Текст книги "Кремлевский гамбит 2 (СИ)"
Автор книги: Владимир Неровитов
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
'Не выйдет, господа хорошие, мы еще поборемся, кто бы вы ни были, – Стрелец краем глаза зафиксировал, как Альбина, улучив момент, изящно распрощалась с Кортиной и вернулась к стойке.
– Костя, нам, пожалуй, пора, – тихо произнесла Альбина, коснувшись его локтя. В ее глазах, покрасневших от дыма, читалась усталость и желание поскорее выбраться на свежий воздух.
– Да, милая. Идем, – Стрелец тепло улыбнулся Бернсу и Кортине. – Рад был повидаться, Энтони. Фрэнк, господа – хорошего вечера. Увидимся завтра во дворце «Финляндия».
Американцы дружелюбно закивали, провожая советскую пару вежливыми напутствиями.
Когда они наконец протиснулись сквозь плотную, прокуренную толпу дипломатов и журналистов к выходу и оказались на улице, Стрелец с удовольствием вдохнул прохладный ночной воздух Отаниеми. Хвойный лес погасил дневной зной и наполнил воздух сосновыми ароматами. Они сделали круг вокруг комплекса и вернулись на стоянку, где их ждал посольский автомобиль.
Около водительской двери, заложив руки за спину, прохаживался подтянутый оперативник из Девятого управления КГБ. Заметив Басовых, он вернулся к «Волге» и открыл заднюю дверцу.
– Поехали в отель, – негромко попросил водителя Стрелец.
Машина плавно тронулась с места. Альбина устало откинулась на спинку заднего сиденья и закрыла глаза.
– Костя, – тихо, не меняя позы, спросила она. – Ты узнал то, что хотел?
– Нет, к сожалению.
– Так, может, я рано тебя сорвала? Давай вернемся.
– Все нормально, то что я мог там узнать, я узнал, больше в Dipoli нам делать нечего. Во всяком случае, сегодня. А ты молодец, так ловко поддела этого Кортину, я даже начинаю ревновать, – ответил Стрелец и крепко сжал жену за руку.
* * *
Июль 1973 года. Хельсинки. Посольство СССР
Здание советского посольства, построенное в рамках репараций после Второй мировой войны, было классическим образцом сталинского ампира. Нарядное и представительное, оно выделялось на фоне традиционной финской архитектуры, походило скорее на дворец, а не на дипмиссию. Строение было настолько большим, что, кроме официальной рабочей части, располагало апартаментами для проживания дипломатов и членов их семей, а также выполняло функции резиденции для высоких гостей из СССР.
Этим вечером на Техтаанкату, 1Б допоздна горели огни. Ждали министра Громыко. Самолет главного советского дипломата задерживался на три часа. Для Андрея Андреевича подобный вылет из графика был совершенно нетипичным. Дипломаты гадали, начальство нервничало.
Наконец советский правительственный борт коснулся земли в аэропорту Хельсинки. Кортеж из двух «Чаек» и нескольких машин сопровождения ждал министра прямо на полосе. Как ни старался посол Виктор Федорович Мальцев понять по выражению лица Громыко, что стало причиной задержки, ничего не смог. И хотя Андрей Андреевич выглядел как обычно – идеально отглаженный темно-синий костюм, белоснежная рубашка, – Мальцев был уверен на все сто процентов: министр недоволен.
В посольстве Громыко постарался побыстрее завершить принятые в подобных случаях формальности и приказал провести к нему советника Басова и полковника Морозова, в какое бы время те ни появились.
От отеля Marski до советского посольства ехать было недалеко, тем более ночью, когда улицы становились практически пустыми и только редкие такси развозили подгулявших гостей.
Апартаменты министра полностью соответствовали архитектуре здания. По мнению Стрельца, убранство было избыточным, особенно для такого скромного человека, как Громыко. Архитектура всегда являлась важным инструментом в обозначении веса дипломатических отношений. Это здание всем своим видом подчеркивало особое положение Советского Союза в Финляндии. СССР был не только основным экономическим, но и стратегическим партнером Хельсинки, несмотря на нейтральный статус страны.
