444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Неровитов » Кремлевский гамбит 2 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Кремлевский гамбит 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 22:00

Текст книги "Кремлевский гамбит 2 (СИ)"


Автор книги: Владимир Неровитов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

ГЛАВА 5

ХЕЛЬСИНКИ

Июль 1973 года. Хельсинки. Международный аэропорт Вантаа/Сеутула

Долететь из Бонна в Хельсинки можно было только с пересадкой во Франкфурте-на-Майне или в Мюнхене. Варианты с поездом и паромом советник не рассматривал: каждая минута была на счету. Хельсинки встретил их с Альбиной на редкость сухой и жаркой погодой. Мощный антициклон принес яркое солнце, зной и отсутствие осадков, что казалось совершенно непривычным для Финляндии. Но Альбине нравилось. Она любила такие ясные дни, когда не надо думать о так некстати забытом зонтике или промокших туфлях.

Советник замер на верхней ступеньке трапа, с жадным любопытством человека из XXI века оглядывая панораму главных воздушных ворот Финляндии образца семьдесят третьего года.

Контраст с футуристическим хабом будущего, который Стрелец помнил по прежней жизни, оказался ошеломляющим. Пассажирский терминал Вантаа, построенный к Олимпиаде пятьдесят второго года, уже не напоминал скромный деревянный аэровокзал, но и размаха, который он приобрел в следующем столетии, еще не имел. Это было удивительно компактное здание из стекла и бетона. Никаких’рукавов', ведущих в зону прибытия, – пассажиры спускались по обычным металлическим лестницам прямо на летное поле, где их уже поджидали старомодные автобусы.

Построенный в сельской местности посреди роскошного лесного массива, в первое время аэропорт даже назывался по имени близлежащей деревни – Сеутула. Позже деревня дорастет до города и станет называться Вантаа. А пока все было скромно, по-скандинавски сдержанно и даже несколько провинциально. Правда, в зоне прилета царило сумасшедшее оживление.

Хельсинки впервые принимал мероприятие подобного масштаба, и это чувствовалось во всем. Пространство терминала, отделанное светлым деревом и серым гранитом, было буквально забито людьми в строгих деловых костюмах и военных мундирах. Дипломаты, технические секретари, переводчики и журналисты со всей Европы, США и Канады смешались в многоязычную, шумную толпу. Там-сям ярко озаряли пространство репортерские фотовспышки, а воздух был пропитан ароматом качественного табака, свежего кофе и предвкушения. Предстоящее Общеевропейское совещание виделось событием беспрецедентным и совершенно новым.

Стрелец внимательно осмотрелся и молниеносно выхватил из толпы людей из местной контрразведки SUPO. Финских оперативников в штатском, отличавшихся идеальной выправкой и чересчур внимательными глазами, определить было легко. Они стояли едва ли не у каждой колонны, внимательно фиксируя всех прибывающих пассажиров.

– Костя, посмотри, как здесь чисто. И совсем не похоже на Москву или Бонн, – тихо, стараясь не привлекать излишнего внимания, произнесла Альбина, ближе прижимаясь к плечу мужа. Перелет с пересадкой изрядно утомил ее, но в глазах горел живой интерес к новому месту.

– Это Скандинавия, милая. Тут своя эстетика, – уверенно ответил Стрелец. – Торжество скромности и экологичности. Ничего – напоказ, все только со смыслом и по необходимости. Суровый климат и особые требования к уюту. Это у них даже как-то называется, я забыл.

Прямо у зоны паспортного контроля их уже ждал плотный мужчина в белоснежной рубашке с коротким рукавом. Альбина с сожалением подумала, что не взяла из дому такую для Кости. Это был офицер протокольного отдела советского посольства. Заметив советника, он сделал шаг навстречу и коротко, по-военному кивнул:

– Товарищ Басов, Альбина Арсеньевна, с прибытием в Суоми. Пройдемте за мной, для вас открыт дипломатический коридор.

