаж третий, между прочим!

Бабушка проснулась от моего вопля и сильно испугалась.

Всеобщий шухер, короче.

Поговорили мы на повышенных тонах. Еле я от них отбилась:

– Вы себе как представляете, – говорю, – я весь день спала – и снова спать? Я что – телевизор вам? Захотели – выключили?

Мама, конечно, напирала на сбитый режим, и вредность, и вообще. Пришлось пообещать ей, что в ближайшие же дни я постараюсь график сна выправить.

Да я и сама чувствовала, что меня отпускает. Теперь я строчила не как тот мальчик из «Ералаша»*, а примерно в полтора раза медленнее. И, тем не менее, к вечеру пятницы показался край. В смысле – финал. Получилось пять с четвертью тетрадок. Учитывая плотность письма (а я чем больше тороплюсь, тем мельче пишу) и сокращения, объём где-то приближался к шести с половиной авторским листам.

*По́мните, серия была,

сочинение они там писали