Внешняя политика Хельсинки во время холодной войны основывалась на Доктрине Паасикиви – Кекконена. Если коротко, ее смысл заключался в следующем: ради сохранения независимости, демократии и рыночной экономики Финляндия обязана уважать стратегические интересы безопасности своего восточного соседа – СССР.
Отношения между странами базировались на Договоре о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи от сорок восьмого года. Согласно ему, Финляндия обязывалась оставаться нейтральной и не вступать в антисоветские военные блоки, включая НАТО, а также отразить нападение, если Германия или ее союзники попытаются атаковать СССР через финскую территорию.
До семьдесят третьего года она оставалась единственной страной, которая не имела полноценных дипломатических отношений ни с ГДР, ни с ФРГ. Возможно, именно поэтому президенту Кекконену удалось усадить за один стол непримиримых идеологических противников.
– Рад вас снова видеть, Константин Иванович, – произнес Громыко. – Лучшие пожелания от Леонида Ильича.
– Благодарю вас, Андрей Андреевич, – советник смутился от такой заботы Генсека. – Позвольте представить, полковник Морозов, Девятое управление. Он в курсе.
– Присаживайтесь, товарищи, – предложил Громыко. – Чаю?
– Пожалуй, не стоит, – ответил советник.
– Как знаете, – произнес Громыко. Ему и самому хотелось побыстрее перейти к делу. – То, что произошло на Сенатской площади, Константин Иванович, вывело нашу хельсинкскую миссию в зону абсолютной непредсказуемости. Копия аудиозаписи моего разговора с Киссинджером, переданная вам через неизвестного курьера, – это прямой вызов государственной безопасности СССР.
Мужчины внимательно слушали министра. Больше всего их интересовало, как далеко удалось продвинуться Лубянке.
– Юрий Владимирович утверждает, что запись могла быть сделана только в двух местах: либо в моем кабинете, либо в кабинете Киссинджера. Ситуация чрезвычайная. Кого ловить – непонятно. Чего они хотят – еще меньше!
– Если позволите, – Стрелец взял слово. – Американцы не в курсе.
– Вы уверены? Поясните, пожалуйста, – потребовал Громыко.
– Меньше часа назад я разговаривал с помощником госсекретаря Бернсом. Он сообщил, что сегодня Роджерс получил новый мандат из Белого дома. Соединенные Штаты поддержат Советский Союз. Впереди паровоза бежать, разумеется, не будут, но в целом – поддержат.
Громыко усмехнулся. То что он только что услышал, было результатом договоренности между ним и Киссинджером.
– Бернс был любезен и доброжелателен. Кстати, Андрей Андреевич, он подсказал мне важную мысль. Все участники рабочих групп после трудового дня толкутся в баре университетского комплекса Dipoli и продолжают искать консенсус уже в неформальной обстановке, а наших там нет. Это большая ошибка с нашей стороны. Было бы хорошо, чтобы членов делегации обязали туда ходить.
– В бар? – Громыко с недоумением посмотрел на дипломата.
– Это не обычный бар, а гигантская рабочая группа, – советник продолжал отстаивать свое мнение. – То, что днем кажется невозможным, вечером становится реальностью и со временем попадает в итоговые документы – мы не можем игнорировать подобный инструмент влияния.
Громыко пристально посмотрел на советника.
– Товарищ Морозов, надеюсь, ваше ведомство не будет против?
– Не будет, – коротко ответил полковник.
– Отлично, вернемся к основному вопросу.
– Немцы тоже ни при чем, – продолжил Стрелец.
– И те, и другие? – Громыко постучал карандашом по столешнице.
– И те, и другие. Дюран подтвердил, французский мандат соответствует договоренностям Леонида Ильича и президента Помпиду.
– Тогда кто? Инопланетяне? Пингвины?
– Будем знать, когда получим требование, – ответил полковник Морозов.
– У меня есть одно предположение, Андрей Андреевич, – негромко заметил Стрелец.