Благодаря тому, что Басовым не пришлось стоять в длинной очереди на паспортный контроль, формальности были завершены быстро. Черная «Волга» с дипломатическими номерами посольства СССР ждала их прямо у выхода из терминала. Машина плавно тронулась и вскоре выехала на Туусуланвяйля – шоссе, связывавшее аэропорт Вантаа/Сеутула с финской столицей.

Стрелец откинулся на мягкое сиденье автомобиля, не отрывая взгляда от окна. За стеклом проплывали пейзажи июля семьдесят третьего года. Настроение было отличным, а внутри росло волнение путешественника во времени. Ему предстояло своими глазами увидеть Хельсинки таким, каким этот город был до его рождения.

Контраст с футуристическим мегаполисом будущего оказался разительным. Поток машин был на удивление редким. Лишь время от времени навстречу попадались видавшие виды «Фольксвагены», новенькие шведские «Саабы» и непривычные глазу Стрельца старые модели «Фиатов». По обеим сторонам дороги плотной стеной стоял густой хвойный лес, который лишь ближе к черте города начал уступать место аккуратным малоэтажным домам из красного кирпича и светлого бетона. А вот и столица! Из окон посольского авто Хельсинки показался ему строгим, даже суровым городом, бережно вписанным в гранитные скалы.

– Константин Иванович, еще совсем недавно на месте этого шоссе была обычная грунтовка, – заметил сопровождающий из посольства.

Стрелец усмехнулся, ему было нелегко представить, что из международного аэропорта до столицы можно добираться по проселочной дороге. Альбина с любопытством оглядывалась по сторонам. Ее первое ощущение было смешанным: женщине казалось, что они едут не в город, а на курорт, расположенный в густой чаще – настолько сильное впечатление произвел на нее этот финский лес.

Вскоре шоссе перешло в проспект Маннергейма – главную транспортную артерию города. Городская архитектура действительно отличалась скромностью, даже некоторой провинциальностью. Альбина только сейчас поняла, что имел в виду ее отец, сравнивая финскую столицу с монументальным Ленинградом. Никаких стеклянных небоскребов и кричащей рекламы – только строгие ряды кварталов конца девятнадцатого века и шпили протестантских церквей. Изредка мимо, гремя по рельсам, проезжали желто-зеленые хельсинкские трамваи.

– Костя, посмотри, какое необычное здание, – Альбина слегка толкнула мужа локтем, указывая в окно.

Стрелец повернул голову. Справа, на берегу залива Тееленярви, сверкал ослепительно белый в лучах яркого июльского солнца дворец «Финляндия» – шедевр архитектора Альвара Аалто. Его монументальные, облицованные белоснежным каррарским мрамором стены были достроены совсем недавно. Именно там, в огромном концертном зале, через несколько дней тридцать пять министров иностранных дел должны были открыть первый раунд Общеевропейского совещания.

– Это дворец «Финляндия», Альбина Арсеньевна. Наша главная рабочая площадка на ближайшие дни, – любезно ответил сопровождавший их сотрудник посольства.

«Волга» плавно повернула налево и затормозила у строгого, современного здания. На фасаде красовалась лаконичная вывеска: Hotelli Marski. У входа толпились репортеры с громоздкими телекамерами, сновали полицейские, а у парадного подъезда выстроились представительские лимузины со всей Европы.

– Приехали, товарищ Басов.

* * *

Июль 1973 года. Вашингтон, Белый дом, Западное крыло. Кабинет советника по национальной безопасности

Генри Киссинджер стоял у высокого окна своего углового кабинета в Западном крыле Белого дома, спиной к массивному письменному столу, заваленному шифровками со всех концов света. За стеклом, в густой утренней дымке, тихо шелестел Розовый сад.

