Текст книги "Кремлевский гамбит 2 (СИ)"
Автор книги: Владимир Неровитов
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Глава 13
ГЛАВА 13
ЕВРОПА СТАНОВИТСЯ ОБУЗОЙ
Июль 1973 года. Хельсинки. Дворец «Финляндия»
Стрелец внимательно слушал речи европейских министров. Оказаться свидетелем исторического события, о котором в той, своей прошлой жизни он читал лишь в учебниках и мемуарах участников, было в высшей степени странно. И хотя он уже привык к новой личности и даже начал испытывать определенное удовольствие, приобретая опыт в незнакомых условиях, Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе было явлением мирового порядка. От этого советник испытывал особое волнение.
В отличие от всех, кто находился в этом красивом зале, Стрелец знал, чем закончится дело и как Совещание в итоге повлияет на судьбы Европы и Советского Союза. Время от времени в голову дипломата приходил один и тот же вопрос: а что было бы, если бы хельсинкский процесс оказался сорванным? К чему мог в таком случае привести новый виток конфронтации между Западом и Востоком? Превратить холодную войну в горячую? В ядерную? В МГИМО его учили, что история не имеет сослагательного наклонения, а жизнь подсказывала играть теми картами, которые сданы. Только так можно выиграть и удержаться на плаву.
– Что, Константин Иванович, слегка отпустило? – полковник Морозов опустился на соседнее кресло.
– Сложно сказать… Иван Алексеевич, как вы думаете, кто из них получил такой же подарок, как и мы? – поинтересовался советник.
– А вы уверены, что мы не единственные… адресаты? – уточнил комитетчик.
– Не то чтобы уверен, но считаю подобное развитие событий весьма вероятным, – Стрелец высказал мучившее его сомнение.
– Молчат пока, даже если и в курсе…
– И все-таки, если бы вы поставили себя на место неизвестного отправителя, кому еще? – советник посмотрел на собеседника.
– Ну, если только на всякий случай, для гарантии… Я бы отправил немцам. Этим непременно. Совершенно точно – французам. И все, пожалуй.
– А британцам?
– Вряд ли. Они со Штатами одной рукой умываются. А американцы ведут себя так, словно ни сном ни духом.
– Согласен. А что вы думаете по поводу Кекконена? – в голове дипломата появилась идея.
– Ну, ему-то совершенно точно не с руки срывать собственный триумф. Кто-кто, а Кекконен, даже если у него под собственным задом лежит та самая запись, будет последним – никогда не признается.
– Ситуация… – заметил советник. – Иван Алексеевич, а у вас нет выхода на доверенных лиц президента Финляндии?
– Даже не знаю, что вам ответить. Я бы на данный момент не решился задавать подобный вопрос. Кстати, – полковник протянул советнику свой экземпляр «Синей книги», – Константин Иванович, как думаете, неужели наши пойдут на принцип консенсуса?
– Вы имеете в виду инициативу малых стран? Уверен, регламент согласован заранее. Так что насчет этой брошюрки я бы не беспокоился. Логика подсказывает: сегодня она будет принята.
– Да, с «малыми странами», как вы говорите, вышел конфуз. Чаушеску все-таки удалось добиться права голоса для каждого правительства, независимо от принадлежности к тому или другому блоку, – произнес полковник.
– Иван Алексеевич, по-другому не могло быть. Западноевропейские страны никогда бы не делегировали свои голоса Соединенным Штатам. Страны СЭВ, за небольшим исключением – я имею ввиду Румынию – могли. Если надавить, так и Румыния никуда бы не делась. А как бы это выглядело в процессе? Как учитывать их мнение, если они от него отказались добровольно? А как голосовать, если капиталистических стран за столом переговоров и так больше, чем социалистических?
– Константин Иванович, не думаете же вы, что капиталисты проголосуют за снос Стены? – Морозов даже привстал.