– Какое? – Громыко выжидательно уставился на советника.
– Дайте мне сутки.
– Вы понимаете, что завтра в половине двенадцатого начинается заседание. Я могу оказаться… Если пресса…
– Если в прессу произошла утечка, мы об этом узнаем гораздо раньше – из утренних выпусков. Но мне никто из западных журналистов не звонил, а они всегда связываются со мной в подобных случаях.
– Почему?
– Потому что я один из немногих советских дипломатов, который отвечает на вопросы прессы. И эта любезность дает нам колоссальную отдачу.
– Может, все-таки поделитесь своими подозрениями, Константин Иванович? – министр с надеждой посмотрел на советника.
– Андрей Андреевич, прошу у вас сутки.
– Ну что же, время пошло, товарищ Басов.
Глава 10
ГЛАВА 10
ТОНКИЙ ЛЕД
Июль 1973 года. Хельсинки. По дороге в отель Marski
Из посольства возвращались молча. Стрелец обдумывал идею, которая мучила его подсознание с того самого момента, как они с Морозовым закончили слушать злосчастную пленку, и оформилась в нечто осязаемое только во время разговора с Громыко.
Морозов анализировал разговор с министром и ловил себя на мысли, что жизнь меняется, и это уже не разрозненные намеки, а тенденция. В голову приходили крамольные мысли. Ограничивая контакты дипломатов с представителями капиталистического зазеркалья, власти явно упускали возможности. Иван Алексеевич даже позавидовал советнику: вот ведь не побоялся человек самому Громыко выложить такие очевидные вещи. «Интересно, как отреагирует на предложение Басова „Мистер Нет“?» – подумал Морозов и посмотрел на дипломата.
– Константин Иванович, не хотите со мной поделиться направлением ваших изысканий?
– Иван Алексеевич, я это непременно сделаю, но чуть позже, – уклончиво ответил советник. – Пока это только догадки, я и сам еще прорываюсь сквозь сумерки неизвестности.
– Поэтично вы заговорили… Не ожидал, – заметил удивленный Морозов.
– Скажу вам только одно, Иван Алексеевич: если завтра до открытия Совещания мы так и не получим никаких требований, то в короткой перспективе, скорее всего, сможем выдохнуть.
Морозов был опытным оперативником, и ему понадобилось не так много времени, чтобы догадаться, куда клонит советник, но вслух Иван Алексеевич ничего говорить не стал. Ему и самому требовалось обдумать посетившее его мозг откровение. Слишком уж неприятным оно было.
До начала Общеевропейского совещания оставалось меньше двенадцати часов.
Черная «Волга» плавно притормозила около входа в отель Marski. Полковник Морозов не торопился выходить из машины. Выглядело так, что салон автомобиля, с точки зрения Ивана Алексеевича, был наименее опасным местом для продолжения разговора. Приказав водителю погромче включить радио и пойти прогуляться, полковник повернулся к Стрельцу.
– Константин Иванович, – прошептал он, – если ваше и мое озарения совпадают, то масштаб этой провокации выходит далеко за рамки дипломатической игры. Тот, кто держит в руках этот перехват, целит не по Белому дому и не по Смоленской площади. Он метит лично в Леонида Ильича и его политику разрядки.
– Иван Алексеевич, давайте не будем торопиться с выводами, цена ошибки слишком велика, – почти так же тихо ответил Стрелец.
– В этом я с вами совершенно согласен.
– Если вдруг произойдут какие-то изменения, не стесняйтесь, поднимайте меня в любое время, – попросил советник.
– Да уж не сомневайтесь! – ответил полковник. – Я и сам к вашим услугам круглосуточно.