Уотергейтский скандал, точно гигантский спрут, с каждым днем сжимал щупальца на горле администрации президента Никсона. Сенатский комитет под руководством Эрвина копал глубоко, пресса заходилась от ярости, а предатель Джон Дин уже начал давать показания. Пока слово бывшего советника Белого дома против слова президента, но опытный Киссинджер чувствовал: этим дело не кончится. Хуже всего было то, что сенатор-демократ Сэм Эрвин, который изображал из себя «простого деревенского юриста», добился трансляции заседаний комиссии по телевидению. «Хитрый Генри» пребывал в полнейшей уверенности: это конец, пришло время выходить на запасной аэродром.

Никсон был взвинчен, параноидально подозрителен и часами просиживал за закрытыми дверьми, глуша стресс огромными дозами виски. В такой обстановке Белый дом напоминал пороховой погреб, в котором не хватало лишь одной искры, чтобы разнести в щепки не просто администрацию, а всю вертикаль исполнительной власти США.

И роль этой искры могла выполнить злосчастная пленка, которую только что доставили из Западной Германии.

Киссинджер обернулся, его взгляд упал на тонкую папку с грифом «Top Secret / Sensitive», которую полчаса назад принесла его персональный секретарь Виктория Кристенсен. Советник по национальной безопасности с выражением брезгливого отвращения на лице рассматривал фотографии Джека Зински, сделанные парнями генерала Вольфа. Судя по тому, что видел Киссинджер, работать восточные немцы умели быстро и эффективно.

Судьба спятившего агента совершенно не интересовала будущего госсекретаря Соединенных Штатов, говнюк получил по заслугам. «Хотя было бы лучше, если бы он исчез совсем, – подумал рациональный Генри. – От этих динозавров времен Даллеса одни только проблемы. Ковбои недоделанные!»

Здесь великий политический комбинатор был не прав. Старая школа на то и была старой школой, что неизменно чтила традиции и правила американской разведки. Такие как Зински или Худ отношения к ней не имели. Но Киссинджеру надо было спустить пар, в противном случае он и сам мог наделать опрометчивых шагов.

В шпионских играх Холодной войны существовало незыблемое правило – принцип «правдоподобного отрицания». Агент мог провалиться, его могли поймать с поличным, но руководство всегда должно было иметь возможность заявить: «Мы понятия не имеем, кто этот человек, это его личная инициатива». Худ и его дружок растоптали эту норму. Вопрос только в том: добровольно или под влиянием химии агент Зински дал свои показания.

С самого начала Генри Киссинджер более чем скептически относился к идее Общеевропейского совещания, видел его бессмысленным и бесполезным, но и проигнорировать не мог. Неучастие США в мероприятии грозило ослабить НАТО, союз между США и Западной Европой и дать русским опасную иллюзию того, что они могут влиять на судьбу континента. Это в планы великого политического комбинатора никак не входило.

Возиться с пресловутой Третьей корзиной ему с самого начала не особенно хотелось, для этого Генри был достаточно циничным человеком, но гуманитарные вопросы оставались единственным рычагом, за который можно было потягать Советский Союз, если уж встреча в Хельсинки все-таки состоится. И вот теперь эта чертова пленка с признанием о нападении на квартиру советского дипломата в Бонне по приказу резидента Худа. Ко всему прочему, потерпевший оказался еще и зятем замминистра иностранных дел СССР. Киссинджер знал, что в брежневской культуре советского политического руководства к семьям относились бережно. Администрация Никсона оказалась в дерьме по самые брови.

Если русские или восточные немцы сольют эти пленки в прессу, случится термоядерный взрыв. На фоне Уотергейта официальное, документально подтвержденное обвинение ЦРУ в вооруженном налете в столице ФРГ станет для Никсона концом. Демократы в Сенате сожрут президента за три дня. А игры Киссинджера с Китаем, построенные на противоречиях между КНР и СССР, потеряют не только смысл, но и динамику, внешняя политика США окажется парализованной на десятилетие.

