Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

Соавторы: Александр Тордо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

ГЛАВА 3

СТРЕЛЕЦ ЕДЕТ В МОСКВУ

Срочная командировка Стрельца не задалась с самого начала. В дело вмешались обстоятельства непреодолимой силы – жестокий грозовой шторм. Аэропорт Бонна был закрыт и на прием, и на вылет. Оставалось только ждать. Политический советник вынужденно коротал время в бизнес-ложе Pan Am Clipper Club. Настроение было не самым лучшим. Но тревожные размышления отступали перед врожденным любопытством Стрельца.

Без преувеличения, это был золотой век авиации. Открытый в семидесятом модернистский Боннский аэропорт мог дать фору большинству европейских аналогов из ХХI века. Вместо набившей оскомины простоты и доступности, которые к середине двадцатых годов проникли во все сферы сервиса, в семьдесят третьем путешественника ожидали настоящее изобилие и эксклюзивная роскошь. Все вокруг было оригинальным и передовым для своего времени.

Бруталистская архитектура. Тщательно обработанный бетон в качестве основного отделочного материала. Многочисленные подвесные светильники, напоминавшие кольца Сатурна и от этого получившие название в честь далекой планеты, крепились к потолку на тонких, почти незаметных стальных тросах. У пассажиров создавалось впечатление, будто гигантские светящиеся диски парят в воздухе вопреки законам гравитации. Их мощный визуальный эффект объединял пространство аэропорта в единое футуристическое целое. Направленный свет давали утопленные в потолки споты, а линейные световые полосы архитекторы расположили над зонами касс и стоек регистрации. «Не хватает только гейта для 'SpaseX», – с восхищением подумал Стрелец.

Ради создания атмосферы приватности в бизнес-ложе, проектировщики и вовсе отказались от яркого потолочного освещения, отдав предпочтение напольным и настольным светильникам в виде круглых и цилиндрических абажуров из акрилового стекла на хромированных ножках. Они выгодно подсвечивали низкие кожаные кресла и журнальные столики, оставляя углы в уютной полутени.

Соседство культовых демократичных предметов из коллекции мебели Чарльза и Рэй Имзов и роскошного минимализма швейцарской DeSede придавало интерьеру особый шик. Наверное, впервые в жизни Стрелец так остро ощутил, какое значение в пространстве имеет пустота – отсутствие ожидаемого в общей картине. «Скромное обаяние буржуазии», – вспомнил он любимый фильм своей мамы. Несмотря на откровенный сатирический подтекст картины, жизненный антураж, подсмотренный Бюнюэлем, завораживал.

Бетон, хром, стекло и пластик – новаторские материалы, которые Стрелец не очень любил, – здесь смотрелись органично. В этом месте, пронизанном духом стремительно менявшегося времени и наступающих технологий, хотелось находиться. Яркие цветовые акценты – задники за стойками регистрации, ковры и декоративные элементы – были выполнены в модных тогда оранжевых, зеленых и синих тонах. Огромные панорамные окна выходили на взлетно-посадочную полосу.

– Пожалуйста, эспрессо, воду и канапе с икрой и лососем, – Стрелец попросил бармена собрать ему легкий завтрак.

– Виски? – предложил тот. – Судя по погоде, вам еще долго коротать здесь время.

– Нет, спасибо, – отказался дипломат, слишком ответственной была его командировка, да и время для алкоголя неподходящее.

Он вспомнил сцену из «Бриллиантовой руки», в которой герой Папанова говорит Козодоеву: «Шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты!» – и рассмеялся.

– Что-то не так? – встрепенулся бармен.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, к вам это не имеет никакого отношения. Так навеяло кое-что, – ответил советник.

Премиальное обслуживание образца семьдесят третьего года существенно отличалось от того, к чему он привык в своей прошлой жизни. Барная стойка ломилась от элитного алкоголя и изысканных закусок: канапе с лососем и черной икрой, прошутто, французских сыров и свежей выпечки. Кофе варили на суперсовременных итальянских эспрессо-машинах. Поскольку аэропорт имел статус правительственного, уровень сервиса здесь был соответствующим. На специальных тумбах лежала свежая пресса со всего мира, а из специальных телефонных кабин можно было позвонить в любую столицу мира.

В отличие от большинства городов, связь с Москвой была доступна только через оператора, для чего пассажиру требовалось обратиться к сотруднику бизнес-зала. «Не смартфон, конечно, – подумал Стрелец, – но тоже неплохо». Накануне визита Генерального секретаря запрос на звонки в СССР резко возрос. Стрелец не стал пользоваться телефоном: он знал, что все разговоры с советской столицей прослушиваются и здесь, и там.

Через два часа ожидания он поймал себя на мысли, что по компаниям, которые вынуждено собрались за соседними столиками, можно изучать справочник «Кто есть кто в Германии». Ведущие бизнесмены, банкиры, политики, дипломаты, журналисты – все оказались равны перед лицом стихии.

Стрелец листал The New York Times. Издание отмечало, что лидерам СССР и ФРГ пришлось пойти на серьезные уступки. Брежнев с трудом ломал кремлевские стереотипы о реваншизме в Бонне. А Брандт из-за жесткого давления правой оппозиции и вовсе потерял большинство в парламенте. И все же оба политика приложили максимум усилий, чтобы запустить новую восточную политику и растопить лед послевоенного недоверия. Результат пришел быстро. К маю 1973 года ФРГ превратилась в крупнейшего внешнеторгового партнера СССР на Западе с оборотом более миллиарда двухсот миллионов долларов. «Потрясающий успех за такое короткое время», – отметил про себя Стрелец.

Американцы воспринимали визит Брежнева в Бонн как пробный шар. Если политики за океаном всерьез опасались усиления роли ФРГ и, как следствие, роста влияния СССР на международной арене, то пресса затаила дыхание в предвкушении. Успех в Бонне означал бы только одно: с Советским Союзом можно и нужно вести дела. В июне Брежнева ждали в Вашингтоне. Политические журналисты находились на низком старте. Освещать такие переломные моменты истории выпадает раз в карьере.

Накануне Леонид Ильич дал объемное интервью немецкому журналу Stern. Его мгновенно разобрали на цитаты. В США охотно тиражировали слова генсека о стремлении Москвы развивать промышленное, техническое и культурное сотрудничество с Бонном. Однако тут же оговаривались: мол, для Кремля это вынужденная мера, поскольку СССР отчаянно нуждался в западных технологиях и деньгах, ярким примером чего был контракт «газ – трубы». При этом американцы были уверены: главная цель Москвы – зафиксировать послевоенные границы в Европе и заручиться поддержкой ФРГ на грядущем Хельсинкском совещании.

The Washington Post рассматривала глобальные политические сдвиги через призму событий внутри Америки, задаваясь вопросом, насколько Уотергейтский скандал повлияет на готовность СССР иметь дело со Штатами. Большинство авторов сходилось во мнении, что Кремль не станет лезть в вопросы внутренней политики администрации Никсона.

Аналитики из The Christian Science Monitor рассуждали о долгосрочных геополитических последствиях. По их мнению, ФРГ стремительно превращалась в мост между Востоком и Западом. Газета открыто заявляла об окончательном крахе «доктрины Хальштейна», согласно которой Бонн немедленно разрывал дипломатические отношения со всеми, кто признавал ГДР. Вместе с тем американские репортеры всерьез опасались: не ударит ли такое сближение по политике Западной Германии в НАТО?

Los Angeles Times с некоторой даже завистью оценивала масштабы бизнес-контрактов, которые готовились к подписанию между СССР и ФРГ. Дешевый газ для Германии не на шутку тревожил американцев, которые не желали иметь в Европе сильных конкурентов.

Отложив газеты, Стрелец пришел к довольно оптимистичному выводу. Несмотря на подковерные страсти, разгоравшиеся вокруг визита Брежнева в ФРГ, на Западе исход встречи считали уже решенным. И решенным успешно! «Мне бы вашу уверенность», – усмехнулся он про себя. На самом деле от исхода его тайной миссии зависела судьба этих глобальных соглашений. От осознания важности момента, а еще больше от ответственности, которая на нем лежала, по спине пробежал холодок.

* * *

Кузнецов изучал снимки, предоставленные лейтенантом Дороховым. Он рассчитывал обнаружить связного среди сотрудников адвокатской конторы или бюро переводчиков, но реальность преподнесла сюрприз. На одной из фотографий он увидел Бритту Линднер. «Не может быть! – от всей души удивился Игорь Прокопьевич. – Вот же Вольф… Ну и старый черт!»

Положа руку на сердце, он не мог точно ответить на вопрос, чем эта звезда Берлинского мюзик-холла была знаменита больше: своим потрясающим голосом и неповторимой манерой исполнения или же громким побегом на Запад, который закончился трагически и вызвал шквал протестов в ФРГ. Бритту называли даже второй Катариной Валенте, а песни в ее исполнении постоянно крутили на волнах западно-германских радиостанций.

Несколько лет назад успешная и обласканная коммунистической властью исполнительница внезапно исчезла со всех радаров, ее шлягеры мгновенно оказались под запретом, а сама перебежчица превратилась в главную мишень для официальных нападок. Во время нелегального пересечения границы между Восточным и Западным Берлином спутник певицы получил смертельные ранения на «газоне Сталина». К моменту, когда она дотащила его на ту сторону, мужчина скончался. Подобный информационный повод не могло проигнорировать ни одно масс-медиа. И только теперь Кузнецов понял истинные причины, по которым Министерство госбезопасности ГДР, любившее тишину, не предприняло никаких попыток погасить вызванную этим происшествием волну возмущения.

Бритта Линднер стала иконой антикоммунистической пропаганды. О ней сняли документальный фильм и даже художественную картину. «А ты, оказывается, совсем не та, за кого себя выдаешь», – подумал Кузнецов. Он вызвал Дорохова.

– Лейтенант, к кому ходила эта дама? – Игорь Прокопьевич протянул подчиненному фото Бритты.

– Так она держит школу вокала, товарищ полковник. Распеваются там так, что в соседнем квартале слышно. Даже и не знаю, как остальные терпят… – докладывал подчиненный.

– Дорохов, посмотри внимательнее, ее лицо не кажется тебе знакомым? – Кузнецов начинал закипать.

– Да нет… А кто это? Товарищ полковник, я должен ее знать?

– И чему вас только теперь учат⁈ – по-стариковский возмутился резидент. – Это – Бритта Линднер.

Лейтенант Дорохов по-прежнему недоуменно смотрел на начальника. В его глазах не было и намека на узнавание.

– Дорохов, Дорохов, Бритта Линднер – звезда Берлинского мюзик-холла. Стоило бы знать. Тебе!

– Я тут все-таки не по музыкальной части, – попробовал оправдаться лейтенант.

– Так всемирную славу ей принесла вовсе не музыка…

– А что? – лейтенант уже понял, что опростоволосился. – Разрешите спросить, товарищ полковник?

– История ее побега через Стену.

В кабинете установилось молчание.

– Так это что же… выходит, это она? – Дорохова наконец осенило.

– Выходит, – мрачно подтвердил Кузнецов.

– То есть, немецкие товарищи мутят за нашей спиной, – лейтенант даже приподнялся со стула.

– Знаний у вас, товарищ Дорохов, пока маловато, но соображаете вы быстро, – скупо похвалил оперативника полковник. – Как часто она там бывает?

– Точно сказать не могу, мы ведь только начали наблюдение за объектом, – Дорохов обрадовался тому, что разговор перешел в привычное русло.

– Принимается, – Кузнецов пристально посмотрел на молодого офицера. – Постарайся побыстрее выяснить, когда я смогу ее навестить. Случайно!

– Так точно, товарищ полковник, – Дорохов вытянулся в струнку.

* * *

Бритта Линднер ненавидела себя с тех самых пор, когда увидела Курта лежащим на разделительной полосе с железным шипом в груди. Поспешному бегству предшествовали несколько тяжелых бесед с офицерами госбезопасности. Ее дорого мальчика, любимого брата – единственного из семьи, кто, кроме нее, уцелел в войну, – взяли на распространении самиздата. Выбор был прост: либо она соглашается на предложение штази, либо брата привлекают к ответственности. Лет на десять, если повезет.

В ее окружении не нашлось ни одного человека, способного дать дельный совет, – полагаться приходилось только на себя. А внутри поселился страх. Холодный, липкий, доводящий до настоящего удушья. Независимо от того, бодрствовала она или закрывала глаза, пытаясь уснуть, перед мысленным взором неизменно появлялась умирающая мать. Ей она, семилетняя девочка, когда-то в подвале разбомбленного берлинского особняка поклялась позаботиться о младшем брате.

И вот – не уберегла. Курт попал в беду. На принятие решения ей дали ровно сутки. Бритта чувствовала, как привычный мир рушится навсегда. Разум твердил, что лучше отказаться, но страх за брата упрямо гнал ее в ловушку. Линднер шагнула навстречу судьбе.

Курта выпустили также внезапно, как и задержали. Тут же в его компании как будто случайно появился человек, который быстро зажег парня идей махнуть через Стену. Бритта понимала, что это подставной, но, учитывая взрывной характер младшего, ничего не стала ему говорить. «На Запад так на Запад, – решила для себя артистка. – Главное – вырваться, а там пошлем всех к черту».

В итоге она потеряла все: брата, карьеру, славу, друзей, но так и не обрела свободу. В случае неповиновения кураторы угрожали предать огласке подписанные ею документы о сотрудничестве, что означало бы окончательный крах всей ее жизни. Дальше бежать было некуда. Ей понадобилось достаточно много времени, чтобы осознать: гибель Курта не была случайностью. И в этот момент в ее душе навсегда умерло что-то очень важное.

* * *

После нескольких часов ожидания и недолгого перелета самолет Стрельца приземлился в Западном Берлине. Было пасмурно, но пока сухо. У трапа его ждал офицер советской Военной комендатуры. В силу послевоенных договоренностей представители Военной комендатуры могли беспрепятственно передвигаться по всем секторам города.

– Константин Иванович? – козырнул военный. – Разрешите представиться, майор Богданович… Федор Иванович.

– Басов, – представился Стрелец.

– Опаздываете, советник…

– Против стихии не попрешь. Я уже думал, что сегодня и вовсе не вылетим.

– Не знаю, какая у вас там срочность, но экипажу приказано ждать вас до упора.

– Тогда не будем терять времени! – произнес Стрелец. – Федор Иванович, как долго ехать до аэродрома?

– Часа полтора, если повезет, – хмуро бросил Богданович. – По дороге сюда я заметил подозрительную активность наших товарищей из ГДР. Не по вашу ли душу?

– Возможно, – советник не стал углубляться в детали.

Стрелец предъявил дипломатический паспорт офицеру военной полиции США, который сверял данные прилетевших со списком, заранее присланным из ФРГ. Западный Берлин обладал особым статусом и подчинялся исключительно военным администрациям США, Великобритании и Франции. Подразделения союзников – и только они – осуществляли все виды контроля.

– Господин советник, вам повезло, – приветствовал его американец. – Вы опередили грозовой шторм. Скоро и у нас погодка будет, как в Бонне.

– Действительно, стоит поторопиться, – вежливо ответил ему Стрелец.

До чек-пойнта «Чарли» они добрались за двадцать минут. Американская сторона не имела права проверять советские военные автомобили. Богданович притормозил у заграждения; дежурный зафиксировал номера машины и немедленно поднял шлагбаум. Из американского сектора Волга сразу попала в шлюз-накопитель. Формально контрольные процедуры здесь осуществляли пограничники ГДР, но фактически процесс курировала советская сторона. На этом этапе пассажиров ждал паспортный контроль. Стрелец предъявил паспорт и командировочные удостоверение. Пограничник внимательно изучил документы. В предписании значилось, что советник Басов направляется в Берлин для прохождения лечения.

Сразу на выезде с контрольно-пропускного пункта за ними пристроился серый Вартбург. Эта машина была вершиной восточногерманского автопрома и по внешнему виду представляла собой нечто среднее между Москвичом и Жигулями. Стрельцу, попавшему в семьдесят третий год из первой четверти ХХI века, было совершенно непривычно видеть, как резко изменилась картина за окном их военной Волги. Вместо привычных Мерседесов и БМВ по дорогам двигались пластиковые Трабанты. На десять «Траби», так их ласково называли в ГДР, приходился один Вартбург, обладатель которого чувствовал себя настоящим победителем социального забега.

– Что, Константин Иванович, – спросил Богданович, – отличается картинка?

– Не буду лукавить! Наша Волга по-солиднее будет, – с легкой улыбкой ответил Стрелец.

– Это точно, – согласился майор. – Но все-таки надо отдать им должное. Лепят свои «букашки» из прессованного волокна и в ус не дуют. Против моей малышки это просто спичечный коробок! Зато массово.

– Ну знаете ли, у нас и климат другой, – засмеялся Стрелец. – Где-нибудь под Новосибирском этот дуропласт от холода рассыплется на молекулы. Да и страна другая!

– Это, конечно, да, – одобрительно кивнул майор.

Серый Вартбург сопровождал их до самого съезда на аэродром Шперенберг. А потом также внезапно исчез, как и появился.

– Смотрю, младшие товарищи неровно к вам дышат, – было видно, что Богдановичу любопытно, какова истинная цель командировки советника. Однако расспрашивать о подобных вещах в их среде было не только неприятно, но и опасно. Длинный язык мог в одночасье стоить и звания, и карьеры.

– Такая работа, – лаконично ответил Стрелец.

– Тогда счастливого полета! – майор подвез его прямо к военному транспортнику. – Даст Бог, еще свидимся!

– Взаимно. Рад был познакомиться, – Стрелец пожал руку офицеру.

Поднимаясь на борт, советник поймал себя на мысли, что, вопреки официальной атеистической доктрине, советские люди то и дело упоминали в речи Бога.

* * *

«Бритта, Бритта, – размышлял Кузнецов, – сколько же крови ты мне попортила своими откровенными интервью, съемками в документальных лентах и участием в пропагандистских акциях. Мы-то полагали, что ты из идейных соображений, а оказалось, это – работа».

Такой агент за спиной Лубянки мог дорого обойтись восточногерманским товарищам. Здесь все было против правил. Игра в «кошки-мышки» без согласования со старшим братом была чревата серьезными последствиями. Тем более – такая крупная игра. «Столько грязи против нас, как этой певичке, мало кому удавалось произвести», – отметил про себя полковник.

Кузнецов основательно подготовился к встрече с артисткой: изучил досье и последние упоминания в масс-медиа. Он с досадой отметил, что контора проморгала важный факт – открытие музыкальной школы Линднер в Бонне. В этом была и его вина. Стоило пристальнее следить за источниками доходов подобных людей.

Как только лейтенант Дорохов сообщил, что певица на месте, Кузнецов отправился на Аденауэраллее. По дороге он купил скромный букет голландских тюльпанов и коробку вишни в шоколаде – из досье артистки резидент знал, что это ее любимые конфеты. Кузнецов искренне надеялся наладить контакт спокойно, без скандала и лишней нервозности.

В элегантно обставленной приемной безраздельно царила властная администраторша рубенсовских форм. Высокая, сильная, с вьющимися рыжими волосами до пояса, она производила впечатление непреодолимого препятствия на пути любого нежелательного посетителя.

– Добрый день, – улыбаясь, Кузнецов протянул ей визитку коммерсанта из Аргентины.

– Господин Альварес, чем могу быть полезна? – заинтересованно отозвалась она.

– Простите, как вас зовут?

– Элеонора. Элеонора Кордес, – ответила рыжая. – Что вас привело к нам?

– Я бы хотел договориться об уроках.

– Для вас? – удивилась администраторша.

– Нет, что вы! Для моей жены. Видите ли, мы собираемся вернуться в Германию, а супруга ищет любой повод, чтобы задержаться в Буэнос-Айресе. Выглядит, что мне удалось преодолеть все ее отговорки. Остался вот только последний предлог – уроки вокала. Я и подумал: если такая великая артистка, как фрау Бритта, согласиться позаниматься с моей дорогой Лотте, у меня появится шанс. Жить на две страны мне бы не хотелось.

Элеонора пристально осмотрела посетителя с ног до головы. Кузнецов и бровью не повел. Он не просто изображал коммерсанта из Аргентины – в этот самый момент он действительно был им.

Глава 4

ГЛАВА 4

ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ПЕРЕЛЕТ

У советника-посланника все валилось из рук. То, что Басова экстренно командировали в Москву, а он, Ледников, не знал об этом ничего, было настоящим ЧП. Его личным, персональным провалом. «Ну, нет, тут вы не угадали! – взвился Юрий Антонович. – Мы еще поборемся».

Он достал из внутреннего кармана пиджака письмо, адресованное одному из главных кремлевских оппонентов новой восточной политики. Несколько раз перечитав текст, Ледников пришел к выводу, что времени на отправку и ожидание ответа у него почти не осталось. Предстояло найти способ связаться с Михаилом Андреевичем так, чтобы Кузнецов ни о чем не узнал – во всяком случае, в ближайшие пару суток. А там, глядишь, резиденту станет уже не до Ледникова.

Юрий Антонович решил действовать на опережение. Он лихорадочно перебирал в памяти друзей и знакомых, служивших в Европе, надеясь найти того, кого можно использовать в качестве «почтового ящика». Прежде всего Юрий Антонович вспоминал должников – людей, которым помог продвинуться по служебной лестнице или поддержал в спорной ситуации. Он искал тех, кто жестко придерживался консервативных взглядов, не разделял новомодных устремлений к разрядке, или тех, на кого имел компромат. А таких за годы службы накопилось немало.

Записная книжка Ледникова напоминала шифровальный блокнот: она пестрела сокращениями, кодами и понятными одному ему пометками, в которых телефонные номера представляли собой лишь незначительную часть информации. Он не мог обратиться к коллегам ни здесь, в Бонне, ни в Вене, ни в Лондоне, хотя там было к кому. Все советские загранучреждения находились под тотальным контролем КГБ и местных спецслужб. Обойти это препятствие Ледников никак не мог.

И тем не менее он, кажется, нащупал выход. Получится громко, но эффективно.

Юрий Антонович решил сыграть на страхах поляков. В корпункте главного польского информационного агенства ПАП служил его старый знакомый Лешек Канцерович. К журналистике тот имел весьма отдаленное отношение. Впрочем, это не было секретом ни для немцев, ни для советских. Работа под дипломатическим или журналистским прикрытием в семидесятых годах была весьма распространенной практикой, и поляки не являлись исключением.

Юрий Антонович познакомился с Канцеровичем в пятьдесят шестом. Это были горячие деньки! Польские товарищи тогда решили, что изобрели свой собственный «польский путь» к коммунизму, и попытались вернуть к власти Владислава Гомулку. В Москве это восприняли как бунт. Однако, как бы «кукурузный» Никита ни сотрясал воздух, поляки взяли свое. Гомулка снова стал Первым секретарем ПОРП, а маршал Рокоссовский, до этого занимавший пост министра обороны Польской Народной Республики, отправился домой. Поднятые по тревоге советские войска вернулись в казармы.

Позже их пути пересеклись в Хельсинки, на консультациях по подготовке общеевропейского совещания, и старые связи возобновились. Канцерович, как и двадцать лет назад, оставался сторонником жесткой изоляции соцлагеря и догматической приверженности принципам марксизма-ленинизма. «Положа руку на сердце, – подумал Ледников, – больше всего этот поляк боится потерять бывшие немецкие земли, которые его страна при содействии Советского Союза получила по итогам Второй мировой войны».

Корпункт ПАП, как и большая часть других дипломатических и журналистских представительств, находился в Бад-Годесберге, на Кельнерштрассе, 64. Юрий Антонович знал, что Лешек Канцерович обычно обедает в ресторане «Тульпенфельд». Это было культовое место для бизнес-ланчей: рано или поздно здесь можно было встретить любого, даже самого недоступного персонажа. Канцерович, несмотря на нелюбовь к этой супермодной, но бездушной «стекляшке», каждый день ровно в половине первого занимал свой столик в середине зала. Главным блюдом для поляка был вовсе не шницель с картофельным салатом, а чужие разговоры. За обедом чиновники из близлежащих правительственных зданий становились куда болтливее – главное знать, в каком месте и в какое время нужно оказаться. Ледников решил использовать старого знакомого втемную. Если, конечно, получится.

Ровно без четверти час советник-посланник зашел в «Тульпенфельд». Густая немецкая речь время от времени перебивалась репликами на французском или английском. Накурено было так, что воздух, казалось, состоял не столько из кислорода, сколько из табачного дыма, но это являлось общим правилом – особенно для заведений, где собирались преимущественно мужчины. Канцерович, как и предполагалось, сидел на своем месте.

– Дорогой друг, – Ледников подошел к столику, за которым обедал поляк. – Не против, пообедать в моей компании?

– О, Юрий! Что-то долго ты собирался. Я, право слово, ожидал увидеть тебя еще на прошлой неделе, – ответил Канцерович.

– Это почему же? – удивился Ледников.

– Слышал, ты попал в немилость…

– Вот же чертов город! – не сдержался советский дипломат. – Не успеешь подумать, а весь Бонн уже в курсе.

– Что поделаешь, все мы тут собрались, чтобы поживиться чужими секретами, а в этом месте их больше, чем где-либо в Европе. Во всяком случае, сегодня. – Канцерович посмотрел собеседнику в глаза. – Говорят, твоя жена сходила не в ту библиотеку…

Юрий Антонович понял, что втемную не получится. Если дела пойдут так и дальше, то втемную скоро будут использовать его самого.

– «И на старуху бывает проруха», – Юрий Антонович ответил известной поговоркой.

– Вот уж не думал, что твоя суровая супруга так опростоволосится, – продолжал поляк.– Я, признаться, всегда был уверен, что с этой стороны подвоха не будет.

– Смеется тот, кто смеется последним, – хмуро бросил Ледников.

– Если без шуток, то я желаю тебе удачи. Все эти новомодные деятели разрядки сами не понимают, что творят, – махнул рукой Канцерович.

– Ситуация не такая однозначная. Эти, – советский дипломат едва заметным движением глаз указал на зал, – требуют от Леонида Ильича признать протекторат ФРГ над Западным Берлином. – Так что все еще может перевернуться в обратную сторону.

– Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь!

– Политбюро никогда не пойдет на это!

– Серьезно? Как мне кажется, очень трудно повернуть вспять то, что уже признано всем миром, – возразил Канцерович. – Если бы не договор семидесятого года, я бы еще увидел какие-то шансы для отката. А так… маховик запущен. Слишком большие деньги и слишком большие интересы на кону.

– Ну, это мы еще посмотрим!

– Юрий, раскрой глаза. Уже Америка встала в очередь за Германией. А ты говоришь: «Посмотрим». Все хотят дешевый советский газ. Просто немцы оказались первее. И что бы они там ни мутили, я воспринимаю это как пробный камень… Или у вас все хуже, чем я думаю? – Канцерович пристально посмотрел на советского дипломата.

«Вот ведь мерзавец, и откуда он только знает», – подумал Юрий Антонович, но вслух этого говорить не стал. Его терпение было на пределе, а гордость – основательно задета.

– И что… польским коммунистам будет все равно? – высокопарно спросил он. – Сначала они оттяпают Западный Берлин, а потом захотят вернуть Силезию, Померанию и что там еще вам досталось?

– Юрий, не смеши меня, никто ничего не оттяпает, во всяком случае, у нас. А судьба Западного Берлина – это вопрос времени. Ракетами людей не накормишь. А с остальными товарами и у нас, и у вас дела обстоят похуже, чем у них. Давай ближе к делу: какую услугу я могу тебе оказать? Или ты просто хотел прокачать нашу позицию?

– Польша сильно потерпела во время Второй мировой войны…

– Тебя интересует, чтобы мы озвучили эти опасения в прессе? Или это между нами? – уточнил поляк.

– В печати!

Поляк задумался.

– Ладно, Юрий. Не знаю, для чего тебе это нужно. Но мы все равно ничего не изменим. Я могу тебе организовать одну-две заметки в маргинальной прессе, но на широкую дискуссию не рассчитывай. Мы свои интересы отстаиваем за закрытыми дверями и при выключенных микрофонах.

* * *

Альбина Басова собирала дочку на репетицию пионерского концерта, приуроченного к приезду Леонида Ильича Брежнева. Школьников ждали в посольском актовом зале. Девочка капризничала. Больше всего ее беспокоила буря за окном.

– Мама, мамочка, ну пожалуйста, – взмолилась Таточка, – ну почему ты не хочешь, чтобы я надела новые босоножки⁈

– Доченька, посмотри в окно! – ласково сказала Альбина. – Ты видишь, какой шторм! Непонятно, как добираться до посольства даже в резиновых сапогах, а ты хочешь в босоножках…

– Но мы же на машине… – не сдавалась девочка.

– Таточка, пока мы добежим до машины, от твоих новых босоножек останутся только воспоминания, а у тебя появится бронхит.

– Ну мамочка! – в глазах девочки заблестели слезы.

– Таточка, если ты заболеешь, то вообще не увидишь Леонида Ильича.

Девочка задумалась. Представив, как ее одноклассники встречают Брежнева, а эта задавака Зинка Томикова вручает ему букет, пока она сама сидит дома с замотанным горлом, Танюша разрыдалась по-настоящему.

– Маленькая моя, – Альбина крепко обняла дочку, – ну не стоят эти босоножки твоих слезок! Давай, успокойся, и будем собираться потихоньку.

– Н-е-т… – ситуация полностью вышла из-под контроля. – Н-е-т… Не буду!

– Ну хочешь, возьмем с собой твои босоножки? – Альбина была готова на все, лишь бы только дочка успокоилась.

В теплых объятиях матери девочка потихоньку затихла. «Вот что за день такой сегодня! Все покатилось вверх тормашками, – подумала жена советника Басова. – Костику – нелетная погода, Таточке – резиновые боты, мне – детские слезы». Ей захотелось махнуть на все рукой, залезть с дочкой под одеяло и читать ей сказки до самого вечера. Но это было невозможно.

Семьи советских дипломатов были жестко вовлечены в общественно-политическую жизнь посольства. Абсолютно все – даже такие маленькие дети, как их с Басовым доченька. Торжественные линейки, политинформации, концерты, конкурсы, выпуск стенгазет, дни юных химиков, физиков и Бог знает кого еще.

Сказать, что учебный процесс налажен идеально, было нельзя. Посольство и само теснилось в старом отеле, поэтому учебные классы оказались разбросаны и порой находились даже в жилых помещениях. Однако для торжественных мероприятий детей всегда собирали в главном здании дипмиссии.

На той самой сцене, где совсем недавно разразился скандал с женой Ледникова, двадцать второго апреля – к очередному юбилею Ленина – Таточку приняли в октябрята. Под звуки «Взвейтесь кострами, синие ночи» симпатичный парнишка из 5-го «Б» по традиции приколол рубиновую звездочку на ее школьную форму. Счастливы были все: и дети, и родители. «И вот сегодня такая непруха!» – Альбина ласково провела рукой по волосам девочки.