– А почему бы и нет⁈ Она им как бельмо в глазу. И что тогда делать: прощай окончательное урегулирование итогов Второй мировой в Европе еще на тридцать лет? Или здравствуй, Третья? – Стрелец посмотрел на полковника. – У меня такое впечатление, что при всем богатстве выбора – выбирать особо не из чего.
– Вот как вы смотрите на это мероприятие… – заметил полковник.
– Скажу вам так, Иван Алексеевич, было бы из чего выбирать, мы бы с вами сейчас здесь не сидели. Возможно, наши пути никогда бы и не пересеклись. И Кекконену оставалось бы только мечтать о договоре с Европейским экономическим сообществом. Просто двигаться дальше, не разрешив накопившиеся за десятилетия холодной войны противоречия, стало невозможно. Вот и вся подоплека.
– И что, этот двуличный жулик Чаушеску получит право вето наравне с Советским Союзом? – не хотел соглашаться Морозов.
– Получит. И Кипр получит, и Мальта, – утвердительно кивнул головой Стрелец.
– Может, еще и Люксембург? Сколько там – сто человек живет?
– И Ватикан, и Сан-Марино. А в Люксембурге, кстати, население триста пятьдесят тысяч.
– Ну да! А в Советском Союзе – двести пятьдесят миллионов. Странная какая-то уравниловка получается, – проворчал Морозов.
– Колхоз – дело добровольное. А если серьезно… Получается, что с каждым, даже самым карликовым государством надо работать, находить компромисс и перетягивать на свою сторону. Вот почему я просил министра и к вашему ведомству обращаюсь не ограничивать международные контакты наших дипломатов. О, смотрите – на овца и зверь бежит! Гастон Торн – министр иностранных дел Люксембурга. Мастерски использует статус своей маленькой страны, которую никто не воспринимает как военную угрозу. Позволяет себе говорить то, чего большим никак нельзя из соображений политкорректности.
* * *
Июль 1973 года. Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет
Президент Никсон налегал на виски. Киссинджеру это не нравилось, но выбирать не приходилось. Наблюдая за шефом, «хитрый Генри» прикидывал, сможет ли тот удержаться в своем кресле до назначения советника по национальной безопасности на должность госсекретаря Соединенных Штатов. Песенка Никсона была спета, в то время как перед Киссинджером открывалась блестящая политическая карьера. В этом мастер челночной дипломатии больше не сомневался.
Советник по национальной безопасности не мечтал о президентской карьере – куда больше его привлекала перспектива кукловода на авансцене мировой политики. Президенты лишь фиксировали достигнутые договоренности, а людей, которые создавали возможности для достижения компромисса, не всегда даже знали в лицо. На данный момент он не знал игрока, равного самому себе.
Ах, какое это сладостное ощущение, когда, пользуясь своими личными преимуществами – такими как способность понимать самую суть происходящих процессов, умение просчитывать на многие десятилетия вперед, хитрость и коварство, находчивость и твердость, – достигаешь результатов, которые всем казались невозможными! За этот внутренний драйв, за адреналин интеллектуала, играющего человеческими судьбами на гигантской шахматной доске под названием «Планета Земля», Киссинджер готов был отдать все и немного больше.
– Европа становится обузой, – заметил он, обращаясь к президенту.
– Что ты хочешь сказать? – Никсон посмотрел на советника.
– Я хочу сказать, что эти полевевшие от собственной смелости деятели слишком дорого стоят Штатам, а толку от них все меньше и меньше. Торговый баланс не в нашу пользу… И легче мартышку научить писать, нежели заставить их покупать наши товары. Бюджет НАТО лежит на плечах Америки. Сейчас вон в Хельсинки с русскими целуются.
– Генри, ты же сам договаривался с Громыко, или нет? – задал резонный вопрос Никсон.
– Договаривался, – после небольшой паузы ответил Киссинджер. – Так я от лица Америки с ним договаривался… А эти кто такие?