«Где же этот „Мистер Нет“? Почему он не звонит?» – Киссинджер посмотрел на часы, пытаясь сообразить, сколько сейчас в Москве. Он чувствовал, что ожидание напрасно, а первый шаг, как бы не ломало, придется сделать самому. Но для звонка нужен был другой повод. Какой-нибудь протокольный, абсолютно естественный предлог, который позволит начать разговор на уровне глав внешнеполитических ведомств, – Киссинджер уже видел себя в кресле госсекретаря, – в процессе которого можно будет плавно, как бы между прочим, перейти к главному – к боннскому инциденту и условиям политического торга.

Советник по национальной безопасности взял ручку, пододвинул к себе чистый блокнот с тисненым гербом Белого дома и начал выстраивать логическую матрицу предстоящих телефонных переговоров. Шахматная партия такого уровня требовала просчета на десять ходов вперед. Он разделил лист на три сектора, набрасывая варианты возможных предлогов.

'Вариант первый: Ближневосточный кризис.

Суть: Запросить актуальную позицию Кремля по возобновившимся перестрелкам в районе Суэцкого канала между Египтом и Израилем.

Плюсы: Тема горячая, всегда в повестке дня, идеально подходит для уровня Киссинджера.

Минусы: Слишком прозрачно'.

«Громыко сразу поймет, что Суэц – это лишь дымовая завеса, поскольку реального обострения, требующего ночного звонка, там сейчас нет, – Киссинджер невысоко оценил идею. – Советский министр вежливо выслушает, отделается дежурными фразами и закроет тему, оставив меня ни с чем».

'Вариант второй: Процедурный регламент Хельсинки.

Суть: Обсудить очередность выступлений глав делегаций в первый день саммита, под предлогом оптимизации рабочего расписания.

Плюсы: Напрямую связано с текущей географией события.

Минусы: Слишком мелко'.

Вопросами регламента и очередности речей занимаются клерки протокольного отдела посольств или, максимум, первые секретари. Если советник по национальной безопасности США лично звонит министру иностранных дел СССР, чтобы обсудить, кто выступает третьим, а кто четвертым – это свидетельство скрытой истерики. «Громыко будет смеяться мне в лицо!» – с досадой признался себе Генри.

'Вариант третий: Протокол безопасности SUPO, логистический хаос и угроза теракта.

Суть: Выразить официальную обеспокоенность Вашингтона перегруженностью Хельсинки. Город принял тридцать пять делегаций, мест в отелях не хватает, половину дипломатов расселяют на теплоходах в порту. Финская полиция безопасности работает на пределе возможностей. Мы располагаем сведениями об активизации левых радикалов… Предложить скоординировать усилия: Секретной службы США и Девятого управления КГБ для охраны ключевых точек, включая отель Marski, где расположилась советская рабочая группа.

Плюсы: Идеально. Тема безопасности делегаций – это легитимный повод для беспокойства на высшем уровне'.

«А главное – этот предлог тематически, ментально связан со шпионской деятельностью, оружием и насилием, – подумал советник по национальной безопасности. – Это безупречный мостик, позволяющий заявить: 'Кстати, о безопасности и безумных радикалах… В Бонне тут произошел один дикий случай с нашим бывшим сотрудником…»

Киссинджер с удовольствием обвел третий вариант красным маркером. Повод был найден. Теперь требовалось разработать стратегию политического торга – архитектуру обмена компромиссами.

Он прекрасно знал, чего хочет Кремль. Леонид Брежнев инициировал Хельсинкское совещание ради одной-единственной цели – юридического закрепления и признания Западом послевоенных границ в Европе. Так называемая Первая корзина переговоров. Для СССР и особенно для ГДР Эриха Хонеккера это была гарантия исторического выживания: признание незыблемости границ по Одеру – Нейсе и разделения Германии.