* * *
Июль 1973 года. Хельсинки. Посольство СССР
Из окна отведенных ему посольских апартаментов Арсений Дмитриевич Кацолапов видел, как приехал и уехал его зять. Кацолапова распирало от любопытства. Еще до вылета из Москвы он понял, что происходит нечто экстраординарное. Об этом говорила и задержка рейса, и целая бригада мужчин в одинаковых серых костюмах на этаже, где располагался кабинет министра. Да и в полете не склонный к лишним разговорам Андрей Андреевич показался ему еще более отстраненным, чем обычно. А уж то, что Басов не нашел времени, чтобы сказать: «Добрый вечер!», подтверждало худшие подозрения Кацолапова.
Арсений Дмитриевич хотел было позвонить Альбине – он помнил, что советская делегация живет в отеле Marski, – но в последний момент передумал. Он знал, что все телефоны прослушиваются, и не хотел, чтобы какой-нибудь бравый капитан наутро докладывал о подозрительном разговоре. Опытнейший Кацолапов понимал, что в подобных ситуациях спецслужбы обращают внимание на любые мелочи, и не хотел, чтобы одно неосторожно сказанное слово привлекло внимание к его семье. И хотя ему самому скрывать было нечего, это не имело никакого значения. Риск нарваться на талантливого интерпретатора существовал всегда. Особенно, когда земля горит под ногами. А в последнем замминистра не сомневался.
На огромных напольных часах, которые стояли в выделенном ему номере, часовая стрелка приблизилась к трем. А сон не шел. Неужели Общеевропейское совещание, к которому Советский Союз шел почти два десятилетия, прикажет долго жить? Кацолапов не хотел в это верить.
Всеобщий мирный договор по итогам Второй мировой войны так и не был подписан. Для этого имелось множество причин. Одной из основных стали неразрешимые противоречия в стане победителей. Объединенные общей целью разгрома фашистской Германии, союзники по Антигитлеровской коалиции не выдержали испытания миром и слишком стремительно перешли к состоянию холодной войны.
Другой важной причиной стало полное уничтожение Третьего рейха. После Акта о безоговорочной капитуляции, подписанного в мае сорок пятого года, нацистское правительство было ликвидировано, а его руководители арестованы. Территорией напрямую управлял Союзнический контрольный совет.
Когда в сорок девятом году в границах оккупационных зон появились два немецких государства, ни Запад, ни СССР не желали подписывать общий мирный договор, – вместо жирной точки предпочитая оставить вопрос открытым. Хотя подобные договоры с бывшими союзниками Германии в Европе – с Болгарией, Венгрией, Италией, Румынией и Финляндией – были заключены.
Но жизнь шла своим чередом и требовала решений. Первыми об окончании войны с Германией в июле пятьдесят первого в одностороннем порядке заявили Великобритания и Франция. Через несколько месяцев, в октябре того же года, – США. Советский Союз вышел из войны двадцать пятого января пятьдесят пятого года.
Однако финальную точку в истории Второй мировой войны поставили только через сорок пять лет после капитуляции – Договором об окончательном урегулировании в отношении Германии. О последнем обстоятельстве Арсений Дмитриевич ничего знать не мог. Хотя как человек опытный он прекрасно понимал, что войти в войну получается гораздо быстрее, нежели из нее выйти.
В размышлениях о судьбах мира, а не войны он так и не смог уснуть. Казалось, сама природа требует от замминистра бодрствования. Из-за белых ночей рассвет в Хельсинки начинался рано, да и сами они не были непроглядно темными. Вечером Кацолапов забыл закрыть плотные шторы, и в четыре утра одним из первых встречал рассвет. Он наблюдал, как небо постепенно окрашивалось в нежные пастельные тона, начиная от жемчужно-серого и бледно-розового и вплоть до золотистого и персикового. Превращение природы отвлекло Арсения Дмитриевича от тревожных мыслей.
Кацолапов настежь распахнул окно. Ощущение чистоты наполнило комнату. Арсений Дмитриевич любил природу, она словно добавляла ему душевных сил, укрепляла в правильности выбранного пути и приумножала решимость в повседневных усилиях ради сохранения мира.
Замминистра долго стоял под душем, чередуя холодную и горячую воду, и только почувствовав, что контрастная процедура окончательно прогнала последствия бессонной ночи, приступил к сборам.
