Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

Соавторы: Александр Тордо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Я бы на твоем месте не стала преуменьшать собственные заслуги, – жена пристально посмотрела на него. – Если бы ты до всего этого не додумался, сейчас бы такой грандиозный скандал стоял. Вместо встречи Генсека, половине посольства пришлось бы собирать чемоданы! Надо непременно рассказать папе. Пусть отметят. Костя, а как тебе вообще это пришло в голову? – она сделала широкий жест рукой.

– Да как тебе сказать, – скромно ответил он. – Серафима Павловна позвонила в самый разгар переговоров. Сначала я подумал: как это все некстати, а потом решил, что все совпало не просто так. И сделал предложение немцам. Они за него ухватились.

– Вот, Басов, понимаю, за что тебя так любит мой папа!

– А ты? – он погладил ее по руке.

– Я? Я – само собой! Смотри – Толя Томиков!

С чрезвычайно довольным выражением лица советник по культуре Анатолий Ильич Томиков инспектировал шатры гостеприимства, как будто это была его собственная идея и заслуга. Стрелец лишь коротко улыбнулся. Цели доказывать, что это он один – молодец, у него не было. Получилось и хорошо. Это сэкономило ему кучу времени и усилий. В Дортмунде его интересовала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева. Провожая его в командировку, вездесущая Серафима Павловна напутствовала:

– Константин Иванович, миленький, она должна вернуться в Союз в полном восторге от работы нашего посольства!

– Серафима Павловна, может, Толя Томиков займется этим вопросом? – у меня забот выше головы.

– Товарищ Басов, – Царева рассмеялась, – он уже артистов накормил. Виновато, конечно, Министерство культуры, но крайними, если бы не вы, сделали бы нас! Так что не обессудьте. Надежда только на вас.

Фурцева прибыла в Германию накануне, лично возглавив этот грандиозный культурный десант. Для посольства в Бонне ее визит был серьезным экзаменом. Железная леди, принадлежавшая к высшим эшелонам советской власти, обладала крутым норовом и абсолютным политическим чутьем. К ее мнению прислушивались в Политбюро. И это мнение должно было быть в их пользу.

В лобби шикарного исторического отеля «Römischer Kaiser» советник нос к носу столкнулся с всесильной Екатериной Алексеевной. Именно здесь поселили Фурцеву и разместили штаб советской делегации. В руках у сановной дамы он заметил утреннюю газету. Ему бросился в глаза огромный заголовок на первой полосе: «Стальной мост Рура и русское искусство: Mannesman принимает Дни культуры СССР».

– Екатерина Алексеевна, – Стрелец стремительно подошел к Фурцевой. – Позвольте представиться, советник Басов.

– Константин Иванович, – ее зычный голос разнесся по всему холлу, – как же, наслышана, ведь это вы организовали все это, – она победно потрясла газетой, – все это… великолепие.

– Ну что вы, не стоит…

– Стоит, еще как стоит, – Фурцева была женщиной проницательной и с лету ловила преимущества и недостатки момента. – Теперь не только мы, но и эти сталелитейные короли заинтересованы в прессе! Поздравляю, это серьезный дипломатический успех!

– Несмотря на высокую загруженность, наше посольство старается держать под контролем все до последних мелочей.

– Да бросьте, – резко ответила Фурцева. – Эти мелочи могли стоить мне кресла. Так что теперь я ваша персональная должница.

– Ну что вы, – Стрелец смутился.

– Я вот думаю, что мне сделать с придурком из нашего министерства, который так опростоволосился. По уму – надо гнать его поганой метлой, а по результату – выходит, что стоило бы наградить, – она громко рассмеялась. – Читали? Весь Дортмунд, Бонн и Дюссельдорф только об этом и говорят! Какая подача, какой размах! Немцы пишут, что советская культура покорила Рурский бассейн еще до начала официальных речей. Силантьев мне сегодня лично докладывал: музыканты сыты, довольны, условия королевские, и все это – вы! А этот… – тот еще капризун!

– Ну, не я, а Mannesman, и лично товарищ Истомин, – советник продолжал упорствовать. – Мы в посольстве посчитали, что визит такого масштаба требует неординарных экономических и пиар… простите, пропагандистских решений. Немцы пошли нам навстречу.