Запад же во главе с США собирался намертво увязать этот вопрос с Третьей корзиной – гуманитарным сотрудничеством, правами человека и свободой выезда, – планировал использовать Третью корзину как таран, который в будущем «размягчит» социалистический лагерь изнутри.

Но в последний момент карты были пересданы. Боннский провал Худа-Зински давал Громыко возможность полностью заблокировать Третью корзину, выставив США в глазах мировой общественности международными террористами. Но если «Мистер Нет» пойдет на этот шаг, никакого продолжения не будет, никакого признания границ. «Вот что я должен ему объяснить», – решил Киссинджер.

Генри перевернул страницу и разделил следующий лист на две колонки, выстраивая границы возможных уступок.

'Линия обороны США (или что мы требуем от русских):

1. Безоговорочное изъятие оригинала и всех копий магнитофонных записей допроса Зински из каналов КГБ и Штази. Материалы должны быть запечатаны в архив Лубянки под личную гарантию Андропова.

2. Официальное молчание советской стороны. Инцидент в Бонне не должен быть упомянут ни в одной дипломатической ноте, ни на одном закрытом или открытом заседании в Хельсинки.

3. Полное блокирование любых публикаций в прессе'.

'Цена компромисса (или что США готовы отдать взамен):

1. Сдача позиций по Первой корзине: США соглашаются на жесткую советскую формулировку о «незыблемости и неприкосновенности» существующих границ в Европе, отказавшись от попыток внести туда лазейки о возможности их «мирного изменения». Это колоссальный подарок для Брежнева и Хонеккера, который искупает любые шпионские обиды.

2. Размытие Третьей корзины: Вашингтон соглашается перевести наиболее острые пункты о правах человека, свободе информации и выезде граждан из статуса обязательных к исполнению юридических норм в разряд чисто декларативных, рамочных заявлений. США добровольно притупляют свой главный идеологический инструмент.

3. Кадровое подношение: Киссинджер официально подтвердит Громыко, что Уильям Худ навсегда отстранен от дел, а американская резидентура в Бонне переходит под контроль разумного и рассудительного Дэвида Миллера, с которым КГБ сможет выстраивать предсказуемые отношения.

«Это честный обмен, – Киссинджер отложил ручку и удовлетворенно прищурился. – Громыко – реалист. Он не станет менять вечность на сиюминутную справедливость – на скандал в газетах. Он заглотит эту наживку».

Советник по национальной безопасности взглянул на аппарат правительственной связи с президентской эмблемой на диске. «Пора! А что, если Громыко отправит меня ко всем чертям? – закралась в голову предательская мысль. – Нет! Этого не может быть просто потому, что не может быть!»

«Хитрый Генри» не умел проигрывать. Даже не столько потому, что просчитывал ситуацию лучше других (умников хватало), сколько потому, что в нем самом отсутствовала та часть человеческого характера, которая отвечала за поражение. Он верил в силу Realpolitik – чистой, циничной политики интересов, лишенной всяких иллюзий и морали.

Он решительно протянул руку, снял трубку и, дождавшись безличного ответа оператора спецсвязи на специальном коммутаторе Белого дома, произнес абсолютно ровным голосом:

– Говорит советник Киссинджер. Срочно дайте засекреченную линию с Министерством иностранных дел СССР. Соедините меня с министром Громыко. Цель звонка – согласование протокола безопасности по Хельсинки.

* * *

Июль 1973 года. Хельсинки. Отель Marski

Лобби отеля Marski, декорированное светлым деревом и шлифованным гранитом, поражало той самой совершенной скандинавской сдержанностью: вроде ничего особенного, а чувствуешь себя превосходно. Однако ожидаемой тишины здесь не было и в помине. Вестибюль гудел как растревоженный улей: портье лихорадочно перебирали бланки заселения, технические секретари европейских миссий на ходу сверяли списки, а в воздухе клубился табачный дым. Никаких компьютеров не было и в помине.

