Текст книги "Кремлевский гамбит 2 (СИ)"
Автор книги: Владимир Неровитов
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 19
ГЛАВА 19
ЗЕМЛЯ НАЧИНАЕТ ГОРЕТЬ ПОД НОГАМИ ЗАГОВОРЩИКОВ
Июль 1973 года. Хельсинки. Посольство СССР
В отличие от всех остальных, министр Громыко знал больше о грандиозных планах Генсека Брежнева. Он в них сомневался. Не столько в поставленных Леонидом Ильичом целях, сколько в их осуществимости, что не одно и то же. Размышляя об устремлениях советского лидера, Громыко, всегда предпочитавший журавлю синицу в руке, склонялся к выводу, что Брежневу не дадут. Вопрос заключался только в том, кто именно встанет на пути вызревшей на просторах генсековской госдачи в Заречье идеи новой Европы.
По этому поводу у Андрея Андреевича единого мнения не было. Он периодически склонялся то к проискам врагов на Западе, то к возможности заговора внутри собственной страны, то к элементу случайности. Активность румын навела его на мысль, что погубить планы Генсека могут и те, кого в Москве привыкли считать бессловесными сателлитами. Ему было бы проще разделить бремя общей с Брежневым тайны с кем-либо еще, но этой опции не существовало в природе. Во всяком случае – пока.
Министр не спеша протянул руку, но к коробкам не прикоснулся. Его пальцы замерли в паре сантиметров от картонок, словно он боялся заразиться какой-нибудь неприличной болезнью. Больше всего Андрея Андреевича угнетало не то, что запись его разговора с Киссинджером пошла по рукам – на то она и запись, – а то, что кто-то осмелился ее сделать. Немцы, финны, румыны… Кто следующий?
– Значит, говорите, передали добровольно, – произнес министр, так и не решившись взять коробки в руки. – Финны отдали свою, чтобы продемонстрировать, как ценят особое доверие, установившееся между Кекконеном и Брежневым, и спасти будущий договор с ЕЭС. Генерал Пачепа – чтобы избежать непоправимого. Прямо акция геополитической благотворительности.
– Очевидно, интересы игроков переплелись таким причудливым образом и одновременно, что судьба сама защищает Общеевропейский процесс, – осторожно заметил советник.
– Ну, вы эту поповщину бросьте, Константин Иванович, – Громыко посмотрел на Стрельца, который, как показалось министру, мыслил совсем как Генсек. Но говорить об этом вслух не стал.
Стрелец промолчал. Он знал, что министр сейчас занят вовсе не его персоной, а пытается оценить глубину той пропасти, над которой они оказались. Поскольку зафиксированный на записи разговор принадлежал ему самому, он испытывал чувство персональной вины, хотя безопасность связи и не являлась его сферой ответственности, – но таким уж Громыко был человеком: перфекционистом и педантом до мозга костей.
– Значит, Пачепа меняет принцип консенсуса на молчание? Хитрец, – едва слышно произнес министр. – Константин Иванович, а вы уверены, что он сможет удержать ситуацию под контролем?
– На этот вопрос однозначно ответит только время, – после непродолжительной паузы признался Стрелец. – В любом случае это куда лучше, чем если бы нам пришлось договариваться с Чаушеску напрямую. Главный румын, на мой взгляд, теряет чувство реальности.
– Но вы ведь не можете исключать, что отправитель решит повторить свой… маневр и станет действовать в обход генерала.
– Не могу, но меня в этом смысле успокаивают два обстоятельства.
– Вот как? – в глазах Громыко появился интерес. – И что же это за обстоятельства?
– Ну, здесь все просто. Во-первых, теперь Пачепа сам будет следить за тем, чтобы ни пленка, ни информация о ней не дошли до Нико, в противном случае, его изобретательная голова приобретет отрицательную стоимость.
– А во-вторых?
– А во-вторых, насколько я понимаю, наблюдая за происходящим, – продолжал советник, – в задачу отправителя, кто бы он ни был, входит стремление посеять между участниками Совещания недоверие, а не организовать скандал.
Что-то подобное уже приходило в голову министру, но он хотел проверить правильность собственных выводов.
– Если бы целью был скандал, то стенограмма сделки между СССР и США висела бы уже в каждом общественном туалете… – уверенно говорил советник. – На мой взгляд, это, скорее, предупреждение…
– Предупреждение… О чем? – министр пристально посмотрел в глаза собеседнику.
– О том, что некие силы спят и видят, чтобы мы сбросили обороты. Так что осталось выяснить, кому выгодно и, можно сказать, дело в шляпе.
– Выгодополучателей в этой афере слишком много – вот беда. Как бы не ошибиться! – впервые за весь разговор в голосе бесстрастного министра проскочил намек на эмоцию.
– Будем действовать методом исключения, – ответил Стрелец, – но что-то подсказывает мне, что искать следует дома.
– Дома, – эхом повторил Громыко.
– Да, дома, – Стрелец подтвердил свое умозаключение. – Никто из Варшавского договора на такой демарш не осмелится, во всяком случае, пока.
– Что значит пока? – Андрей Андреевич встрепенулся, в голосе послышалась неприкрытая обида.
– Товарищ Громыко, Чаушеску не единственный, кто смотрит на Запад в надежде на привлечение кредитов и технологий, – Стрелец высказал то, что лежало на поверхности. – Наши партнеры по СЭВ все меньше и меньше связывают экономические перспективы с СССР. Да мы и сами показываем пример…
– Вы, Константин Иванович, ступили на тонкий лед, – в голосе министра послышался металл.
– Моя работа – анализ, а не пропаганда. И мое рабочее место не в газете «Правда», – советник не стал юлить. – Перед вами я обязан быть откровенным. Нас не воспринимают как рынок, хотя его объемы неисчерпаемы. И Польша, и Румыния, и ГДР, и другие – все хотят торговать с Западом и делают в этом направлении определенные шаги. Некоторые из них и вовсе стремятся стать связующим мостом между Западом и Востоком, словно без подобного посредничества такая огромная страна как наша, не в состоянии наладить диалог между двумя системами. Декларации, связанные с определенной политической независимостью от Кремля, для некоторых, как, например, для Румынии, становятся входным билетом на ту сторону. Но прослушивать СССР никто из них не осмелится. Тем более делиться чувствительной пленкой с третьими лицами. Пока, если партия и дальше будет закрывать глаза на реальность.
Громыко уперся взглядом в бумаги, которые аккуратной стопкой лежали на его письменном столе. Услышанное было в высшей степени неприятно, слова подчиненного словно ставили неудовлетворительную оценку его собственному профессионализму. К такому министр не привык. Но Андрей Андреевич никогда не достиг бы подобных высот, если бы не умел видеть рациональное во всем.
– Так вы полагаете, что в недрах соцлагеря зреет предательство, товарищ Басов? – грозно спросил он.
– Я бы назвал это иначе, – после небольшой паузы, стараясь правильно подбирать слова, ответил Стрелец. – Сателлитам Советского Союза больше недостаточно того, что мы можем им дать. Именно поэтому они с таким энтузиазмом восприняли идею Общеевропейского совещания.
– Вы полагаете, что защита, которую им дал Советский Союз, ничего не стоит? Так получается?
– Не совсем, – советник чувствовал, что разговор выходит из-под контроля. Одна неверная реплика и последствия могут стать непоправимыми, но и молчать он больше не мог. – На наших глазах меняется мотивация социалистических правительств.
– Что значит меняется мотивация? – задал вопрос Громыко, хотя знал ответ.
– То, что я сейчас говорю, не является моим абстрактным мнением, – предупредил Стрелец. – Это итог моих наблюдений, встреч с коллегами из восточноевропейских стран. Их правительства испытывают сильное давление снизу. Это, конечно, не западные игры с избирателем, но свидетельство того, что социальный договор нуждается в пересмотре. Людям больше недостаточно обороняться, они хотят жить.
– Звучит… двусмысленно, если не крамольно, – недовольно буркнул министр.
– Надейся на лучшее, готовься к худшему, так говорят в народе, – советник посмотрел руководителю в глаза.
– И в чем вы видите выход? Ведь вы, Константин Иванович, не похожи на человека, который предпочитает решать вопросы танками, – заметил министр.
– Как аналитик, я вижу назревшую необходимость в изменениях. Именно мы должны продемонстрировать коллегам новую концепцию будущего.
Министр тяжело вздохнул. Опытнейший советский руководитель, к мнению которого прислушивались во всем мире, и сам видел, что система буксует. Однако то, что его подчиненные уже не только думают об этом, а кое-кто осмеливается докладывать ему напрямую, – лучшее свидетельство надвигающегося кризиса. Он решил сменить опасную тему.
– Товарищ Басов, почему вы считаете, что история с пленкой не является проделками капиталистов?
– Они думают, а, соответственно, и поступают иначе, – коротко ответил советник. – Да вы и сами знаете.
– Значит свои, – прорычал Громыко.
– Значит свои, – эхом повторил советник. – Но в этом есть определенный позитив. Кем бы ни были люди, затеявшие эту опасную игру, они считают себя патриотами. Это значит, что соваться в буржуазную прессу заговорщики не станут. Это ниже их чести и достоинства.
– Константин Иванович, держите меня в курсе, – попросил министр. – И давайте заведем за правило: будем ежедневно сверять часы.
* * *
Июль 1973 года. Бонн. Посольство СССР
Полковник Кузнецов остался доволен разговором с Маркусом Вольфом. Немец отнесся к его интересу так, как и было должно между дружественными спецслужбами. Информация, которую сообщил Миша, требовала самой тщательной проверки, но коллеги в Карлсхорсте, у которых Игорь Прокопьевич осторожно прозондировал ситуацию, делали вид, что все идет по плану, что особых оснований для беспокойства о ситуации внутри ГСВГ нет.
Кузнецову предстояло сделать вывод: либо они ведут глубоко законспирированную контрразведывательную работу, либо окончательно расслабились вдали от Родины. Оставался, конечно, небольшой процент на предательство внутри собственной Конторы, но в это резидент готов был поверить в последнюю очередь.Не потому, что был наивен и все еще верил в абсолютную чистоту рядов, а скорее потому, что в данном случае предательство должно было быть массовым. А вот это, совершенно точно, – невозможно.
Именно эти невеселые мысли беспокоили Игоря Прокопьевича, когда на пороге его кабинета появился возбужденный референт Зотов.
– Товарищ Кузнецов, я к вам по поручению Константина Ивановича, – начал молодой дипломат, с любопытством оглядываясь по сторонам.
– Вот даже как, – Кузнецов потушил очередную сигарету. – Проходите, Сергей Петрович, присаживайтесь. Насколько я понимаю, дело у вас серьезное. Сигаретку?
Зотову на мгновение показалось, что полковник подтрунивает над ним и его возрастом. Но он сумел быстро взять себя в руки.
– Вот, – проигнорировав предложение закурить, референт положил на стол резидента копию пресловутой передовицы из газеты «Советская армия».
– Что это? – искренне удивился полковник.
– Товарищ Басов поручил мне собрать все, что только было опубликовано в мировых СМИ об Общеевропейском совещании. Особое внимание Константин Иванович просил уделить авторам, которые критически восприняли Хельсинкский процесс.
– И вы обратили внимание на газету «Советская армия»? Надо же! Глубоко копаете, молодой человек, – беззлобно поддел коллегу Кузнецов.
Обычно легкий на слово Зотов снова смутился. Открытие, которое он сделал случайно, заставило референта по-другому посмотреть на происходящее. Он даже начал сомневаться, что его собственная картина мира безупречна.
– Знаете, Игорь Прокопьевич, это не смешно, – взбрыкнул Зотов. – Посмотрите, а лучше – прочтите. Некий полковник Румянцев, которого никто никогда не видел и не знает, как он выглядит, назвал Хельсинкское совещание предательством национальных интересов СССР и сдачей завоеваний Великой Отечественной войны. Как-то не соответствует генеральной линии партии, вам не кажется?
Кузнецов начал читать статью «За кулисами разрядки: кто сдает позиции великой страны?».
– «Вся надежда останется только на армию, которая одна способна защитить рубежи социализма и исправить ошибки политиков», – эту фразу Игорь Прокопьевич повторил вслух. – Чушь какая-то! И что, Москва залитовала эту… крамолу?
Зотов ощутил, что настал его звездный час.
– Видите ли, товарищ Кузнецов, получилось так, – Сергей Петрович растягивал удовольствие, – что Москва не в курсе.
– Это как? – резидент поднял глаза на дипломата. Вот теперь ему стало действительно интересно.
Сергей Петрович вытащил из кармана еще одну копию и положил ее на стол.
– В Москву ушел номер с материалом ТАСС.
В кабинете установилась мертвая тишина. Полковнику не потребовалось много времени, чтобы понять, что обнаружил Зотов. Но даже такой искушенный человек, как Игорь Прокопьевич, был поражен – не наглостью тех, кто стоял за финтом с двойным тиражом, а близорукостью своих коллег в Карлсхорсте.
– Сергей Петрович, должен признать – отличная работа! – искренне похвалил референта Кузнецов. – Вижу, Константин Иванович в вас не ошибся. Вы себе даже не представляете, какую серьезную услугу оказали Родине.
Щеки Зотова покрылись предательским румянцем.
– Вот что, товарищ Зотов, время, конечно, позднее, но я попрошу вас пока не покидать посольство. Вполне возможно, что вам придется отправиться в срочную командировку в Москву.
«Выходит, Миша был абсолютно прав, когда предупреждал меня о недовольстве в рядах советской армейской элиты, – пришел к выводу Кузнецов. – Как он там сказал? „Ваш военно-промышленный комплекс положил на алтарь ядерного паритета ресурсы всей страны. Ваши генералы мечтают о возврате к мобилизационной экономике и продолжении гонки вооружений“. Вот дерьмо». Полковник подвинул к себе стопку бумаги и начал писать донесение Андропову.
Кузнецов писал быстро, но разборчиво, выводя каждую букву четким, почти каллиграфическим почерком с сильным наклоном вправо. Донесение председателю должно было быть убедительным и конкретным. Андропов не любил словоблудия.
'Совершенно секретно. Экстренно. Лично Председателю КГБ СССР товарищу Андропову Ю. В.
По каналам боннской резидентуры ПГУ во взаимодействии с руководителем Главного управления разведки МГБ ГДР М. Вольфом зафиксирована подозрительная активность в рядах ГСВГ.
Установлен факт закупки на Западе офицером ГСВГ сложного технического оборудования для прослушки. Личность офицера пока неизвестна. Имеется фото недостаточного качества.
Установлено, что силами Главного политического управления ГСВГ в Потсдаме осуществлен выпуск двойного тиража газеты «Советская армия». Номер, отправленный в Москву для контроля, содержит стандартные материалы ТАСС о ходе Совещания в Хельсинки.
Однако в ГДР распространен тираж с передовицей вымышленного «полковника Румянцева». Текст содержит прямые обвинения высшего партийного руководства СССР в предательстве национальных интересов и сдаче завоеваний Великой Отечественной войны. Статья открыто призывает армейский генералитет «исправить ошибки политиков» силовым путем.
Одновременно Штази зафиксировала несанкционированную активность малых советских армейских подразделений у границ французского сектора в Западном Берлине в день расстрела перебежчика. Генерал Вольф утверждает, что немецкие пограничники приказа о расстреле несчастного по его линии не получали.
Третье Главное управление КГБ в Карлсхорсте по неясным до конца причинам блокирует эту информацию.
Полагаю, что в ГСВГ идет подготовка к военному мятежу, цель которого – сорвать процесс разрядки и взять под контроль ситуацию в стране.
Резидент ПГУ КГБ в ФРГ, полковник И. П. Кузнецов'.
Поставив точку, Игорь Прокопьевич откинулся на спинку кресла. Он не торопился отправлять в Москву донесение. Бумага должна вылежать. И только тогда стоило беспокоить начальство. Но идея, которая пришла ему в голову во время разговора с референтом Зотовым, начала обретать очертания конкретного плана. По внутреннему полковник набрал номер дипломата.
– Сергей Петрович, не в службу, а в дружбу, зайдите, пожалуйста, ко мне еще раз, – попросил он и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.
* * *
Июль 1973 года. Москва. Лубянка. Кабинет полковника Плотникова
Полковник Плотников, в команде заговорщиков представлявший Лубянку, ждал реакции немцев, финнов и румын. Но те вели себя так, словно никакой пленки не было и в помине. Только делегация Чаушеску фрондировала требованием консенсуса и права равного голоса для каждой страны независимо от ее размера и влияния в мире. Плотников был уверен, что подобный демарш изначально входил в планы Бухареста, а не был следствием намерения распорядиться полученным компроматом. Он чувствовал: что-то пошло не так.
Опыт подсказывал, полный штиль при подобном раскладе возможен только в одном случае: стороны смогли договориться до того, как ситуация вышла из-под контроля. Иван Иванович отлично знал людей, которые обеспечивали безопасность советской делегации в Финляндии. Это были отличные специалисты, верой и правдой служившие отечеству.
«Взять того же Морозова, – подумал Плотников. – Честный, преданный, исполнительный до мозга костей, но никогда не был мастером подковерной интриги. Не его это уровень, да и не его обязанность. Нет, тут работает кто-то другой, человек авантюрного склада… Любитель действовать в обход официальных каналов и санкций сверху. Кто же ты такой, господин хороший, хотел бы я знать?»
Иван Иванович методично мерил шагами свой кабинет на Лубянке. В душе нарастала тревога. Пока обстоятельства складывались не в их пользу. Получалось, что, разослав пленку с прослушкой, заговорщики опрометчиво заявили о себе раньше времени. Но это был совсем не тот результат, на который рассчитывали и которого добивались.
От мысли, что внутри советской делегации в Хельсинки действует автономная, невидимая для центрального аппарата КГБ фигура, у полковника Плотникова по спине пробежал ледяной холодок. Если их мину в Хельсинки обезвредили без шума, значит, кто-то в Кремле или в руководстве КГБ начал контргру.
Чем заканчиваются подобные столкновения, Плотников знал слишком хорошо. Противостоять государственному аппарату мог только очень наивный человек, а Иван Иванович таким себя не считал, да и опыт у него был соответствующий. Он даже задумался, а не пора ли соскочить с паровоза, который мчится к катастрофе. Но подобное малодушие было не в характере полковника. Хотя мозг уже начал предательскую пляску, формируя варианты безопасного выхода из игры.
Полковника волновал вопрос, могла ли информация уйти наружу из их группы. Иван Иванович закрыл глаза, мысленно прогоняя перед собой тех, кто был допущен к операции «Прослушка». Галерея портретов была короткой, а ее герои – проверенными людьми, для которых честь офицера являлась смыслом и содержанием жизни, а не пустыми словами. «Эти – не могли! – пришел к однозначному выводу Плотников. – Тогда кто?»
Иван Иванович почувствовал, как к горлу снова подступает плохо контролируемая ярость. «Надо же, двое суток потеряли в этой чертовой карельской глуши, – с досадой вынужден был признаться самому себе комитетчик, – а главного так и не обсудили, заговорщики хреновы!»
Он вызвал помощника.
– Вот что, Георгий, принеси-ка мне, пожалуйста, список нашей делегации в Хельсинки. Всех, включая технических работников! – грозно рыкнул полковник. – Немедленно!
Глава 20
ГЛАВА 20
УДОБНЫЙ ФИНН
Июнь 1973 года. Хельсинки. Посольство СССР
Нетипично жаркий летний день в Хельсинки плавно переходил в бесконечный вечер, сливавшийся с балтийской белой ночью. С непривычки для многих членов советской делегации это было утомительно. Только на фоне контраста можно было оценить, какую важную роль в жизни человека играет ночная тьма. Даже огни, которыми в этот вечер светилось советское посольство, казались неяркими и немного призрачными.
Дипмиссия готовилась к торжественному ужину в честь министра Громыко и его финского коллеги Ахти Карьялайнена. До скрипа накрахмаленные белоснежные скатерти, хрустальные бокалы, эксклюзивный сервиз и серебряные приборы – все было призвано свидетельствовать не только о величии принимающей стороны, но и об особом уважении, которым пользовалось руководство Финляндии в СССР.
Андрей Андреевич заканчивал последние приготовления перед выходом в зал, в котором накрыли банкет. Ахти Карьялайнен для Громыко был предсказуемым и надежным партнером. Его мотивы, возможно, и не всегда нравились советскому дипломату, но были понятны и гарантировали договороспособность и последовательное поведение. Оба политических деятеля нуждались друг в друге, и это было лучшим залогом успеха Общеевропейского совещания.
Громыко знал Карьялайнена еще по советско-финнскому кризису шестьдесят первого года, когда Первый секретарь Хрущев, опасаясь победы на выборах в Финляндии оппозиционного кандидата Олави Хонка, грубо надавил на Хельсинки. Хрупкая независимость Суоми висела на волоске. Под предлогом растущей угрозы со стороны НАТО и ФРГ в Балтийском море Хрущев потребовал начать официальные военные консультации для организации совместной обороны границ.
Для Финляндии это означало геополитическую катастрофу: окончательный крах весьма условного нейтралитета и превращение в полноценного военного сателлита Москвы с последующим введением на территорию страны советских войск и возвращением военной базы на полуостров Порккала.
Молодой министр Ахти Карьялайнен тогда в буквальном смысле поселился у Громыко. Он часами высиживал в кабинете Андрея Андреевича, пытаясь нащупать пути к компромиссу. Карьялайнен доказывал, что Финляндия верна договору сорок восьмого года, и просил любой ценой отложить военные консультации, которые вызовут панику на Западе. Громыко занимал жесткую позицию, давая понять, что Кремль ждет внутриполитических изменений в Хельсинки. Это значило только одно – прозападный Олави Хонка должен сняться с президентской гонки, Москва не потерпит смены Кекконена.
Громыко до конца так и не узнал, как именно в деталях Урхе Кекконену и Ахти Карьялайнену удалось достичь компромисса с оппозиционным политиком, но Олави Хонка снялся с президентской гонки ради «блага и спокойствия отечества». Без преувеличения можно сказать, что это было актом гражданского мужества и политической ответственности. Советско-финский кризис сдулся, словно его никогда и не было, Кекконен триумфально переизбрался на новый срок, а финскую политику в отношении СССР стали называть «Линией Кекконена – Карьялайнена». Так что вечер в компании старого друга обещал быть приятным во всех отношениях.
* * *
Июль 1973 года. Хельсинки. По дороге в посольство СССР
Посольская «Волга» плавно скользила по пыльному асфальту, проскакивая пустынные, словно вымершие кварталы Хельсинки. Непривычные к такому зною жители столицы – особенно те, у кого были дети, – старались по возможности покинуть город и выехать на природу. В салоне автомобиля пахло нагретой обивкой сидений, бензином и едва уловимым, горьковатым ароматом духов жены советника. Но даже характерный шлейф модной парфюмерии не мог перебить въевшийся во внутреннюю отделку табачный дух.
«Когда же они все накурятся?» – подумал советник и поудобнее откинулся на спинку заднего сиденья, прикрывая глаза.
Бессонные сутки, ночная дуэль с генералом Пачепой, утренний разговор с Громыко и неопределенность, которая, несмотря на успехи советника, продолжала довлеть над ситуацией, не на шутку вымотали его. Голова гудела. Адреналиновый всплеск, заставивший его еще пару часов назад напевать в ванной отеля Marski, окончательно сошел на нет. Как будто стоило радоваться, и две пленки с компроматом уже лежали в сейфе Громыко, но тревога неуклонно нарастала. А Стрелец принадлежал к тому типу людей, которые имеют привычку прислушиваться к собственным ощущениям.
– Костя, что тебя беспокоит? Ты сам не свой сегодня, – негромко произнесла Альбина, коснувшись его ладони. – Весь день ходил как тень, потом немного отошел и снова думаешь о плохом. Что-то пошло не так на утреннем докладе у Андрея Андреевича?
Стрелец приоткрыл глаза и посмотрел на жену. В блеклом сумеречном свете ее лицо казалось слишком бледным, а в глазах читалось искреннее беспокойство. Она провела этот день во дворце «Финляндия», наблюдая, как творится история. Жена не знала и не должна была знать, на какие ухищрения пришлось пойти Стрельцу, чтобы Общеевропейское совещание не было сорвано.
– Все в порядке, милая. Просто немного устал. Слишком много встреч, слишком много вводных и слишком мало сна, – спокойно, подавляя внутреннее напряжение, ответил Стрелец. – Возникли некоторые непредвиденные обстоятельства, которые, к счастью, удалось решить.
Посольский водитель, сидевший за рулем, упрямо смотрел на дорогу, демонстрируя полнейшее безразличие к происходящему в салоне, но Стрелец все равно не стал продолжать фразу. Система безопасности текла как проржавевшая труба – доверять нельзя было никому. При подобных обстоятельствах говорить лишнее в машине было верхом легкомыслия.
Альбине было страшно интересно детальнее узнать об этих загадочных обстоятельствах, но из практики она знала: больше муж ничего не скажет. Во всяком случае, до того самого момента, когда тайна перестанет быть тайной, а опасность, если таковая имеется, не исчезнет.
Стрелец легонько сжал руку жены. Она ответила, дав таким образом понять, что не обижается и уже привыкла к его шпионским играм.
Советник повернул голову к окну, провожая взглядом редкие, лениво гремевшие по маршруту хельсинкские троллейбусы. Он снова и снова прокручивал в голове последние события и все сильнее убеждался, что утром в разговоре с Громыко был совершенно прав: искать врага следует дома.
«Волга» свернула к посольству и сбавила ход. Впереди показались массивные кованые ворота. Этот огромный нарядный комплекс из окна автомобиля на какое-то мгновение показался ему похожим на сложный многоярусный торт. Советник усмехнулся, отгоняя наваждение.
Машина замерла перед КПП. Дежурный офицер бдительно изучил дипломатический пропуск Стрельца, скользнул взглядом по лицу Альбины и только после этого дал отмашку. Ворот медленно распахнулись, открывая проезд на советскую территорию.
– Ну вот мы и на месте, – тихо сказала Альбина, поправляя невидимые складки на своем элегантном вечернем платье из черного бархата. – Министр Карьялайнен, говорят, сложный человек, но верный друг Советского Союза.
– Знаю, милая, – Стрелец распахнул дверцу автомобиля, впуская в салон горьковатый балтийский воздух. – Пойдем. Нас ждут.
* * *
Июль 1973 года. Хельсинки. По дороге в посольство СССР
Черный представительский «Мерседес» МИДа Финляндии мягко подкатил к советской дипмиссии. Монументальное здание из серого камня в стиле сталинского ампира жители финской столицы между собой иронично называли «Кремлем на Тейхтаанкату».
В салоне автомобиля царило молчание. Ахти Карьялайнен поправил жесткий накрахмаленный воротничок сорочки, неприятно давивший на шею, и проверил застежку вечернего галстука-бабочки. Рядом в нарядном жемчужно-сером платье сидела его супруга Пайви. Они были почетными гостями на торжественном ужине в советском посольстве. Жена министра была не в настроении.
Карьялайнен скользнул взглядом по водителю, затем посмотрел на свои лакированные туфли. Мысли министра невольно вернулись на двенадцать лет назад – в промозглую осень шестьдесят первого.
Тогда, в ноябре шестьдесят первого, он был почти на двенадцать лет моложе, но седых волос у него прибавилось именно за те чертовы три недели. Карьялайнен до сих пор помнил ледяной холод в затылке, когда он читал советскую ноту с требованием «военных консультаций». Страна была на грани катастрофы. Одно неловкое движение – и Хрущев двинул бы танки со стороны Выборга, а советская военная база на полуострове Порккала, которую финны с таким трудом вернули под свой контроль за пять лет до этого, снова появилась бы в тридцати километрах от Хельсинки.
Ахти вспомнил, как Кекконен отправил его в Москву – фактически на заклание, в качестве смертника. Теперь ему казалось, что он жил в огромном кабинете Громыко на Смоленской площади, убеждая того в вечной лояльности и верности финнов Договору о дружбе, заключенному в сорок восьмом году. Андрей Андреевич казался ему каменным идолом – настолько твердо тот стоял на своей позиции.
Карьялайнену пришлось включить всю свою выдержку: выслушивать жесткие, иногда завуалированные, а порой и совсем откровенные угрозы Кремля, глотать обиду за свою маленькую родину и улыбаться, заверяя советское руководство в вечной дружбе. Так продолжалось изо дня в день, неделями.
В конечном итоге он добился своего. Но чего ему это стоило? Личной репутации. На Западе его открыто называли «человеком Москвы» и архитектором позорной «финляндизации». Газеты ФРГ и США пренебрежительно писали, что Карьялайнен сдает суверенитет Финляндии по частям. Оппозиция внутри страны шепталась за спиной, обвиняя в трусости.
Карьялайнену было по-человечески больно оттого, что соотечественники между собой называли его «удобным для СССР финном». Навсегда сознательно отказавшись от образа независимого политика, Карьялайнен уберег страну. И только его дорогая Пайви знала, чего на самом деле ему это стоило. Поэтому в советское посольство она ходить не любила.
– Ахти, мы подъезжаем, – тихо сказала Пайви, коснувшись его ладони. Ее пальцы были прохладными.
Министр встряхнул головой, отгоняя воспоминания. «Мерседес» уже оставил позади освещенные ворота советского диппредставительства. Впереди, у парадного входа, на ветру лениво развевался огромный красный флаг с серпом и молотом.
Карьялайнен посмотрел на жену, через силу улыбнулся и расправил плечи. Жертвы были не напрасны: Финляндия оставалась суверенной и нейтральной, Хельсинки смог организовать и принять исторический саммит и закрепил таким образом свое место в семье европейских народов. А история всех рассудит и все поставит на свои места, общественное мнение переменчиво и не всегда объективно, а дела есть дела. Во всяком случае так он время от времени успокаивал самого себя.
* * *
Июнь 1973 года. Бонн. Посольство СССР. Кабинет резидента Кузнецова
Игорь Прокопьевич с яростью смотрел на две фотокопии, которые ему принес молодой референт Зотов. Его он считал мальчишкой с серебряной ложкой во рту, ведь если бы не его сановный дядя – член Политбюро Степан Яковлевич Дамбицкий – до Бад-Годесберга парню пришлось бы добираться лет двадцать, старательно карабкаясь по служебной лестнице и демонстрируя чудеса профессиональной и персональной гибкости. А тут, на тебе, первая серьезная зарубежная командировка – и сразу в Бонн.
Но, надо отдать должное, Сергей Петрович оказался на своем месте – за сутки обнаружить то, что осталось скрытым от многочисленного штата Конторы в Карлсхорсте. Полковник стукнул кулаком по столу. Давно уже он не испытывал подобного раздражения и стыда за собственное ведомство.




