– Сегодня же отправлю депешу в ЦК, лично Леониду Ильичу напишу… Отмечу ваше посольство, а Андрею Андреевичу папочку с прессой специально подготовьте, пусть доложит Генсеку. И ему приятно, и вам – в зачет…

«Ну что ж, поручение Серафимы Павловны я, кажется, выполнил на все сто!» – пришел к заключению советник. Он проводил взглядом удалявшуюся хозяйку советской культуры.

«Если бы вы только знали, Екатерина Алексеевна, – думал Стрелец, глядя на ее горделивую осанку. – В моем времени все эти министерские интриги и аппаратные победы займут лишь пару строчек в исторических хрониках. Вас не станет всего через полтора года, в октябре семьдесят четвертого. И Советский Союз, за престиж которого вы так отчаянно бьетесь, исчезнет. Но сегодня вы абсолютно счастливы. Сегодня вы победительница, уверенная в том, что наша культура дала фору немецкому скептицизму. И этот миг вашего триумфа мы подготовили безупречно».

* * *

Пока Стрелец обменивался любезностями с Фурцевой, Альбина рассматривала гостей отеля. Она сразу заметила своего любимого артиста. В глубине зала около небольшого столика, неторопливо листая немецкий иллюстрированный журнал, в полном одиночестве сидел Донатас Банионис. На нем был модный твидовый пиджак в клетку, вельветовые брюки и водолазка. В облике актера не было ни капли той шумной, экспрессивной театральности, которая отличала большую часть советского культурного бомонда. Спокойный, немного отрешенный взгляд – перед Альбиной сидел не просто знаменитый артист, а сам Крис Кельвин из наделавшего шуму «Соляриса» Андрея Тарковского.

Альбина, выросшая в семье дипломата, а теперь и сама – жена дипломата – никогда не страдала от провинциальной робости перед знаменитостями, но сейчас почувствовала легкое волнение. «Солярис», получивший Гран-при в Каннах всего год назад, перевернул ее представление о кино. Она сделала глубокий выдох, поправила ремешок сумочки и осторожно подошла к столику.

– Простите, что нарушаю ваш покой, – тихо произнесла молодая женщина.

Банионис вздрогнул, оторвался от журнала и посмотрел на нее снизу вверх. На его умном, характерном лице с тяжелым подбородком появилась теплая, интеллигентная улыбка. Он закрыл журнал и поднялся, слегка наклонив голову в вежливом поклоне.

– Ну что вы, присаживайтесь, пожалуйста, – его голос, слегка глуховатый, со знакомым всей стране мягким литовским акцентом, мгновенно располагал к себе. – Рад видеть соотечественницу в этом шумном месте. Вы тоже с нашей делегацией?

– Мой муж – советник посольства в Бонне, – Альбина присела в соседнее кресло, расправляя подол платья. – Мы только что приехали оттуда. Я не могла пройти мимо. Знаете, в Москве я смотрела «Солярис» трижды. То, что вы сделали в этой роли… это за пределами обычного актерского мастерства. Это так… так… психологично, – она посмотрела на собеседника своими огромными зеленовато-серыми глазами.

– Спасибо, – негромко ответил он. – Знаете, работать с Тарковским – это как… как добровольно пойти на операцию без наркоза. Андрей не требовал играть. Он требовал жить там, на этой станции, среди собственных призраков. Иногда мне казалось, что этот Океан действительно существует и вытягивает из нас всю душу. Немцы здесь много спрашивают про технические эффекты, про интерьеры станции, про то, как мы снимали Токио… Им интересен фасад. А ведь фильм совсем о другом. Он о совести. О том, что человеку нужен только человек, а не космос.

– Но лунный грунт мы все-таки привезли, – заметила жена советника, имея в виду советскую экспозицию, посвященную космосу.

– О да, – Банионис оценил ее иронию. – Люди думают, что все самое лучшее далеко и еще не случилось, в то время как может оказаться наоборот. Совсем наоборот.

– Да, именно так, – Альбина завороженно слушала актера. – Сцена в финале, где ваш Кельвин падает на колени перед отцом… Вы не поверите, я каждый раз плакала. Это ведь возвращение… возвращение после того, как ты заглянул в бездну.

– Вы очень тонко чувствуете, – Банионис уважительно посмотрел на жену советника. – Редко кто говорит со мной об этом. Чиновники от культуры все больше переживали, не слишком ли много в картине мистики и будет ли понятен финал советскому рабочему. Рад, что в нашем посольстве есть такие глубокие люди.