Сопровождающий из посольства уверенно провел Басовых в обход общей очереди на стойку регистрации – прямиком к лифтовому холлу, где у дверей дежурили двое рослых офицеров в безликих штатских костюмах – оперативники SUPO. Финны профессионально осмотрели гостей, но, заметив зеленые дипломатические паспорта в их руках, отступили, освобождая проход.

Кабина просторного лифта бесшумно подняла Басовых на этаж, который был полностью арендован для советской делегации. Здесь царила деловая, сосредоточенная атмосфера. Наряду с жилыми номерами на охраняемом этаже обустроили закрытые рабочие зоны и посты собственной безопасности. Советские дипломаты, как, впрочем, и их коллеги из других стран, панически опасались прослушки.

Стрелец заслуживал того, чтобы увидеть записки Киссинджера. Но – не в этой жизни. Хотя степень озабоченности советника по национальной безопасности США комбинацией русских говорила сама за себя!

Глава 6

ГЛАВА 6

REALPOLITIK В ДЕЙСТВИИ

Июль 1973 года. Москва. Смоленская площадь. Кабинет министра иностранных дел

' А вот и Генри', – обычно не склонный к проявлению эмоций Андрей Андреевич Громыко широко улыбнулся. Предстоящий разговор должен был стать кульминацией боннской многоходовки, возможность которой так кстати возникла на ровном месте.

– Слушаю вас, господин Киссинджер, – сухо, тщательно артикулируя каждое слово, произнес Громыко по-английски.

Собеседник не мог видеть, что холодный тон министра совершенно не соответствует выражению лица. Зато дистанция была установлена сразу. В этом раунде в роли просителя выступали Соединенные Штаты.

– Добрый вечер, господин министр, – Киссинджер постарался придать своему хрипловатому баритону оттенок легкости и беззаботности. – Рад, что застал вас до вылета в Хельсинки. Надеюсь, что у вас и у Леонида все хорошо.

– Спасибо, – ответил Громыко и добавил после небольшой паузы:

– Желаю, чтобы и у Дика все сложилось наилучшим образом.

– Мы в Вашингтоне испытываем некоторое беспокойство относительно безопасности мероприятия в Хельсинки.

– Генри, вы хотите меня о чем-то предупредить?

– Ничего конкретного, но, по нашим сведениям, левые радикальные группировки готовят нападение на Совещание.

– Мне докладывали, что финская полиция отлично справляется с возложенной на нее задачей, – ответил Громыко, не делая ни полшага навстречу американцу.

– Хельсинки не предназначен для такого крупного форума, некоторые участники вынуждены жить на теплоходах… – Генри никак не мог направить разговор в необходимое ему русло.

– Об этом надо было думать, когда выбирали место для проведения Совещания, – ответил советский министр.

– Лучше поздно, чем никогда, – заявил советник по национальной безопасности. – Белый дом предлагает скоординировать усилия Секретной службы США и Девятого управления КГБ для охраны ключевых объектов, включая отель Marski, где расположилась ваша рабочая группа.

– Мы ценим вашу заботу о безопасности нашей рабочей группы и комфорте финской SUPO, господин Киссинджер, – спокойно ответил Громыко. – Советский Союз приложил много сил, чтобы это Совещание в принципе состоялось. Неужели вы полагаете, что наша страна не сможет защитить свою делегацию?

– Ну что вы, господин Громыко, у нас нет ни малейших сомнений в профессионализме ваших спецслужб, – ответил Киссинджер.

– В таком случае, если у вас нет других тем для разговора, позвольте откланяться. Времени у меня действительно в обрез.

– Разумеется, господин министр, – Киссинджер никак не мог нащупать верный тон. – Соединенные Штаты стремятся к стабильности на европейском континенте и в мире в целом. Однако, как вы знаете, стабильность – это комплексное понятие.

– Хорошо, что в Вашингтоне это понимают.