Когда министр Громыко появился в зале для завтраков, бодрый и свежий Кацолапов уже допивал свой утренний кофе.
– Арсений Дмитриевич, смотрю, вы ранняя пташка, – вежливо заметил Громыко.
– Да вот, не спалось как-то, – признался Кацолапов.
– Бывает, – коротко обронил Громыко, присаживаясь рядом.
Официант в накрахмаленном белоснежном френче материализовался из воздуха, поставив перед министром стакан чая в массивном подстаканнике и тарелку с легким диетическим завтраком.
– И все-то они знают, – негромко, скорее обращаясь к самому себе, произнес Громыко.
Андрею Андреевичу внезапно захотелось перенестись подальше отсюда – на любимую Гомельщину, в свою родную деревню Старые Громыки. Там, на берегах тихой, заросшей кувшинками Беседи, рассветы не были такими затяжными и блеклыми, как этот бесконечный скандинавский день. Дома солнце вставало уверенно, мощно, сразу освещая землю и согревая своими лучами песчаные косогоры. Вольные белорусские леса перемежались топкими мшистыми болотами и бескрайними ржаными полями, над которыми звенели жаворонки.
Андрей Андреевич прикрыл глаза. В его душе материализовалось ощущение той бескрайней и вечной свободы, которое человек переживает только в детстве. И где никому и в голову не приходило под видом заботы контролировать каждый твой шаг.
Кацолапов, стараясь не показаться навязчивым, наблюдал за министром.
– Арсений Дмитриевич, вы у нас координируете Третью корзину? – негромко произнес министр.
– Да, – подтвердил Кацолапов. – Андрей Андреевич, у вас появились новые вводные?
– Нет, все ваши инструкции в силе… Если только небольшие уточнения. Основные игроки, включая Соединенные Штаты, поддержат нашу позицию. Так что – настаивайте на своем. У них нет особого выбора.
– Вот как⁈ – искренне обрадовался Кацолапов.
– Во всяком случае Роджерс получил такую директиву… Если только не произойдет ничего чрезвычайного…
– Чрезвычайного? – Кацолапов подобрался, все-таки шестое чувство его не подвело, – Что вы имеете в виду, Андрей Андреевич?
Громыко раздумывал, что он имеет право сообщить своему заместителю. Хотя его личной вины в том, что произошла утечка, не было, он чувствовал себя крайне неловко, словно это он сам, а не целое ответственное за безопасность ведомство, проглядел дыру в коммуникациях.
– Арсений Дмитриевич, вероятность, конечно, незначительна, но при определенном развитии событий… нашей делегации придется покинуть Хельсинки, – вынужден был сказать Громыко.
– Покинуть Хельсинки? – глаза Кацолапова от удивления округлились так сильно, что он стал похож на филина.
– Да, покинуть Хельсинки… – медленно, будто пробуя на зуб каждый звук, продолжал министр.
С огромной неохотой он достал из внутреннего кармана своего пиджака длинный европейский конверт. Он был тщательно запечатан.
– Вот, возьмите, – Громыко протянул послание Кацолапову. – Попрошу вас ни при каких обстоятельствах не вскрывать его, не передавать третьим лицам и не оставлять без присмотра. В случае если ситуация сложится наихудшим образом, вы зачитаете то, что здесь написано, перед всеми делегатами. Если же все пойдет по плану, вечером вернете мне его.
– Но что именно может стать основанием для экстренного заявления? – уточнил Кацолапов.
– Поверьте, Арсений Дмитриевич, вы это поймете сразу, – министр поднялся, давая понять, что разговор закончен.
Кацолапов подумал о том, что у него появился шанс войти в историю, только вот туманные обстоятельства, которые этому сопутствовали, никак не радовали его. Не имея ни малейшего представления о том, что находится внутри конверта и чем это чревато, он почувствовал спасительное желание оказаться на больничном. Интуиция всегда была сильной стороной Арсения Дмитриевича.
* * *
Июль 1973 года. Бонн. Посольство СССР. Кабинет резидента
Если Серафима Павловна и удивилась раннему звонку Альбины Басовой, то не подала вида. Просьба, с которой к ней обратилась жена советника, была дурацкой, но голос Альбины звучал так убедительно, что видавшая виды Царева все услышанное восприняла как руководство к действию и немедленно помчалась на работу.
– Игорь Прокопьевич, а вы вообще дома бываете? – поинтересовалась секретарша главы дипмиссии, заходя в кабинет резидента Кузнецова. – До начала рабочего дня еще о-го-го!
– Серафима Павловна, признайтесь, хотели сегодня собственноручно открыть посольство? – беззлобно поддел ее полковник.
– Даже и не мечтайте, эту честь я оставлю вашей половине человечества, – парировала она. – Я здесь по другому поводу.
– Вот как? Заинтриговали, – улыбнулся резидент. – Неужели поляки полетели на Луну?
– А что, должны были? – она оторопела от неожиданности.
– Серафима Павловна!..
– Да ну вас с вашими шуточками!
– Тогда вы, наверное, хотите пригласить меня на чашечку кофе?
– Приходите, только попозже, с утра мне надо разобраться с утренней почтой и другой текучкой…
– Приду, даже не думайте, что забуду о вашем приглашении, – Кузнецов выжидательно посмотрел на секретаршу.
– Я вообще-то не просто так.
– Слушаю вас.
– Рано утром мне позвонила Альбина Басова. Она просила меня передать вам, что вышла вторая серия.
– Что именно она просила передать? – полковник даже приподнялся в кресле от неожиданности. – Серафима Павловна, вспоминайте дословно, пожалуйста.
– Она сказала: «Передайте Игорю Прокопьевичу, что вышла вторая серия. Они с Константином Ивановичем поспорили, кто взял на себя смелость сделать продолжение», – Царева замолчала.
– Это все?
– Минуточку… В самом конце она добавила, что пока Константин Иванович рекомендовал обратить внимание на продолжение только министру. Сказала, что это важно.
– Какому министру?
– Нашему, насколько я поняла, – уточнила секретарша.
– Должен признаться, вы меня сильно озадачили, – было видно, что мыслями полковник уже где-то далеко. – Если Альбина Арсеньевна будет перезванивать, передайте ей, что я подумаю. Большой привет Константину Ивановичу. Боюсь, Серафима Павловна, кофе мы с вами сегодня не попьем. Закажите мне билет на ближайший до Западного Берлина.
Дверь за Царевой закрылась. Кузнецов задумался. До этого момента он был уверен, что история с Зински похоронена навсегда. Тогда что могло попасть во вторую серию? В отличие от советника, который слышал запись, Кузнецову предлагалось дать ответ о ее происхождении, не имея ни малейшего представления о содержании, основываясь лишь на догадках и предположениях.
«Позвонил бы лучше своему Нойеру, – в сердцах подумал полковник. – Это журналист – мастак строить воздушные замки. А меня другому учили, на другое натаскивали!» Но брюзжал резидент больше для порядка. В голове уже выстраивались неожиданные связи и логические цепочки.
Даже тот факт, что Костя не стал звонить лично, а послал сообщение через Альбину и Серафиму, сам по себе был достаточно информативным. Что же такого могли слить во вторую серию, если Басов не доверяет даже закрытой линии связи? Резидент рисовал одному ему понятные цепочки на листе бумаги.
Стоп! Кузнецов закурил, и мимолетно мелькнувшая мысль начала оформляться в уверенность – связь. Костя не доверяет системе связи в целом? Или министерской? Или в кабинете у Громыко?
Затрещал внутренний телефон.
– Игорь Прокопьевич, – вещала исполнительная Царева. – Если вы в течение пятнадцати минут покинете посольство, успеете на десятичасовой до Берлина. Сможете?
– Да.
– Тогда я подтверждаю бронь. Билет будет ждать вас в аэропорту на стойке Pan Am.
– Благодарю вас, Серафима Павловна. И свяжитесь, пожалуйста, с комендатурой. Пусть пришлют машину.