Никсон вспомнил, как в сорок седьмом году, будучи молодым конгрессменом, проникся сочувствием к разоренной войной Европе. Тридцатичетырехлетний политик в составе группы из девятнадцати конгрессменов отправился в масштабное турне по разрушенным европейским городам. Американцы оценивали общие потери, дефицит продовольствия, жилья, угля, медикаментов и общий масштаб гуманитарного и экономического кризиса.
Тогда он был до глубины души потрясен увиденным: голодом и крайней нищетой. До поездки конгрессмен пребывал в наивной уверенности, что так больше просто не бывает. Перспективный Никсон пришел к убеждению, что США необходимо в срочном порядке запускать программу экономической помощи Европе. Без Америки, заявил он в своем выступлении в конце октября сорок седьмого года, «сотни тысяч людей умрут от голода, а власть захватят коммунисты». Именно собранные им данные легли в основу итогового доклада комитета, доказавшего необходимость запуска «Плана Маршалла».
Европейский опыт превратил молодого конгрессмена в ярого сторонника американского участия в делах Европейского континента. Он настолько активно продвигал «План Маршалла» в Конгрессе, что заработал репутацию эксперта по международным делам. Впоследствии это открыло Никсону путь к креслу вице-президента при Дуайте Эйзенхауэре, а затем и к президентству.
Но сегодня все было не так. Из бедной родственницы за тридцать послевоенных лет Европа превратилась в серьезного экономического конкурента, а стремление ее лидеров к единству грозило навсегда подорвать гегемонию Соединенных Штатов. Пропасть между стремлением одних к доминированию, а вторых – к самостоятельности неуклонно росла.
– Генри, что ты там бормочешь? – сердито спросил Никсон.
– Я говорю, что одно дело, когда договариваются две сверхдержавы, а другое дело, когда под ногами крутятся мыши! Европейское единство противоречит национальным интересам США. Это – исторический факт!
– Ну да. А мы платим за то, чтобы их голос был услышан, – саркастически выдал Никсон, наливая себе очередную порцию виски. – Будешь?
– Кто-то из нас двоих должен оставаться трезвым, – благоразумно ответил советник по национальной безопасности. Киссинджеру надоел этот разговор.
– Я всегда трезв, Генри, когда дело касается национальной безопасности, – президент сделал внушительный глоток, и на его лице отразилась мрачная решимость. – Но ты действительно прав. Хельсинки не должен стать витриной европейской самостоятельности. Если Брандт и этот хитрый лис Кекконен думают, что могут построить свой новый общий дом на американские доллары и под прикрытием наших ракет, оставив Вашингтон с носом, они жестоко ошибаются. Впрочем, они сами нам помогут. Нашли, понимаешь, аргумент, чтобы бодаться с русскими, – «права человека»! Это ж надо быть такими наивными.
– Откуда им набраться мудрости, если такой советник, как я, работает на Соединенные Штаты… – самодовольно заявил Киссинджер.
– Глупые люди, неужели они думают, что Громыко пойдет у них на поводу⁈ – Никсон поднял затуманенный взгляд на Киссинджера.
– Дик, да ему плевать на всю эту идеологическую трескотню: подумаешь, свобода передвижения, контакты между людьми, беспрепятственное распространение информации… – ответил «хитрый Генри». – Да и нам, по большому счету, тоже плевать. Не в этом дело. Просто для коммунистов «права человека» – как красная тряпка для быка. Коррида!
– Ты хочешь сказать: это лучший способ завести ситуацию в тупик и разойтись несолоно хлебавши?
– Пусть рубят сук, на котором сидят, – мечтательно заявил советник. – Я полагаю, Дик, ты не станешь настаивать на том, чтобы мы их вытаскивали в очередной раз. Эти деятели предыдущее еще не отработали.
– Не стану. Надо поднять взносы в бюджет НАТО. Вот на этом я буду настаивать, – заявил американский президент.
Настроение советника по национальной безопасности поползло вверх. Последняя реплика Никсона лишь подтверждала правоту его собственного подхода к международным делам. Термин Realpolitik придумал не он – его задолго до рождения Генри ввел в оборот немецкий публицист Людвиг фон Рохау, разочарованный мечтательным идеализмом соотечественников-либералов. И все же именно Киссинджер считал себя истинным гроссмейстером этой прагматичной игры.
Как и фон Рохау, он был убежден, что в политике государства должны руководствоваться не абстрактными моральными принципами или философскими концепциями, а точным расчетом, трезвой оценкой собственных и чужих сил, а также национальными интересами.
Киссинджер исходил из того, что поддержание баланса сил между ядерными сверхдержавами и предотвращение войны важнее, чем абстрактная борьба за права человека.
– Сила и доминирование – вот главный закон политической жизни! – цинично усмехнулся он. – Ты согласен со мной, Дик?
– Господи, Генри, ты снова завел свою шарманку. Во Вьетнаме мы облажались. Вот тебе и доминирование.
– Это с какой стороны посмотреть! – не остался в долгу Киссинджер. – Нам с тобой выпала доля с честью закончить эту войну.
– Как же, помню, «эскалация ради деэскалации»! – скривился президент. – Хитро ты придумал. Тут не поспоришь.
– Перед тобой, между прочим, сидит нобелевский лауреат. Получил как раз за то, что ты называешь «хитро»… Теперь никто не посмеет сказать, что Америка позорно сбежала из Вьетнама. Нет, Америка принесла туда мир.
– Знаешь, Генри, если тебя что-то и погубит, так это твое непомерно разросшееся эго.
– Во всяком случае, я не умру от виски, – рассмеялся советник.
* * *
Июль 1973 года. Пригород Хельсинки. Номер министра иностранных дел Федеративной Германии
Накануне у министра иностранных дел ФРГ Вальтера Шееля состоялся неприятный разговор с Киссинджером. Американец вежливо, но вполне ясно дал понять, что не связывает вопросы безопасности в Европе с правами человека. Для Белого дома, несмотря на активность сенатора Джексона, проблема свободы эмиграции из СССР оставалась факультативной.
– Вальтер, куда ветер понесет, туда мы и посмотрим, – заявил американский советник по национальной безопасности. – Лично я в принципе не верю в успех этой вашей финской авантюры.
– Но ты ведь сам настаивал на участии… – заметил немецкий министр. Ему было немного странно разговаривать по-английски с человеком, который делал это с жестоким немецким акцентом. – Не хочешь перейти на родной язык?
– Я предпочитаю английский, потому что на английском я знаю все важные слова, – старой заготовкой ответил Киссинджер.
– Ты же знаешь, для Германии свобода передвижения – это болезненный вопрос. Вопрос в квадрате, можно сказать, – продолжал настаивать Шеель. – Наши соотечественники в СССР не имеют возможности восстановить свою культурную автономию и не могут вернуться на историческую родину. Плюс ГДР. Либерализация родственного обмена помогла бы нам решить этот вопрос. Мы хотим видеть Соединенные Штаты партнером в этом деле, рассчитываем на вас.
– Вальтер, я все понимаю и разделяю твои устремления, но если начнется ядерная война, то ездить в гости будет некому и не к кому… Так что извини, – Киссинджер намеренно был циничен и предельно откровенен.
Его тревожила растущая роль Германии и ее претензии на самостоятельную политику в Европе. Не для этого Соединенные Штаты реализовали «План Маршалла».
– Генри, пока существует некоторая надежда на то, что Советский Союз может пойти на уступки в сфере расширения человеческих контактов в обмен на подвижки в области безопасности и экономике, – настаивал министр, – позиция Вашингтона будет решающей.
– Даже не говори мне об этом. Мы не станем обострять отношения с русскими, – честно признался Киссинджер. – В приоритете американской внешней политики – вопросы разоружения. Вся эта гуманитарная трескотня не имеет никакого смысла. Что бы они ни подписали – там у себя, за наглухо запертыми воротами, Советы будут делать то, что нужно им, а не европейским мечтателям.