– У нашего госсекретаря имеются четкие инструкции, – то, что Громыко не завершил разговор, дало американцу надежду.

Он на ходу перестраивал план атаки на советского министра:

– Уильям Роджерс направляется в Хельсинки с одной целью – увязать территориальные формулировки повестки с Третьей корзиной – вопросами гуманитарного сотрудничества. И хотя лично я не сторонник подобных крайностей, но мы не можем игнорировать общественное мнение Запада. Избиратели просто не поймут нас, если мы одобрим мандат, игнорирующий права человека.

– Генри, вы хотите, чтобы советская сторона позаботилась о комфорте и спокойствии ваших избирателей? Взяла на себя часть издержек, вызванных Уотергейтским скандалом? Странная наивность для такого искушенного человека, как вы, – холодно ответил министр.

– Андрей, я ценю нашу дружбу и хотел бы предупредить, Роджерс проявит твердость в этом вопросе.

– Твердость – хорошее качество для дипломата, Генри, – отстраненно начал Громыко. – Но она должна опираться на твердую почву. Иногда обстоятельства складываются так, что излишняя принципиальность в абстрактных вопросах гуманитарного характера начинает выглядеть… двусмысленно. Особенно когда реальные действия отдельных служб отдельных государств разительно расходятся с высокими декларациями о правах человека и безопасности, о которой вы так печетесь.

На другом конце земного шара, в Западном крыле Белого дома, Киссинджер почувствовал, как по спине пробежала дрожь предвкушения. Намек Громыко был прозрачным. Русские готовы разыграть боннскую карту. Наступил тот самый момент, ради которого Киссинджер организовал этот звонок, – момент реального политического торга. Советник по национальной безопасности хищно усмехнулся. Теперь игра пошла по известным правилам.

– Господин министр, – Киссинджер доверительно понизил голос. – Мы живем в усложняющемся мире, где порой случаются досадные инциденты. Отдельные лица не успевают за переменами и время от времени могут совершать безответственные поступки, продиктованные личными фобиями. Накануне в Бонне произошло именно такое столкновение.

Громыко внимательно слушал американца. Он отлично понимал, что более подходящего момента для политического торга с США не представится, и ждал предложения, от которого не сможет отказаться.

– Один психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ предпринял частную, абсолютно незаконную инициативу в отношении советского дипломата, – вкрадчивым тоном продолжал Киссинджер. – Резидентура США в ФРГ не имеет к этому безумию никакого отношения. Более того, Уильям Худ, допустивший хаос в своем подразделении, уже навсегда освобожден от занимаемой должности и отправлен в Штаты. Дела в Бонне принимает разумный и прагматичный Дэвид Миллер. Мы считаем этот инцидент исчерпанным и закрытым.

Андрей Андреевич неопределенно хмыкнул. Звук, раздавшийся в трубке, заставил американца внутренне подобраться.

– Частная инициатива, говорите? Психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ? – Громыко сделал паузу, желая пощекотать Киссинджеру нервы. – У Советского Союза имеются весьма детальные документальные свидетельства, включая аудиозаписи допросов и фотоматериалы, которые заставляют усомниться в версии о… частной инициативе. Из этих материалов со всей очевидностью вытекает, что налет на квартиру нашего дипломата Басова координировался на самом высоком уровне американскими спецслужбами в Бонне. Это прямое нарушение международного права, господин Киссинджер. Настоящий международный терроризм.

– Мы не имеем убедительных доказательств того, что это признание было сделано добровольно, – американец решил понизить градус напряжения.

– Если эти документы станут достоянием общественности, – продолжал министр, – а то, что европейская пресса проявляет к Хельсинки колоссальный интерес, ни для кого не секрет, – боюсь, это окончательно похоронит любые разговоры о взаимном доверии. Нам будет крайне трудно объяснить нашему народу, почему мы должны согласовывать гуманитарные принципы с государством, которое игнорирует все нормы закона, и чьи официальные представители устраивают вооруженные налеты на семьи наших сотрудников.