– Спасибо вам за этот разговор, Донатс Юозович. Для меня это самый ценный подарок за все Дни культуры.

Глава 19

ГЛАВА 19

У МАРФЫ ГРИГОРЬЕВНЫ СОЗРЕЛ ПЛАН МЕСТИ

Огромный зал дортмундского «Вестфаленхалле» гудел, как потревоженный улей. Немецкая публика, желавшая своими глазами увидеть, что такое знаменитый русский балет, заполнила партер и ярусы до отказа. Несмотря на высокую цену, все билеты были раскуплены заранее. В воздухе смешивались ароматы дорогого парфюма, табачного дыма из фойе и легкий шорох сотен фестивальных программок.

Стрелец вместе с Альбиной сидели во втором ряду центральной ложи. Спереди, чуть левее Екатерина Алексеевна Фурцева в элегантном темно-синем костюме с ниткой первоклассного жемчуга на шее благосклонно кивала немецким чиновникам и организаторам гастролей. Рядом с ней – посол Истомин с супругой. Время от времени он обращался к министру. О чем они говорили, Стрелец уловить не смог. Серафима Павловна Царева, расположившаяся позади них, сохраняла на лице выражение абсолютного, непоколебимого спокойствия. Дортмундский кризис с питанием артистов был полностью ликвидирован. Если бы в этот момент нашелся желающий спросить у нее, чему она радуется больше: премьере или помощи со стороны концерна Mannesmann, она бы не смогла однозначно ответить на этот вопрос.

Свет погас, зал замер в ожидании. В оркестровой яме взметнулась палочка дирижера, и пространство взорвалось тревожной, предвещающей катастрофу музыкой Родиона Щедрина. Началась «Анна Каренина» – первый балет, в котором Плисецкая выступила еще и в роли хореографа-постановщика. Альбине даже на мгновение показалось, что сейчас на сцену выкатится настоящий поезд. Но нет, это была она – непревзойденная прима Большого! Жена советника затаила дыхание, плотно прижав театральный бинокль к глазам.

Плисецкая в роли Анны Карениной не просто танцевала – она жила на сцене под прицелом сотен пристальных взглядов, ломая все привычные, академические каноны хореографии. Каждое ее движение, каждый излом тонких рук дышали трагедией, страстью и обреченностью человека, восставшего против удушающей морали высшего света. Альбина чувствовала, что переполняющие ее эмоции не были сугубо личными, а разделялись всем огромным залом. Благодаря гению советской балерины зрители, которые еще совсем недавно воспринимали друг друга сквозь призму вражды и противостояния, внезапно превратились в одно неразделимое целое. От этого мистического ощущения у молодой женщины по коже побежали мурашки. Она взволнованно посмотрела на мужа.

Стрелец не отрывал глаз от великой балерины. «Какая невероятная, гипнотическая сила, – думал он, наблюдая за ее стремительным танцем, вспоминая все виденные им в его прошлой жизни экранизации одноименного романа и явственно представляя, как когда-то скрипело перо Льва Николаевича, – Альбина права, это абсолютный космос».

– Костик, ты только посмотри на декорации, – шепнула она мужу. – А костюмы… Мама говорила, что сам Карден… Настоящий Пьер Карден шил костюмы для Плисецкой! Фурцева, по слухам, рвала и метала, не желая утверждать зарубежного кутюрье, но Майе Михайловне удалось настоять на своем выборе!

– Мне кажется, если бы она выступала на абсолютно пустой сцене и в простом тренировочном трико, от этого бы ничего не изменилось, – тихо ответил он ей, – не отрывая взгляда от театрального действия.

– Она, – Альбина осторожно указала пальцем в сторону Фурцевой, – и ее псы посчитали этот балет слишком чувственным, даже крамольным. – Хотели запретить, заставляли ее переписывать либретто, упрекали в полном отсутствии социалистической морали… И откуда ей только было взяться во времена Толстого⁈

– А ты-то как про все это узнала? – Стрелец с улыбкой повернулся к жене.

– Костик, не прикидывайся, – Альбина слегка ущипнула его за руку. – Мама рассказывала. Ты что, забыл, что они знакомы⁈

– Кто?

– Как кто? Мама и Майя Михайловна.