– Они тоже меняются…
– Я не хочу терять то, о чем мы договорились с Брежневым. На него тоже давят. Так что – ничего личного. Просто бизнес. Возможно – это пока только предположение – мы поддержим ваше стремление к расширению человеческих контактов. Но не на этом этапе.
– Мы рассчитывали на понимание, – разочарованно отреагировал министр.
– Слышал, ты на вертолете будешь летать на заседания? – Киссинджер перевел разговор на другую тему. – Раньше такое себе позволяли только Соединенные Штаты.
Это было грубо.
– Видишь, Генри, времена меняются, ты в своих решениях исходишь из элементарной выгоды, мы – из идей и концепций. Свести к минимуму вероятность новой войны твоими способами можно в более короткий промежуток времени, но и на более короткий срок, – ответил Шеель.
«Мы вязнем в их цинизме по самое горло», – с досадой подумал немецкий министр, вещая трубку. До открытия Общеевропейского совещания оставались считанные часы. В дверь постучали. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял его личный секретарь Отто Хофмайер.
– Господин министр, – негромко начал Хофмайер. – Здесь… послание… вам…
– Очередной меморандум от французов? – Шеель нахмурился, ослабляя узел галстука. – Или американцы снова учат нас, как надо пользоваться туалетной бумагой?
– Если бы, – помощник подошел к магнитофону, стоявшему на тумбе у окна, и аккуратно надел бобину на шпиндель. – Эту пленку принес курьер.
– У меня нет времени заниматься ерундой. Давай на словах, что там?
– Господин министр, вам обязательно надо ее прослушать. Это вопрос… принципиальный.
– Да что там, черт возьми такое?
– Лучше послушайте. Хотя бы основные моменты. Я могу включить.
– Давай, коль уж ты так настаиваешь.
'Господин министр, – из динамиков послышался хорошо знакомый ему голос Киссинджера. – Мы живем в усложняющемся мире, где порой случаются досадные инциденты. Отдельные лица не успевают за переменами и время от времени могут совершать безответственные поступки, продиктованные личными фобиями. Накануне в Бонне произошло именно такое столкновение. Один психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ предпринял частную, абсолютно незаконную инициативу в отношении советского дипломата.
Резидентура США в ФРГ не имеет к этому безумию никакого отношения. Более того, Уильям Худ, допустивший хаос в своем подразделении, уже навсегда освобожден от занимаемой должности и отправлен в Штаты. Дела в Бонне принимает разумный и прагматичный Дэвид Миллер. Мы считаем этот инцидент исчерпанным и закрытым'.
«Частная инициатива, говорите? Психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ? – манеру советского министра Громыко говорить по-английски Шеель не перепутал бы ни c кем. – У Советского Союза имеются весьма детальные документальные свидетельства, включая аудиозаписи допросов и фотоматериалы, которые заставляют усомниться в версии о… частной инициативе. Из этих материалов со всей очевидностью вытекает, что налет на квартиру нашего дипломата Басова координировался на самом высоком уровне американскими спецслужбами в Бонне. Это прямое нарушение международного права, господин Киссинджер. Настоящий международный терроризм…»
– Какого черта! – таким свирепым своего шефа Отто Хофмайер не видел никогда.
С каждой новой репликой, доносившейся из динамика, лицо Вальтера Шееля становилось все более бледным, а затем покрылось пунцовыми пятнами гнева. Он даже не мог со всей ответственностью сказать, что его возмутило больше: теракт, который устроил в столице Германии американский агент, или сговор двух сверхдержав за спиной партнеров.
– Какая низость! И это они называют «трансатлантическим единством»⁈ Вот что, Отто, немедленно соедини меня с Вилли. И мне плевать на то, чем он там занят. Немедленно!
Глава 14
ГЛАВА 14
РИСК
Июль 1973 года. Подмосковье. Дача Генсека Брежнева
У советского Генсека день не задался с самого утра. Первая плохая новость пришла из Берлина – там на границе снова пролилась кровь. Накануне у Стены в районе парка Людвига Яна пограничники ГДР расстреляли очередного перебежчика.
Тяжелораненый мужчина долго оставался на разделительной полосе без какой-либо помощи. С той стороны Стены, из французского сектора, люди в ярости требовали от комендатуры немедленно забрать бедолагу, бросали через колючую проволоку бинты и медикаменты. Сначала он страшно кричал, потом только стонал. Но западные патрули боялись, что любое проникновение на разделительную полосу будет расценено Восточным Берлином как проявление агрессии и спровоцирует боевое столкновение. Западный Берлин бурлил от возмущения, а союзный комендант выступил с официальным протестом, обвинив коммунистов в жестокости прямо во время хельсинкских переговоров.
Яростно щелкали затворы фотоаппаратов. Завтра все эти снимки появятся в массмедиа и облетят весь мир. Трагедия разворачивалась на фоне Общеевропейского совещания, где основным камнем преткновения становились принципы мирного сосуществования в Европе и права человека – в частности, свобода передвижения.
– Юрий Владимирович, скажи, разве ты с ними не договорился? – проворчал Брежнев. – Разве не они являются основным выгодополучателем от Хельсинки?
– Министерство госбезопасности клянется, что это не их рук дело, – ответил Андропов.
– А чье? Я бы повери л в подобное разгильдяйство у нас где-нибудь на краю нашей необъятной страны, но чтобы у Мильке… Да него там соловьи без приказа не поют, а ты говоришь – стреляют на свой страх и риск. Совсем от рук отбились…
– Леонид Ильич, наши люди разбираются. Если только выяснится, что немцы нас обманывают…
– Я вот начинаю всерьез думать: кто больше заинтересован в дружбе с СССР – Хонеккер или Брандт?
Андропов молчал. Он знал: в такие минуты Генсеку лучше не перечить, пусть сначала выговорится, а потом можно будет перейти к главному.
– Кто этот несчастный?
– Неизвестно.
– Как же это все некстати, – Брежнев с досадой махнул рукой. – Вместо того чтобы помогать Андрею Андреевичу, сами стремимся закопать советскую платформу…
На веранду брежневской дачи, где происходил этот разговор, вышел помощник:
– Леонид Ильич, если позволите, срочный звонок для Юрия Владимировича, – негромко доложил он.
– Иди, – Генсек махнул рукой. – Хотелось бы, чтобы на том конце были только хорошие новости.
Андропов кивнул помощнику и быстро направился вглубь дома. В небольшом кабинете, декорированном строгими дубовыми панелями, его ждал звонок по аппарату секретной правительственной связи. Председатель КГБ плотно прикрыл за собой дверь, подошел к столу и снял трубку.
– Слушаю, Андропов, – коротко произнес он.
– Юрий Владимирович, – на проводе был его секретарь. – Ситуация в Хельсинки обострилась. Только что стало известно, что пленка с записью разговора между Громыко и Киссинджером попала в руки к Шеелю.
– Откуда вы знаете?
– Полковник Кузнецов сообщил из Бонна. Полагаю, канцлер будет требовать разговора с Генсеком.
– Благодарю, – коротко ответил председатель и положил трубку.
«Вот, значит, как враг решили использовать этот компромат! Это не самое худшее, что могло произойти, но зерно сомнений и недоверия будет посеяно между партнерами», – подумал руководитель одной из самых мощных спецслужб на планете.
– Леонид Ильич…
– Что, Юра, пошла наша пленка гулять по свету? – сильнее обычного в нос произнес Брежнев.
– Откуда вы знаете?
– Интуиция, знаешь ли… Кому на этот раз?
– Шеелю…
– Черт возьми! – не сдержался Брежнев. – Юра, прикажи там, пусть срочно соединят с Брандтом. Немедленно!
Андропов молча кивнул и быстро вышел из комнаты. Ему не требовалось повторять дважды. Пока председатель КГБ отдавал распоряжение дежурному офицеру спецсвязи, Брежнев закурил. Он снова нарушил запрет врачей, но ситуация была аховая. Все, к чему он шел последние три года, к чему вел страну и мир – вся эта разрядка, ради которой пришлось ломать сопротивление собственных «ястребов» в Политбюро, сейчас подверглась массированной атаке.
Андропов вернулся быстро.
– Леонид Ильич, через пять минут канцлер будет на связи.
«Хоть здесь успел, – успокоил себя Брежнев. – Обошел Вилли всего на пару секунд, а строить разговор будет легче».
Брежнев взял трубку, прокашлялся, с силой выталкивая воздух из легких, и очень медленно заговорил:
– Вилли, дорогой, здравствуй. Слышишь меня хорошо?
– Здравствуй, Леонид, – голос федерального канцлера в трубке звучал с небольшими искажениями. Но Брежнев чувствовал: собеседник насторожен. – Слышу тебя отлично. Не ожидал твоего звонка. Думал, ты еще кофе пьешь.
– Не до кофе, Вилли, когда за спиной черти в кости играют, – Брежнев откинулся на спинку кресла. – Я звоню тебе прямо, без китайских церемоний. До меня дошло, что твоему Вальтеру добрые люди принесли одну интересную аудиозапись.
На том конце провода замолчали. Было слышно, как канцлер прикуривает сигарету – как и Брежнев, Брандт много курил. Оба были уверены, что хороший табак помогает думать и принимать правильные решения.
– Да, Леонид, он звонил мне, – наконец тихо произнес Брандт. – Сказать, что я расстроен – это ничего не сказать. Мой министр сейчас в ярости. И я не знаю даже, что его смутило больше: стрельба на улицах Бонна или ваши закулисные торги с американцами.
– А он был не в курсе нападения на советского дипломата?..
– Мы же с тобой договорились не афишировать инцидент. А теперь выходит, что это была ошибка. Шеель, конечно, не наивная гимназистка, но он впечатлен.
– Что ты собираешься делать? – задал вопрос Генсек.
– А что я могу сделать теперь? Только то, что и ты… Закопать это собачье дерьмо поглубже… Если получится! Ты, я понимаю, тоже был удивлен.
– Был.
– Это мина замедленного действия, – продолжал канцлер. – Если ничего не предпринять, она рано или поздно взорвет наметившийся общеевропейский консенсус. Скажи мне, Леонид, ты знаешь, кто слил эту пленку?
– Нет, – Генсеку очень хотелось сказать «да» и таким образом продемонстрировать, что он полностью контролирует ситуацию, но он не стал этого делать. – Андропов землю роет.
– Землю роет? – удивился Брандт. – Это значит… Подожди… Вы полагаете, что утечка произошла у вас? Вот черт!
Немецкий канцлер был проницательным человеком и умел быстро принимать стратегические решения. За это советский лидер его особо ценил, но и помнил, что с таким партнером надо ухо держать востро. Впрочем, если бы не эти особенности характера немца, ни о какой новой восточной политике речи бы не шло. Да и Хельсинки оставался бы далекой и неясной перспективой.
– Вилли, послушай меня внимательно, – Брежнев заговорил жестче, снова подавшись вперед. – Киссинджер – хитрый лис. Сам знаешь. Но он сейчас слишком занят национальными интересами Соединенных Штатов и своей исключительной ролью в деле их обеспечения, чтобы понимать, какие глобальные процессы происходят в Европе. Мы должны воспользоваться этим уникальным моментом. Другого может и не быть. Ему плевать и на твоих немцев, и на советских людей. Плевать на французов и поляков, на итальянцев и югославов. Но мне не плевать! Нам с тобой не все равно.
– Леонид, если бы все было так просто! – заметил канцлер. – А что будет, когда эта история с распоясавшимися американскими агентами дойдет до прессы? Ты себе представляешь, какими будут заголовки? Станет ни до Хельсинки. Снова разбежимся по национальным квартирам.
– С какой стороны посмотреть, – после небольшой паузы ответил Брежнев. – Мы ведь шум поднимать не стали и не планируем. И американцы будут отрицать. Категорически. Фальшивка – не иначе.