Киссинджер пододвинул к себе блокнот и перешел к главному – к цене обмена. Момент для тактического компромисса наступил.

– Андрей, давайте говорить как реалисты, – Киссинджер всем своим телом, хотя собеседников разделяли тысячи километров, сигнализировал о готовности к большой сделке. – Газетные сенсации преходящи. Публикация подобных материалов нанесет ущерб американской администрации, но она не изменит повестку дня. Мы ведь вместе с вами запускаем процесс на годы вперед. Соединенные Штаты прекрасно понимают важность Первой корзины для Леонида Ильича. У нас имеется возможность скорректировать инструкции для господина Роджерса. Мы согласимся без лишних дискуссий и условий утвердить советский проект повестки дня в части формулировок о незыблемости и неприкосновенности существующих послевоенных границ в Европе. Это станет руководством к действию для экспертных групп на весь цикл переговоров.

Громыко молчал, предложение его устраивало. Закрепление формулировки о границах в качестве официальной цели для будущих переговоров – это именно то, ради чего Кремль шел на это Совещание. Комбинация советника Басова давала свои плоды на самом высшем уровне.

– Что же, это разумный подход, Генри, – наконец ответил главный советский дипломат. – Но у нас есть свое видение. Нам нужны гарантии по Третьей корзине. Ее трактовка в американских проектах по-прежнему выглядит как попытка легализовать вмешательство во внутренние дела социалистических стран.

– Мы готовы пойти навстречу, – быстро продолжил Киссинджер, чувствуя, что нащупал почву для соглашения. – Вашингтон проинструктирует Роджерса смягчить позицию при голосовании по контурам гуманитарного блока. Мы согласимся убрать требования о жестких юридических механизмах контроля над свободой информации и выезда граждан. Пусть эти пункты на следующем этапе обсуждаются в плоскости общих, рамочных деклараций. Взамен Белый дом ожидает от советской стороны понимания в вопросе, касающемся инцидента в Бонне.

– И как вы это себе представляете в вашем Вашингтоне? – улыбнулся Громыко.

– Оригиналы и все копии злосчастных допросов должны быть изъяты из оперативного оборота и погребены в архивах, а лучше – уничтожены… Под личную гарантию Юрия Андропова. Полное информационное молчание. Инцидент хоронится навсегда.

Громыко выпрямил спину. План торга Киссинджера был циничен, но он полностью устраивал Кремль. Реальная геополитическая выгода на старте общеевропейского процесса стоила дороже скандала в прессе.

– Что ж, господин Киссинджер, – подвел итог министр. – Мы готовы принять ваше предложение как основу для координации действий наших делегаций в Финляндии. Если господин Роджерс на этой неделе проявит надлежащий реализм и будет действовать в рамках поправок, о которых вы мне так любезно сообщили, Советский Союз не станет поднимать шум. Материалы, которые вас так беспокоят, останутся недоступными для общественности. Мы умеем держать слово, когда речь идет о долгосрочных интересах.

– Прекрасно, Андрей. Рад, что мы нашли взаимопонимание, – Киссинджер мысленно выдохнул, чувствуя, как его отпускает напряжение. – Желаю вам успешного полета. Роджерс будет проинформирован в течение получаса.

* * *

Июль 1973 года. Хельсинки. Прогулка по городу

В первые дни июля семьдесят третьего года в Финляндии установилась невиданная по тем временам жара. Градусник термометра не опускался ниже двадцати пяти градусов, что было совершенно нетипично и непривычно для местных жителей. В сельскохозяйственных коммунах люди в буквальном смысле молились о дожде. Да и гости Общеевропейского совещания, спускаясь с трапа в Хельсинки обнаруживали, что их представления об этой северной стране носят предвзятый характер.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю