Текст книги "Кремлевский гамбит 2 (СИ)"
Автор книги: Владимир Неровитов
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16
ГЛАВА 16
КРУГИ ПО ВОДЕ
Июль 1973 года. Москва. Тверской бульвар
Международный состав Москва – Берлин отправлялся с Белорусского вокзала в шестнадцать сорок пять. Пока Михаил Егорович Никифоров проходил последние инструктажи перед длительной зарубежной командировкой, Анюта прогуливалась по Москве. Настроение у молодой женщины было так себе. Ее пугало то, что их ждет в неведомой стране: чужая культура, перспектива выстраивать отношения с новыми коллегами мужа и их женами. Еще Анюту смущало то, что она плохо владела немецким.
Ее любимый отец, генерал Антонов, себе не принадлежал: ехал, куда посылала Родина, и тащил за собой дочь. Школы порой менялись как перчатки, учебные программы то вырывались вперед, то отставали от того, что она уже прошла. Не везде хватало учителей, не говоря уже о хороших. И если с литературой и русским у нее все было отлично – Анюта любила читать, – то с немецким и математикой дело обстояло не ахти.
Казалось бы, кочевая гарнизонная жизнь должна была воспитать в ней такую черту характера, как легкость на подъем, но на деле вышло наоборот. Она тосковала по стабильности, домашнему очагу, и если и была готова строить новый дом, то только в Москве.
Молодая женщина медленно брела по Тверскому бульвару, прячась от палящего июльского солнца в густой тени раскидистых лип. Москва жила своей обычной жизнью. Периодически накатывавший с шумной улицы Горького гул автомобилей смешивался с характерными звуками проезжавших троллейбусов и детским смехом у фонтанов.
На скамейках пенсионеры читали свежие выпуски «Правды» и «Советского спорта», из открытых окон проезжавших «Жигулей» доносились голоса советской эстрады, а у синей тележки со знаменитым микояновским мороженым выстроилась очередь: раскрасневшиеся мальчишки в сатиновых шортах, зажимавшие в кулаках заветные монеты, солидные мужчины в расстегнутых на горле рубашках и молодые мамы с колясками.
Продавщица – крупная женщина с усталым, но значительным лицом, в белоснежном фартуке и накрахмаленных нарукавниках – правила покупателями как заправский дирижер. Каждый раз, когда она с глухим стуком отодвигала тяжелую крышку тележки, в раскаленный воздух вырывалось густое белое облако ледяного пара. Любителей мороженого обдавало ароматом сухого льда и приторно-сладких сливок.
Покупали шумно, весело. Девчонки выбирали дешевое фруктово-ягодное за семь копеек – темно-бордовое, с кислинкой, в простом бумажном стаканчике, к которому прилагалась деревянная палочка-ложка. Парни предпочитали эскимо за двадцать две, осторожно разворачивая непослушную упаковку с пингвином и стараясь поймать губами кусочки хрустящей шоколадной глазури, пока она не начнет отваливаться от ледяного пломбира и не упадет прямо на асфальт. Самым маленьким брали сливочное за тринадцать или жирный крем-брюле в вафельном стаканчике за пятнадцать копеек.
Анюта сначала тоже захотела освежиться и даже решилась занять очередь за пломбиром, но потом передумала. Ее испугало внезапно накатившее ощущение собственной чуждости, словно она прогуливалась не по Москве, а по какому-то Марсу. Все эти витрины магазинов, гордые москвички в модных ситцевых платьях, робкие провинциалы, подавшиеся в столицу за дефицитом, – все это было не ее.
Она остановилась напротив Дома Герцена, в котором разместился Литературный институт имени Горького, полюбовалась Домом Ермоловой, зачем-то зашла в здание местного почтового отделения. Сотрудники наружки, которые вели новоиспеченную дипломатшу, даже начали волноваться, пытаясь выявить скрытую цель хаотических перемещений молодой женщины. Но она ни с кем не пересекалась, не заговаривала и не интересовалась, который час. Мучившее Анюту ощущение бессмысленности происходящего незаметно накрыло и наблюдателей.
Модные модернистские здания из стекла и бетона росли как грибы. У нее возникло впечатление, будто новострой наезжал на пышную архитектуру сталинского ампира, стремясь вытеснить его избыточность на периферию жизни, как это произошло с самой эпохой вождя. В провинциальных городах, в которых прошло ее детство, она привыкла совсем к другому – к изысканной классике в исторических центрах и баракам на окраинах.
Время брало свое. Гигантское новое здание МХАТа, занявшее целый квартал, убивало историческую двухэтажную застройку. На мгновение оно показалось Анюте символом отрицания всего хорошего, что было в ее жизни до этой кардинальной перемены. Она представила, как изменится облик ее родного Куйбышева, когда они по завершении командировки мужа вернутся домой.
Перед глазами возникла знакомая до боли панорама: тихий, залитый волжским солнцем Куйбышев с его купеческими особняками на Ленинградской, резными палисадниками и уютными двориками, где пахло цветами и речной прохладой. Неужели и там все будет перекроено в угоду требованиям неизвестного и страшного будущего. В груди защемило.
Анюта остановилась на самом углу, там, где Тверской бульвар упирался в знаменитую площадь Пушкина. Она растерялась: впереди маячил известный и такой родной каждому советскому человеку памятник, а сбоку – пугали огромные бездушные витрины кафе «Лира». Сначала она смотрелась в них, как в зеркало: критически оценивая свой собственный изящный силуэт в легком летнем платье на фоне летнего города.
Она невольно сделала шаг вперед и внезапно картина изменилась, Анюта увидела, что происходит внутри: нарядных посетителей, бармена за стойкой, металлические креманки для мороженого и собственно мороженое, щедро политое густым слоем вишневого сиропа. Город накладывался на интерьер кафе, смешивался с ним, создавая причудливую иллюзию. Анюта расплакалась.
Вместе со слезами пришло облегчение: страх отступил на время. Единственное, о чем она сожалела, так это о том, что не успеет до отъезда еще раз увидеться с отцом, который уехал в срочную командировку.
* * *
Июль 1973 года. Автомобиль Мики Хямяляйнена
В черном «Мерседесе», запаркованном на некотором отдалении от отеля Marski, Стрельца ждал Мика Хямяляйнен.
– Не думал, господин Хямяляйнен, что мы с вами пересечемся так скоро, – произнес советник, забираясь на заднее сиденье.
– Мы же договорились, – поправил его финн. – Называйте меня просто Мика.
– Простите, Мика. Что же такое стряслось, что не может подождать до завтра? – Стрелец пытался шутить, но судя по выражению лица помощника президента Кекконена, для веселья не было никаких оснований.
– К счастью, агентам SUPO удалось перехватить курьера около отеля, где базируются американцы, – сообщил Мика.
– Курьера с пленкой, насколько я понимаю?
– Верно.
– Но он ничего не знает и вообще попал в этот переплет совершенно случайно, правильно я понимаю? – уточнил советник.
– Правильно.
– Мика, признавайтесь, вы ведь не для этого меня вызвали ближе к ночи, – заметил Стрелец.
Ему хотелось видеть глаза финна, но в полумраке автомобиля это было почти невозможно.
– Не для этого. Другого курьера мы упустили.
– Ему удалось скрыться или он доставил посылку?
– Он доставил посылку и скрылся, – признался Хямяляйнен.
– Вот это действительно плохая новость. Кто получил пленку на этот раз?
– Румыны.
– Какого черта!..
Теперь все окончательно встало на свои места. Вот почему Бухарест, который всегда был себе на уме, в эти дни вел себя так беспрецедентно смело, даже нагло. Советский Союз априори рассматривал государства —члены Варшавского договора как свой протекторат и, несмотря на декларации Общеевропейского совещания учитывать каждый голос, не видел в них самостоятельных игроков. И вот сегодня румыны осмелились заявить на весь мир: «Москва не имеет мандата говорить за Бухарест».
Стрелец сам был свидетелем этого щекотливого момента, видел, как заиграли желваки на лице Громыко.
– Чаушеску в курсе? – советник задал главный вопрос.
– В том-то и дело, что мы не имеем достоверной информации, – ответил Мика.
– К линии румынской секретной связи ваши специалисты подключиться не смогли, верно? – усмехнулся советский дипломат.
– Не смогли, – немного поразмыслив, согласился помощник президента Кекконена.
В другой раз он, вполне возможно, не стал бы отвечать утвердительно на подобный вопрос, но сейчас было не до церемоний.
– Бывает, – в голосе советника послышалось искреннее сожаление.
– Константин, есть мнение, что нам надо сделать следующий шаг, – после небольшой паузы продолжил Хямяляйнен.
– И вы хотите, чтобы сделал его я? – рассмеялся Стрелец, пока плохо представляя, как он сможет договориться с румынами.
Хямяляйнен протянул советнику тонкую папку.
– Что это?
– Справка на членов румынской делегации, – буднично, словно речь шла о прогнозе погоды, пробормотал финн.
Стрелец раскрыл папку и принялся быстро листать объективки на румынских коллег.
Советник читал внимательно, не отвлекаясь и не задавая лишних вопросов. В тусклом свете салонных фонарей «Мерседеса» буквы казались серыми и совершенно абстрактными, никак не связанными с живыми людьми, с которыми ему предстояло иметь дело. Валентин Липатти, Штефан Андрей и Ион Михай Пачепа. Эти трое были интеллектуальным и силовым хребтом румынского десанта в Хельсинки. К слову «десант» Стрельцу захотелось добавить определение «боевой» – так неожиданно они сегодня взорвали дипломатическую гладь Общеевропейское совещания. Надо же было на такое осмелиться.
Стрелец скользнул взглядом по первой фотографии. Валентин Липатти. Дипломат до мозга костей, изысканный, по-французски элегантный, родной брат гениального пианиста Дину Липатти. В кулуарах дворца «Финляндия» он цитировал классиков и очаровывал западных журналистов безупречными манерами. Вместе с тем за этим артистичным фасадом скрывался один из самых жестких переговорщиков Бухареста, человек, лично преданный Чаушеску. Именно Липатти был архитектором неприемлемой для Москвы идеи «абсолютного консенсуса». «Слишком идейный, слишком публичный, – подумал Стрелец. – Этот на компромисс, скорее всего, не пойдет».
Он перевернул страницу. Со следующей фотографии на него смотрел Штефан Андрей – секретарь ЦК Румынской компартии по международным делам. Человек с холодным, расчетливым взглядом. Именно он за спиной СССР выстраивал тайные мосты между Бухарестом, Бонном и Вашингтоном, выбивая для Румынии западные кредиты. Прагматик, циник, игрок высшей лиги. Андрей умел просчитывать выгоду на десять ходов вперед. Но Стрелец понимал: договариваться с партийным боссом такого уровня при таком раскладе – все равно что дразнить тигра. Хитрый румын сразу поймет, что у КГБ и SUPO горит земля под ногами, и заломит такую цену, которую Москва не захочет или не сможет заплатить.
Пальцы советника открыли анкету третьего лица. Ион Михай Пачепа. Заместитель начальника румынской зарубежной разведки (DIE). Умный, циничный, отчаянный. Человек-тень, официально числившийся скромным советником, но фактически управлявший шпионской сетью Бухареста на Общеевропейском совещании. Именно его люди обеспечили ту самую шифрованную связь, перед которой спасовали финны. Пачепа, пожалуй, был той самой темной лошадкой, на которую можно было поставить в этой игре.
Ошибиться было нельзя. Стрелец замер, вглядываясь в лицо генерала. В его объективке SUPO отметила важную деталь: Ион Пачепа обожал роскошную западную жизнь, дорогие машины, швейцарские часы и питал скрытую, но глубокую обиду на то, что партийные чиновники вроде Андрея всегда забирают лавры себе, оставляя разведку на вторых ролях.
Советский дипломат медленно закрыл папку и посмотрел на притихшего Хямяляйнена. Финн был сама невозмутимость: у советника сложилось впечатление, что тот в полном молчании может ждать хоть до утра и ему это будет несложно.
– Ну что, Мика, – негромко произнес Стрелец, постучав указательным пальцем по плотной обложке. – Забудьте про первых двоих. Слишком высоко летают, слишком на виду. Нам нечего им предложить. Нам нужен тот, кто держит в руках ключи от их тайн. Пачепа! Если там с кем-то и можно договориться, то только с ним.
– Мы бы поставили на Липатти, – осторожно заметил Хямяляйнен, давая понять, что он здесь от имени руководства, а не в порядке частной инициативы. – Но вам решать.
– Благодарю, за развязанные руки, – усмехнулся Стрелец.
Он понимал, что если ситуация выйдет из-под контроля, то окажется крайним. «Ну, это мы еще посмотрим!» – становиться жертвой обстоятельств было не в правилах и не в привычке советника.
– Так лучше для пользы дела, – прагматично ответил финн.
– Не станем терять времени. Где он остановился? – Стрелец почувствовал мощный прилив адреналина.
* * *
Июль 1973 года. Хельсинки. Вилла генерала Пачепы
Румынское посольство располагалось в престижном районе Мейлахти, недалеко от отеля, в котором остановился Стрелец. Соваться туда ему было совершенно не с руки.
Свободное от работы время румынский генерал проводил в неприметном двухэтажном особняке в районе Эйра, расположенном южнее. Здесь дипломатические виллы соседствовали с особняками финских буржуа. Место было дорогим, тихим и привлекательным с точки зрения инвестиций в недвижимость. По информации SUPO, Ион Пачепа уже сорок минут как был дома.
Советник попросил Мику Хямяляйнена остановиться в паре кварталов от нужного адреса. Он не хотел, чтобы Пачепа знал, что гость приехал не один. Не стоило подрывать собственные шансы до того, как доверие будет установлено. Ночной визит к действующему генералу разведки даже «братской» страны без согласования с руководством – это был чистый авантюризм. Но времени на размышления и получение «зеленого света» не оставалось, да и Генсек Брежнев еще в Бонне наделил советника особыми полномочиями. Стрелец старался не злоупотреблять расположением Леонида Ильича, но сегодня был особый повод.
И хотя, с точки зрения советника, вероятность того, что румыны решатся выплеснуть содержимое пленки в прессу, была крайне мала, даже эти несколько процентов являлись основанием для серьезного беспокойства. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком большими репутационными потерями грозило Советскому Союзу опубличивание этого разговора.
Стараясь не шуметь, советский дипломат подошел к вилле. В молочном полумраке белой ночи она, как, впрочем, и соседние строения, выглядела призрачно и загадочно. «Как моя собственная миссия, – подумал Стрелец. – Зыбко, неподготовленно, рискованно». В какой-то момент ему показалось, что массивная дубовая дверь существует сама по себе, странным образом отделившись от фасада.
Но нет, сам дом тоже был на месте: на первом этаже везде горели люстры, окна второго выглядели темными, но из-под плотно задернутых штор пробивалась тонкая полоска желтого света. Он дважды нажал на кнопку звонка – никто не торопился открывать.
Наконец послышался звук поворачивающегося ключа, и на пороге показался подтянутый, ухоженный мужчина в бледно-голубых джинсах и белоснежной рубашке навыпуск с закатанными до локтя рукавами. С виду – интеллектуал, деятель культуры, модный университетский преподаватель или успешный предприниматель. Ион Пачепа совсем не был похож на одного из руководителей Секуритате – едва ли не самой жестокой спецслужбы на просторах Варшавского договора.
Из глубины дома доносился звонкий женский смех. Генерал пристально рассматривал незнакомца. Возникла неловкая пауза, которую никто из мужчин не торопился заполнить.
– Простите, я, наверное, не вовремя, но мне нужен господин советник Пачепа, – после длительной паузы по-немецки произнес Стрелец. – Дело срочное. Даже, можно сказать, безотлагательное.
– Я – Пачепа, – медленно, тщательно артикулируя свою речь, ответил генерал. – А вы кто, господин…?
Наступил момент истины. Либо румын сейчас даст советнику от ворот поворот, либо они смогут перейти к следующей части программы. Стрелец искренне улыбнулся и, глядя в глаза генералу, представился:
– Советник Басов, Министерство иностранных дел СССР!
– Вот оно, значит, как, – Пачепа ответил на отличном русском. – Чего-то подобного я ожидал, но совершенно точно – не вас.
– Вы отлично говорите по-русски, – заметил Стрелец.
– Вы – тоже, – генерал рассмеялся собственной шутке.
В гостиной было сильно накурено, но к этому Стрелец уже привык. Негромко играла музыка, под которую лениво танцевала очень высокая миловидная блондинка с абсолютно белыми тонкими волосами чуть ниже плеч.
– Оставь нас, Эрика, – приказал генерал.
Девушка возражать не стала и быстро упорхнула на второй этаж.
– Советник Басов, – Пачепа произнес фамилию дипломата так чисто, словно родился и вырос под Рязанью. – Признаться, этой ночью я планировал увидеть кого угодно: финскую полицию, разъяренных американцев, гонцов с Лубянки. Но точно не вас. Тем более в одиночку. Располагайтесь. Подслушивать нас некому – мои ребята проверили здесь каждый миллиметр.
– Благодарю, – ответил Стрелец, с удовольствием усаживаясь в удобное кресло.
Во всяком случае, ему не отказали от дома.
– Виски, коньяк? – генерал выжидательно, словно проверяя гостя на прочность, уставился на дипломата.
– Виски, – выбрал советник.
Пачепа достал из глубин красивого резного бара редкую, вытянутую бутылку со скромной кремовой этикеткой, на которой было написано: Laphroaig. Unblended Islay Malt Scotch Whisky, а под ней каллиграфическим почерком выведено: 10 Years Old.
В семьдесят третьем году этот односолодовый бренд только завоевывал западные рынки, а в Восточной Европе о напитке с шотландского острова Айла не слышали вовсе. Его не поставляли в обычные дипломатические распределители – эту бутылку доставили Пачепе напрямую с дипломатической почтой от резидента румынской разведки в Великобритании. Ценителю – от ценителя.
Генерал уверенной рукой наполнил бокалы.
– Лед? – поинтересовался он.
– Да.
Кубики льда со стуком упали на дно стакана, и Пачепа протянул бокал Стрельцу. Запахло торфом, дегтем, морской солью, водорослями и йодом. Вкус оказался под стать аромату – мощным, маслянистым, взрывным. Торфяной дым и соль мгновенно обожгли рецепторы, оставив после себя невероятно долгое, сухое послевкусие с оттенком специй и дуба. Напиток джентльменов должен был немного разрядить копившееся в гостиной напряжение.
Стрелец сделал первый глоток, не подав виду, что знаком с этим сортом. Наоборот, он изобразил удивление. Пачепа довольно прищурился – он любил задавать тон. Генерал выждал паузу, желая, чтобы русский сам задал вопрос. Советник молчал.
– Чаушеску не в курсе, – наконец тихо произнес Пачепа, и в его глазах загорелся огонь предвкушения. – Пока не в курсе. Вы ведь этого ответа ждали, господин Басов?
Стрелец сделал глоток. Виски приятно обжег горло.
– Хорошая новость, – признался советник. – А кто в курсе?
– Мы с вами, – ответил генерал и засмеялся. – Ну и, конечно, чертов Мика и те парни из SUPO, которые привели вас в мой дом.
Стрелец уставился на собеседника. Это было неожиданное заявление. Чуть раньше он увязывал отчаянную смелость румынской делегации на пленарном заседании с тем, что у них в загашнике была эта чертова пленка, и она была их индульгенцией перед советским руководством. Но если верить генералу – а оснований сомневаться в его словах у Стрельца не было, – ни Валентин Липатти, ни Штефан Андрей не имели ни малейшего понятия о том, каким инструментом обладает Секуритате, вернее, один из ее боссов.
Вопрос «Почему?» так и рвался с языка. Но Стрелец чувствовал: с человеком, который сидел напротив него, ошибаться нельзя. Неверный вопрос, как и неверный ответ, могли разрушить возникшее между ними доверие. Он был уверен – второго шанса не будет. И тогда советник сказал:
– Вы опасаетесь, что чрезмерная эйфория может привести к обратному результату? Полагаете, что в игре с высокими ставками опаснее всего заиграться?
Глава 17
ГЛАВА 17
НЕОЖИДАННАЯ СДЕЛКА
ГЛАВА 17
Июль 1973 года. Поезд «Москва – Берлин»
Белорусский вокзал в Москве жил по собственному плану и расписанию. В предотъездной суете смешивалось всё и все: солидные командировочные, скромные провинциалы, пронырливые гости из союзных республик, курортники, школьники на каникулах и члены студенческих стройотрядов, обвешанные покупками тетки из подмосковных деревень и предприимчивые мужички с баулами. Пахло дорогой: перегретым мазутом, дегтем, дешевым табаком, пирожками с ливером из привокзального буфета и пылью, которую вперемешку с сухими тополиными чешуйками лениво гонял по перрону душный июльский ветер.
Огромное здание со светлыми фасадами, от которого в свое время отходили эшелоны Великой Отечественной войны, теперь провожало совсем другие поезда – нарядные пассажирские составы с блестящими латунными табличками на бортах вагонов: «Москва – Берлин», «Москва – Париж», «Москва – Прага». Рядовым москвичам, привыкшим к бесконечным очередям за дефицитом, эти международные экспрессы казались посланниками из совершенно иного, непонятного заграничного мира, доступ в который был открыт только избранным.
Михаил Егорович Никифоров стоял на перроне около международного вагона европейского стандарта – RIC. Их специально для СССР производили в Германской Демократической Республике. Привычные советские поезда были намного шире и выше европейских. На железных дорогах Польши, Германии, Франции или любой другой европейской страны им было бы трудно, а порой и вовсе невозможно разминуться со встречным составом, подойти к пассажирской платформе, не подрихтовав себе бока, или пройти через тоннель.
Все здесь было компактнее: окна – уже, крыша – ниже и со скошенными углами. К тому же эти поезда были оборудованы универсальной тормозной системой и специальными креплениями, которые позволяли на пограничной станции в Бресте оперативно приподнять каждый вагон на домкратах, выкатить широкие советские колесные пары и заменить их на узкие европейские. Пассажиры при этом оставались в поезде.
На Никифорове был безупречно отглаженный серый костюм из тонкой шерсти, приобретенный в закрытой секции ГУМа, белая сорочка, строгий галстук в полоску. Типичный советский специалист, командируемый за рубеж. Ему было жарко.
Рядом, крепко сжимая ручку объемной кожаной сумки, замерла Анюта. Ее огромные растерянные глаза безостановочно блуждали по лицам провожающих, словно она пыталась навсегда зафиксировать в памяти атмосферу этого жаркого московского дня. Ее легкое ситцевое платье, так хорошо смотревшееся на тенистых аллеях Тверского бульвара, здесь, на перроне, на фоне мощных локомотивов, казалось слишком легкомысленным, а сама она – беззащитной, какой, впрочем, себя и чувствовала.
– Миша, может, еще не поздно? – тихо, почти одними губами спросила она, когда проводник в строгой темно-синей форме железнодорожника начал проверять билеты у стоявшей впереди пожилой пары. – Может, можно еще переиграть? Ну зачем нам эта Германия? В Куйбышеве ведь нам было совсем не так плохо…
Никифоров бережно обнял жену за плечи, увлекая к ступенькам спального вагона.
– Поздно, Нюточка. Приказ подписан, паспорта в кармане, билеты куплены. Для нас это колоссальный шаг вперед, ты же знаешь, – Михаил Егорович ободряюще улыбнулся жене. – Все будет хорошо, поверь мне.
Но внутри у него было совсем не так гладко, как хотелось показать жене. Тревога и беспокойство нарастали, однако они не имели никакого отношения к бытовым страхам Анюты перед чужой культурой. Никифорова, прагматичного технаря и успешного партийного управленца, мучили куда более зловещие сомнения, возникшие после инструктажей, которые перед отъездом в ФРГ он на протяжении последних дней проходил в Москве.
Наиболее важных встреч было две. И они противоречили друг другу настолько фундаментально, что у Никифорова складывалось четкое ощущение: в высшем руководстве страны существуют два параллельных, готовых к открытому столкновению центра силы.
В МИДе на Смоленской его ориентировали на новую политическую реальность, разрядку и особые отношения, сложившиеся между Советским Союзом и Федеративной Республикой.
– Никаких резких движений, Михаил Егорович, – многократно повторял высокий министерский чиновник, словно Никифоров не мог с первого раза выучить таблицу умножения. – Линия товарища Брежнева на мир в Европе и во всем мире непоколебима. Наша задача в Западной Германии – взаимодействовать с правительством Вилли Брандта, крепить экономические связи, всячески продвигать контракт «газ – трубы» и не поддаваться на провокации. Любое обострение сейчас – это удар в спину товарищу Громыко, который отстаивает интересы нашей страны в Хельсинки.
Никифорову все было понятно. Как инженер он лучше других мог оценить немецкие технологии и искренне радовался тому, что они приходят в СССР. Логика разрядки ему не претила. Будучи партийным чиновником, связанным с оборонным производством, Никифоров прекрасно видел: рывок ради достижения ядерного паритета с Соединенными Штатами слишком дорого стоил стране, и дальше продолжать в прежнем темпе она просто не в силах. С его точки зрения, курс Брежнева был разумным и своевременным решением.
Но вчера днем состоялся второй разговор. На Старой площади, в идеологическом отделе ЦК КПСС – месте, откуда его и выдвинули на дипломатическую работу. И этот инструктаж напрочь перечеркивал все, чем Никифорова напутствовали на Смоленской.
– Товарищ Никифоров, вы едете в ФРГ в чрезвычайно ответственный момент, – Михаил Андреевич Суслов пристально всматривался в своего назначенца, словно пытался понять, а не поторопился ли он с выбором кандидатуры. – В руководстве партии есть понимание, что некоторые ваши коллеги слишком буквально восприняли новые веяния, связанные с политикой разрядки. Создается впечатление, что заигрались в совершенно недопустимые уступки, которые противоречат интересам партии. Как вам должно быть известно, ваш предшественник на этой должности закончил свою карьеру самым недостойным образом.
Михаил Егорович слушал внимательно, не перебивая и не задавая лишних вопросов. В высших сферах большой политики он еще не освоился.
– Есть мнение, что подобные преступления могут повториться, – продолжал Михаил Андреевич, – и мне бы очень не хотелось, чтобы наши опасения оправдались. Прошу вас присмотреться к слишком ярым приверженцам дружбы с Западом, обратить внимание на их идейную стойкость… И помните, Михаил Егорович, наш главный аргумент – это Группа советских войск в Германии.
И теперь, помогая Анюте подняться по высоким ступенькам немецкого вагона, Никифоров чувствовал, как в душе крепнет тревога. Его пугали не сами задачи, а этот явный раскол на самом верху. Наличие двойных стандартов и двух параллельных центров управления в Москве…
Потянулись долгие, изматывающие часы дороги. За окнами купе мелькали бескрайние смоленские леса, серые приземистые станции, лесополосы вдоль полотна. Анюта почти все время молчала, безучастно глядя на сменяющийся пейзаж. Она пыталась читать захваченный с собой в дорогу томик Бунина, но мысли ее были далеко. Ей казалось, что стук колес, как метроном, отсчитывает последние часы ее прежней, понятной жизни.
На рассвете следующего дня экспресс прибыл на пограничную станцию Брест-Центральный. Это были главные ворота Советского Союза на Запад – место, где даже железная дорога становилась другой: широкая советская колея в тысячу пятьсот двадцать миллиметров здесь упиралась в более узкий европейский стандарт – тысячу четыреста тридцать пять.
В Бресте состав определили на долгую, обязательную стоянку. Пассажирам международных вагонов категорически запрещалось выходить на перрон: пограничный и таможенный контроль происходил прямо в купе. Окна были плотно закрыты, внутри стало тихо, душно и тревожно. Около вагона раздавался собачий лай. Под пристальными взглядами пограничников Анюта почувствовала себя так, словно везла контрабанду или что-то украла. Ей стало неловко, а они как ни в чем не бывало продолжали методично простукивать обшивку вагона.
Затем состав медленно, со скрежетом и стуком, потянули куда-то на окраину станции – в гигантский, угрюмый ангар, где происходила перестановка на европейские колесные пары. Через окно купе Анюта с тихим ужасом наблюдала за тем, как соседние вагоны загоняют на специальные подъемники.
Наконец наступила и их очередь. Раздался зубодробительный скрежет металла о металл, под вагоном с шипением стравился воздух из тормозных магистралей, и Анюта невольно вскрикнула, почувствовав, как пол под ее ногами медленно, рывками пошел вверх. Ей стало страшно: а вдруг что-то пойдет не так и их вагон рухнет прямо на рельсы? В мыслях она уже видела пострадавших людей и саму себя – с огромной шишкой на лбу и в разорванном летнем платье.
– Миша, что они делают? Зачем? – она испуганно прижалась к мужу, хватая его за руку.
– Успокойся, Нюточка, все в порядке, – Никифоров обнял ее, стараясь, чтобы его голос звучал весело и уверенно. Как инженер он прекрасно понимал суть происходящего. – Это обычная техническая процедура. В Европе колея уже, чем у нас. Сейчас рабочие выкатят из-под вагона наши широкие тележки с колесными парами и подкатят узкие, европейские. Это займет около двух часов. Обычное дело.
– И что, они делают это с каждым поездом? – глаза Анюты округлились от удивления.
Молодая женщина никогда раньше не выезжала за пределы Советского Союза и не имела ни малейшего понятия о том, как устроены международные поездки. «Надо же было такое придумать, – в глубине души удивилась она. – Чтобы даже дорога обрывалась на границе. Вот ведь чудеса!»
* * *
Июль 1973 года. Бухарест. Весенний дворец
В Бухаресте стояла теплая летняя ночь, напоенная густым ароматом цветущих магнолий и раскаленного за день асфальта. В большом кабинете Весеннего дворца – личной резиденции генерального секретаря Румынской коммунистической партии – кондиционеры работали на полную мощность. Их монотонный гул заполнял пространство под высокими лепными потолками, но Николае Чаушеску все равно казалось, что в комнате катастрофически не хватает воздуха.
Он непроизвольно раздвинул воротник легкой льняной рубашки с коротким рукавом. Чаушеску шагал из угла в угол, едва слышно наступая мягкими итальянскими туфлями на шелковистый ворс старинного персидского ковра. Его невысокая, сухощавая фигура терялась в этом объеме. На полированном палисандровом столе, аккуратно разложенные по папкам, лежали вечерние шифровки из Хельсинки.
Чаушеску остановился у огромного панорамного окна. За толстым стеклом в чернильной темноте сада угадывались неподвижные силуэты агентов Секуритате, замерших по периметру охраняемой зоны. Все его мысли в эти часы были заняты исключительно Хельсинкским совещанием.
То, что в Москве и Вашингтоне пафосно и велеречиво именовали разрядкой, Николае воспринимал с глубоким недоверием. Для него это выглядело как временная передышка, которая может закончиться в любой момент. И никто не знает, на какой стороне тогда будет лучше оказаться, на чье плечо можно будет опереться.




