– Эта пленка, если пойдет по рукам, посеет недоверие между европейскими лидерами. Ни нам, ни вам это совершенно ни к чему.
Брежнев снова сделал паузу, давая Брандту прочувствовать момент. Андропов, стоявший рядом, одобрительно и едва заметно кивнул.
– Я хочу, чтобы ты знал, Вилли: Советский Союз от своих слов не отказывается. Мы пришли в Хельсинки зафиксировать мир в Европе. И мы это сделаем. У Громыко на этот счет твердые указания.
– Мне необходимо успокоить Шееля. Могу я рассчитывать на смягчение миграционной политики в отношении советских немцев?
– Можешь, – подумав, ответил Брежнев, – но в газетах мы про это писать не станем, а если нас спросят, мы сделаем вид, что ничего не понимаем.
– Леонид, думаю ты уже знаешь: погиб еще один немец. Без войны. Только за то, что хотел попасть в Западный Берлин. Неужели нельзя прекратить эту бесчеловечную практику?
– Мильке клянется, что приказа пограничникам не было, что стрелял кто-то третий.
– Мне трудно в это поверить, но я постараюсь… Ради нашего общего дела…
– Андропов обещает, что выяснит и кто стрелял, и кто хороводит с этой пленкой, – заверил Генсек. – Рассчитываю на твою поддержку, Вилли.
– В нашей с тобой лодке слишком узко, чтобы ее еще и раскачивать. Мы будем вместе бороться за новую Европу.
* * *
Июль 1973 года. Карелия. Дача генерала Семенова
Сумерки в медвежьем углу генерала Семенова наступали быстро. Солнце и так неохотно проникало сквозь густой ельник – словно знало, что хозяин дачи предпочитает полумрак, да и сам он сам делал все, чтобы вокруг было серо и мрачно. Привычка эта появилась у Михаила Афанасьевича после того, как он потерял единственную любовь всей своей жизни – женщину, которой выпало слишком мало времени, чтобы насладиться красотой земного мира.
Его дорогая Галина всегда любила солнечный свет. Когда ее не стало, генерал решил наказать самого себя: завел привычку никогда не открывать шторы, ставни на даче держать запертыми круглосуточно, да и требование к самому месту, где солдаты-срочники собрали этот красивый, но угрюмый дом, было только одно: густая тень и непролазные заросли.
Михаил Афанасьевич разлюбил людей. Ему казалось, что это окружающие незаслуженно продолжают жить вместо его жены. Когда Семенов и его товарищи решили взять судьбу страны в свои руки, эта дальняя дача оказалась как нельзя кстати.
Полковник госбезопасности Плотников время от времени пристально поглядывал на остальных спасителей родины. Иван Иванович не доверял никому из них. Профессиональная привычка – что тут сделаешь. Семенов и Антонов ему хотя бы были понятны. А вот Глазов оставался для комитетчика фигурой мутной. Мотивов этого в высшей степени коварного и образованного человека Плотников разгадать не мог. Он ставил товарищу ловушки, проверял и перепроверял его, но не находил ничего подозрительного и от этого становился еще злее.
Матвей Гаврилович с точки зрения Плотникова был наиболее простым персонажем из всех – во всяком случае, в части мотивов, которые заставили командующего присоединиться к заговорщикам. Антонову давно уже стало тесно в его округе, а Москва не торопилась распахивать перед ним свои гостеприимные двери. Злые языки и вовсе поговаривали о скорой пенсии. Антонову легче было застрелиться, чем согласиться даже с самой почетной отставкой. Плотников думал о том, что следует торопиться, но отдавал себе отчет: они не готовы, а той поддержки в Политбюро, на которую они могли бы стопроцентно рассчитывать, было явно недостаточно. Слишком хорошо устроились партийные небожители, привыкли к комфорту и ценили чувство личной безопасности, залогом которой считали Генсека Брежнева. Где-то на периферии сознания у Плотникова начала формироваться важная мысль.




