– Прости, в последнее время совсем не до того было, – Стрелец понял, что допустил оплошность. – Вылетело из головы.

– Так-то лучше, – Альбина откинулась на спинку кресла.

Он осмотрелся по сторонам. Фурцева, используя программку в качестве веера, лениво обмахивалась – ей отчего-то вдруг стало жарко. «Неужели поняла? – советник задал вопрос самому себе, не сводя взгляда с министра. – Поняла, что ни она, ни система не властны над этой удивительной артисткой? Что Плисецкая переживет их всех: и Брежнева, и Андропова, и ее саму. Какая же это странная привилегия – видеть Плисецкую вживую в ее лучший творческий период, наблюдать, как она яростно ломает любые стандарты и стереотипы».

В финале первого акта, когда музыка Щедрина достигла своего пика, Плисецкая замерла в трагической, изломанной позе под гаснущим лучом прожектора. В зале установилась гробовая тишина. А затем «Вестфаленхалле» буквально взорвался громом аплодисментов. С громкими криками «Bravo!» немецкие бюргеры в едином порыве повскакивали со своих мест. Екатерина Алексеевна неохотно поднялась с кресла. При всех идеологических сомнениях и многолетней номенклатурной привычке перестраховываться, безупречное искусство затронуло даже ее сухую чиновничью душу. Посол Истомин обернулся к советнику и благодарно кивнул.

– Костя… Это невероятно! – произнесла Альбина, стараясь перекричать несмолкающие овации. – Спасибо тебе, что взял меня с собой! Я прежде ничего подобного не видела! Это настоящий триумф. Наша культура сегодня вне конкуренции.

– Милая, ты, как всегда, права! – Стрелец мягко обнял жену за плечи и улыбнулся, глядя, как на сцене Плисецкая склоняется в глубоком, величественном поклоне перед потрясенной публикой. Он мельком взглянул на циферблат своих часов. Яростные овации продолжались уже более двадцати минут, и немецкие зрители даже не думали отпускать русскую балерину со сцены. Такого невероятного, оглушительного единодушия ни Стрелец, ни Альбина в своей жизни никогда раньше не видели.

* * *

Когда в «Вестфаленхалле» наконец зажегся свет, а возбужденная публика хлынула в буфет, Фурцева глубоко вздохнула и изящным движением спрятала программку в сумочку. Лицо министра культуры снова приняло привычное номенклатурное выражение, но в глазах еще отражалось восхищение от увиденного.

– Ну что, товарищи, это победа, – Екатерина Алексеевна обернулась к притихшей ложе. – Настоящая государственная победа. Альбиночка, дорогая, мне от этой «Карениной» до сих пор не по себе – так сильно за душу берет. Пойдемте-ка в фойе, пройдемся. Пусть немцы видят, что советская делегация гордится своими артистами.

Альбина с готовностью поднялась, поправляя складки элегантного платья.

– Костя, ты с нами? – она требовательно посмотрела на мужа, желая, чтобы он присоединился к министерскому променаду.

– Я подойду к вам попозже, – советник хотел воспользоваться антрактом, чтобы переговорить с Кузнецовым. – Милая, там Анатолий Ильич подготовил небольшой фуршет для Екатерины Алексеевны и для всей компании. Справишься без меня?

– С тобой все было бы наверняка! – усмехнулась она. – Справлюсь, конечно. Разве может быть по-другому?

– Вот и хорошо! – ответил он, высматривая в пестрой зрительской толпе силуэт полковника.

– Екатерина Алексеевна, вы идите, я догоню вас буквально через пять минут, – Стрелец мягко улыбнулся и виновато развел руками. – Протокольная служба концерна Mannesmann просила перепроверить списки гостей на банкет по поводу приезда товарища Дамбицкого. Нужно утрясти пару формальностей с немецкой охраной, пока они все в кулуарах.

– Ах, эти ваши вечные согласования… – Фурцева шутливо погрозила ему пальцем, однако в ее голосе сквозило абсолютное благодушие. – Ладно, бегите к своим промышленникам. Но чтобы к началу второго акта были на месте! Пропустить такое зрелище будет преступлением. Альбиночка, идемте!

Оставив жену под надежной фурцевской опекой, Стрелец быстрым шагом вышел из правительственной ложи. Но направился он вовсе не к бело-синим уголкам немецкого концерна. Обогнув бурлящий поток нарядных дортмундцев, страстно обсуждавших гений Плисецкой за бокалами шампанского и чего покрепче, советник свернул в неприметный коридор, предназначенный для технического персонала. Здесь было безлюдно и прохладно. Стрелец уверенно прошел до конца галереи и толкнул тяжелую дверь с лаконичной надписью «Выход на пожарную лестницу».

Полковник Кузнецов уже ждал его там. Он стоял у открытого узкого окна, лениво выпуская сизый дым в прохладный майский воздух.

– Красиво танцует, – не поворачивая головы, негромко произнес Кузнецов. – Риммка мне не простит. Обещал ей «Каренину», да закрутился, не успел подхватить.

– Что тебе сказать, Игорь, – усмехнулся советник, подходя ближе. – Это – серьезный прокол. Даже не знаю, как ты выкрутишься. Придется звать Плисецкую домой. Ладно, будет еще один спектакль, пусть поедут вместе с моей Альбиной.

– Так она ж сегодня уже видела…

– Поверь мне, она с удовольствием сделает это еще раз. Тем более в компании Риммы Карловны.

– Спасибо за подсказку, а то я уже и не знал, как мне искупить грех перед супругой… – хохотнул полковник, стряхивая пепел в окно. – Фурцева довольна?

– Судя по тому, что я видел, в полном восторге, – заметил советник. – Обещала лично Леониду Ильичу доложить о выдающихся успехах нашего посольства. Так что Серафима Павловна может спать спокойно. Ладно, Игорь, давай к делу. Как все прошло в Берлине?

– Твоя журналистка, – Кузнецов на всякий случай перешел на шепот, – теперь может смело выходить из подполья. По ней вопрос полностью закрыт. Пусть живет, как и жила. И больше никакого Гийома. Постарайся объяснить ей это. В противном случае я не дам за ее жизнь и копейки в базарный день.

– И что, товарищ Вольф так легко согласился? Ты действительно веришь ему? – в голосе советника прозвучало сомнение.

– Легко у нас в ведомстве не бывает, но и я ведь там не как частное лицо присутствовал. За мной – Организация! – значительно произнес Кузнецов. – Пришлось надавить на нужные рычаги.

– А что с Ледниковой?

– С Ледниковой? – хитро прищурился полковник. – Этот вопрос я в Берлине не поднимал.

– Проверить хочешь? – Стрелец пристально посмотрел в глаза полковнику.

– Хочу.

* * *

В унылой служебной квартире советника-посланника Ледникова, расположенной в престижном дипломатическом квартале Бонна, царила удушливая, почти осязаемая тишина. Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, лишая хозяина возможности насладиться тихим майским вечером. Огромная хрустальная люстра под потолком не горела – комнату освещал тусклый свет настольной лампы из зеленого стекла и металла. Нестройные тени застыли на полированной поверхности изящного письменного стола.

Юрий Антонович – после Истомина второй человек в посольстве – сидел в глубоком кожаном кресле с бокалом армянского коньяка в руке. Рядом на приставном столике стояли недопитая бутылка и десертная тарелка с тонко нарезанным лимоном. Несмотря на приличную дозу, алкоголь не согревал и не давал расслабиться. Дипломат чувствовал себя раненым волком, запертым в собственной берлоге. Пока в Дортмунде гремели овации, а Истомин, Басов и эта педантичная ведьма Серафима Павловна Царева купались в лучах славы, пожиная плоды триумфа Плисецкой, он был вынужден мучиться неизвестностью здесь.

Да, после того, как его недалекая и распутная жена привлекла внимание контрразведки, его блистательная карьера замерла на нулевой отметке. Его, правда, не стали с позором отзывать в Москву и передавать в руки соответствующих структур – его просто тихо, без лишнего шума отодвинули от всех ключевых процессов, лишили доступа к чувствительной информации и заставили «взять больничный» на время проведения Дней культуры СССР.

Для амбициозного человека, который спал и видел себя в кресле посла, это было равносильно гражданской казни. Юрий Антонович впервые в жизни испытал желание набраться до положения риз. Но, несмотря на все его усилия, опьянение не приходило. «Марфа, конечно, дура, тут не поспоришь, – вел он внутренний диалог с самим собой, – но ничего бы не случилось, если бы не этот чертов Кузнецов и не этот Кацолаповский выкормыш Басов».

Больше всего на свете Юрий Антонович хотел отомстить. Ледников сделал очередной глоток коньяка, откусил лимончик, в его глазах появился недобрый блеск. «Еще посмотрим, чья возьмет! Зря они допустили меня на это дурацкое совещание по поводу подарков. Ох, зря! – Ледников зашелся гомерическим хохотом. – Думают, что разыграли идеальную комбинацию с этим дебильным ларцом и новгородским серебром для канцлера Брандта. Рано, рано радуетесь, братцы! Посмотрим, что будет, когда канцлер нашему – „Мерседес“, а наш канцлеру…»

Он слишком хорошо знал номенклатурную изнанку этой системы, чтобы сдаться без боя. Если Кузнецов перекрыл ему кислород здесь, в Бонне, то в Москве, в недрах Центрального Комитета, у Ледникова еще оставались влиятельные покровители из числа «старой гвардии», которые с сильным подозрением и недоверием относились к новой восточной политике Брежнева и его заигрываниям с немецким капиталом.

План Юрия Антоновича был прост и циничен. И хотя дипломат клятвенно заверял Кузнецова, что отныне не сделает ни единого шага без санкции комитетчика, это вовсе не значило, что посланник собирался выполнять свои обещания. На столе перед Ледниковым лежала подробная, собственноручно составленная докладная записка, адресованная прямиком на Старую площадь. В ней идея ларца с древним новгородским серебром, некогда связывавшим Русь и Ганзейский союз, придуманная Царевой и Басовым, выворачивалась наизнанку.

Юрий Антонович со всем присущим ему красноречием обращал внимание старших товарищей на то, что инициатива посольства – это «политически близорукий и идеологически вредный шаг, фактически приравнивающий великое советское государство к мелкому средневековому торговому партнеру немецких княжеств». Он выставил эту идею как грубую ошибку Басова, которая непременно оскорбит немецких социал-демократов и поставит под удар престиж СССР прямо во время визита Леонида Ильича. Ледников не сомневался: если эта записка ляжет на стол к главному идеологу партии, из Москвы прилетит такая директива, что и Истомину, и Басову, и Кузнецову придется оправдываться перед Комитетом партийного контроля. А это уже не шуточки.

– Марфа, – громко крикнул он. – Иди сюда.

– Если ты хочешь еще коньяка, – быстро оглядев комнату, с порога заявила Марфа Григорьевна, – то на меня даже не рассчитывай. И вообще, Юра, бросай пить! Думать надо на трезвую голову!

– Учить меня будешь⁈ – Ледников резко вскочил с кресла. – Если бы не твои дурацкие проделки, сейчас бы сидели в правительственной ложе рядом с Екатериной Алексеевной и смотрели балет! А не грызли друг друга в этой чертовой дыре!

– Мне кажется, мы уже обсудили этот вопрос со всех сторон, – хладнокровно ответила она, неторопливо проходя в глубь кабинета. – Не вижу смысла возвращаться к тому, что изменить и исправить нельзя.

– Вот как ты заговорила! – рявкнул Ледников.

– Юрочка, как мужчина ты так себе, тут уж ничего не поделаешь, – безо всякого стеснения била ниже пояса Марфа, – но как дипломат… Ты же всегда был мастером политической комбинации! И куда все делось? Наступили на хвост, и ты сразу сдулся, лапки сложил?

– Дрянь! – Ледников со всего маха грохнул бокалом по столу, так что остатки коньяка разлетелись по всей комнате. – Дрянь!

– Что это? – она, не обращая ни малейшего внимания на его возмущение, схватила со стола докладную записку на имя Суслова, бегло пробежалась глазами по тексту. – Ты совсем с ума сошел, Юра? Очумел на старости лет?

– Ты… Ты еще смеешь давать мне советы, Марфа⁈ Если бы не твои глупые, бабские интриги за моей спиной, если бы не этот недоумок Зотов, если бы не твои грязные хотелки, я бы сейчас…

– Что, «ты бы сейчас»? – перебила она его ледяным смешком. – Пока ты мечтал про кресло Истомина, выскочка Басов тебя по всем параметрам обскакал на раз-два! Вот где ты сейчас!

Она нарочито медленно вытащила из кармана своего нейлонового халата длинную тонкую сигарету и закурила. Не оборачиваясь, Марфа Григорьевна подошла к радиоприемнику и крутанула ручку, включив его на полную мощность. Угрюмую тишину кабинета мгновенно разорвал плотный, оглушительный поток немецкого джаза.

– Кричи, не кричи, если тебе от этого легче, мне все равно, – спокойно заметила она. – Моя вина есть, я ее не отрицаю. Я попалась на ровном месте. И это очень досадно. Но сейчас, Юра, речь не обо мне. Речь идет о тебе, – Марфа Григорьевна брезгливо покрутила перед самым носом мужа исписанными листами его доноса в Москву.

– И кто принесет Суслову эту бумагу? – тихо спросила она. – Ты? Отстраненный от дел дипломат, жена которого дала признательные показания контрразведке?

– Об этом никому не известно! – неуверенно взвизгнул он.

– Серьезно, Юра, очнись. Как только эта писанина ляжет на стол в ЦК, Суслов первым делом наберет Андропова, – безжалостно продолжала Ледникова. – Юрий Владимирович покажет ему рапорты Кузнецова на нас с тобой. И твоя идеологическая записка в ту же секунду превратится в банальную месть уязвленного чиновника. Ты сам себя закопаешь, понимаешь ты это своим дипломатическим умом?

Ледников сделал очередной глоток коньяка. Не то чтобы ему очень хотелось, но нужно было выиграть время, чтобы сохранить лицо. Слова жены попали в самую точку. Аппаратная логика подсказывала: в этой системе жаловаться из положения побежденного означало подписать себе окончательный приговор.

– И что ты предлагаешь? – выдавил он из себя, стараясь не пересечься взглядом с женой. – Смириться? Смотреть, как Басов получает орден за идеальную подготовку визита Леонида Ильича?

– Отчего же, Юрочка⁈ Переждать, – ее голос стал вкрадчивым и коварным. – Дни культуры закончатся. Плисецкая уедет. Фурцева вернется в Москву. Хвалить их будет в высоких кабинетах. Особенно твоего Басова! Вот тут мы и нанесем удар.

– Какой удар? – не понял Ледников. – Что ты несешь?

– Объясни мне, пожалуйста, а чем вызвана эта грандиозная суета вокруг подарка? – Марфа Григорьевна с удовольствием сделала очередную затяжку.

– Да, понимаешь, до Истомина дошло, что Брандт подарит нашему «Мерседес», – хмуро пояснил Юрий Антонович.

– Прекрасно!

– Вот в посольстве и решили, что хохлома и палех будут бледно смотреться на таком фоне.

– Это они зря, очень зря, – Марфа Григорьевна даже потерла руки от накатившего на нее возбуждения.

– Почему зря? – совершенно искренне не понял Ледников.

– Потому что лучше уж хохлома, чем совсем с пустыми руками. Тем более – после такого роскошного подношения, как «Мерседес».

– О чем ты говоришь? – Ледников окончательно перестал поспевать за ходом мыслей своей жены.

– Мы украдем этот ларец! – прошептала она ему в самое ухо. На фоне радиоприемника ее голос прозвучал как змеиное шипение.

– Что мы сделаем? – Юрий Антонович уставился на нее, решив, что ослышался.

– Юрочка, не прикидывайся глухим. Мы его у-кра-дем! – Марфа Григорьевна повторила по слогам.

– Я вижу, ты еще в шпионов не наигралась, – он обреченно махнул рукой и потянулся к коньяку. – С ума сошла на этой почве…

– Ну уж нет, – хищно усмехнулась она. – Теперь пусть Вольф старается. Должна же быть от его ведомства хоть какая-то польза для нашей семьи.

Ледников в полном недоумении уставился на жену. Такого опасного поворота он точно не ожидал.

– И как ты заставишь руководителя Штази пойти на это? – спросил он, невольно понижая голос, несмотря на грохот радио.

– Ну, кое в чем наши интересы сейчас полностью совпадают… – Марфа Григорьевна загадочно улыбнулась, выпуская очередную струю сизого дыма.

* * *

Дорогие читатели, важные новости:

Финальная глава «Дипломата 2» и первая глава «Дипломата 3» выйдут одновременно!

Когда? В ночь с воскресенья на понедельник, 6 июля в 00:00 по московскому времени. Уже завтра ночью!

Готовьтесь узнать развязку второй части и сразу же заглянуть в продолжение истории!