– Считайте, что уже сделано, Игорь Прокопьевич. Хорошей дороги!
* * *
Июль 1973 года. Хельсинки. Отель Marski. Зал для завтраков
Этим утром Стрелец был самым первым и лучшим покупателем в газетном киоске напротив отеля. Прихватив все утренние и вчерашние вечерние газеты, советник вернулся в зал для завтраков. Не дожидаясь, пока официант принесет кофе и омлет, он открыл Helsingin Sanomat – крупнейшую независимую и наиболее влиятельную газету Финляндии. Издание придерживалось центристских, либеральных позиций. Именно передовицы и аналитические статьи ее авторов ложились на стол Громыко и Андропову в качестве главного барометра финского общественного мнения.
«Чисто! – Стрелец вздохнул с облегчением. – А что пишут в Aamulehti?» Однако и во второй по величине газете страны, которая была официальным рупором консервативной партии «Национальная коалиция» (Кокоомус) и занимала более сдержанную позицию по отношению к советским инициативам, тоже ничего не было. Ни слова, ни полслова, хотя бы намеком касавшегося полученной Стрельцом пленки, не было ни в печатном органе партии президента Кекконена – Suomenmaa, ни в праворадикальных Uusi Suomi и Turun Sanomat.
Молчала и газета шведского национального меньшинства – интеллектуальная Hufvudstadsbladet, которой отдавали предпочтение на Западе. Даже главная городская сплетница – таблоид Ilta-Sanomat – и та ни сном ни духом, хотя ее корреспонденты круглосуточно караулили около отелей, где разместились основные делегации, и паслись в Dipoli. Финны даже шутили: если про ваше событие не написала Ilta-Sanomat, значит его и вовсе не было.
International Herald Tribune, The New York Times, The Daily Telegraph и так далее – зеро. Стрелец вздохнул с облегчением. Во всяком случае, сегодня нападения на советскую делегацию ждать не стоит.
– Господи, Костя, ты что, решил переквалифицироваться в продавца газет? – Альбина заняла место напротив. – И кофе твой совершенно остыл, и омлет устал тебя ждать.
– Прости, милая, удалось переговорить с Серафимой?
– Да, – с гордостью ответила жена. – Она едва не умерла от любопытства, но удержалась от лишних вопросов – вот ведь выдержка! Думаю, Игорь уже в курсе.
– Прекрасно, – произнес советник. – Я бы с удовольствием порекомендовал тебе кофе, но, если честно, так и не понял, каков он на вкус.
– Ладно, Костя, с кофе я как-нибудь разберусь. Зотову я тоже дозвонилась. Потребуется некоторое время, но он проверит то, что ты попросил.
– Милая, я в тебе не сомневался!
– И пробовать не стоит, – рассмеялась Альбина. – Костя, я не знаю, что там хочешь увидеть, но мне кажется, в твоей интернациональной стопке не хватает «Правды» и «Известий».
– А ведь ты права, – произнес Стрелец после небольшой паузы.
Он вытащил из бумажника десять финских марок, подозвал официанта и попросил его купить ему советские газеты.
* * *
Июль 1973 года. Хельсинки. Посольство СССР
На служебной «Волге» с дипломатическими номерами Альбина подъезжала к советской дипмиссии. Построенный в начале пятидесятых огромный посольский комплекс был окружен внушительным кованым забором. Ничего экстраординарного в этом не было: в годы холодной войны стороны защищались от прослушки и нежелательного проникновения как могли. Забор – был самой первой линией обороны.
Альбине оставалось выполнить третью, не менее деликатную часть плана Кости – перехватить отца до того, как министерский кортеж тронется в сторону дворца «Финляндия». Хотя и без всех этих шпионских страстей она торопилась увидеться с Арсением Дмитриевичем.
Дежурный Девятого управления КГБ, скользнув взглядом по знакомому номеру и лицу пассажирки, о приезде которой был предупрежден полковником Морозовым заранее, жестом приказал открыть проезд.
Альбина с неприкрытым любопытством смотрела по сторонам. Само здание ей показалось избыточным, местами даже похожим на провинциальный обком, а вот роскошный парк на территории просто заворожил молодую женщину. По сравнению с этим их боннское пристанище казалось скромной монашеской обителью.
Офицер «девятки» сопроводил ее до жилого флигеля. Она быстро поднялась по гранитным ступеням и прошла туда, где располагались гостевые апартаменты резиденции. Сердце постукивало чуть быстрее обычного.
Когда Альбина постучала в дверь его номера, Кацолапов в шестой раз перевязывал галстук. С каждой новой попыткой ему казалось, что злосчастный узел получается все хуже и хуже. Арсений Дмитриевич пожалел, что рядом нет Мирославы Семеновны. Она этим искусством обладала в совершенстве.
– Альбина? Ты какими судьбами здесь в такую рань? – Кацолапов крепко обнял дочь. – А где Костя? Надеюсь, у него все в порядке? Я думал, вы вместе появитесь…
– Доброе утро, пап, – Альбина ослепительно улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. – Ну ты же знаешь нашего Костика, он весь в делах, с утра до вечера. А я вот решила пораньше заскочить к тебе, поприветствовать на финской земле. День обещает быть напряженным. Давай прогуляемся по саду? У тебя ведь найдется для меня пара минут? – проворковала она, жестом показывая, что опасается прослушки. – Здесь такой потрясающий воздух, совсем не то что в центре.
Кацолапов пристально посмотрел на дочь. Инстинкт подсказывал: дело тут явно не в воздухе.
– В принципе я не против, но тебе придется мне помочь, – широко улыбаясь, произнес он и протянул дочери галстук.
– Я так и знала, – расхохоталась Альбина, принимая галстук. – Одного не понимаю: как можно каждый день на протяжении десятилетий носить этот… аксессуар и так и не научиться его завязывать?
– Доченька, а мама на что?
Они спустились по боковой лестнице и вышли в тенистую, скрытую от окон главного корпуса аллею посольского сада. Хруст мелкого гравия под ногами и щебет птиц в кронах деревьев создавали идеальный защитный фон.
– Ну, рассказывай, ранняя пташка, – негромко попросил Кацолапов. Он гордо вышагивал рядом с дочерью, заложив руки за спину. – Что здесь, черт возьми, происходит? Громыко чернее тучи, а на его этаже выставили такую бригаду из «девятки», словно мы в прифронтовой полосе. Видел, Костя твой ночью тоже к нему бегал. Ко мне не зашел.
– Папа, как там Танечка?
– Про Танечку даже не беспокойся. Лучше чем в вашей Германии. Лес, речка, дача, дети, бабушка… Ну и я!.. – последнюю фразу Кацолапов произнес с особой гордостью.
Альбина рассмеялась.
– Спасибо! Папуля, Костя просил передать тебе лично. Все очень серьезно. ЧП высшей категории. Произошла утечка разговора Громыко с Киссинджером.
– Твою дивизию! – Кацолапов не сдержался. – Как?
– Папа, я знаю только то, что Костя просил передать тебе. Но, отвечая на твой вопрос, скажу – непонятно.
– А Костя твой откуда знает?
– Так ему эту пленку прямо здесь и вручили. Мы как раз гуляли по городу.
– Э-эх, – зарычал Кацолапов.
– Папа, ты привлекаешь внимание.
– Прости.
– Запомни, это важно. Делегация должна работать строго по плану. Даже если произойдет что-то невообразимое, не торопись реагировать. Я понимаю, это трудно, но если нас спровоцируют на демарш, потом уже ничего не исправишь. Нам надо еще немного времени, чтобы во всем разобраться. И вот еще что. Полковник Морозов… Он в курсе, если что.
– Я тебя понял, – ответил Арсений Дмитриевич, вспомнив про конверт, который ему выдал Громыко за завтраком.
Теперь все стало на свои места.




























