Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

Соавторы: Александр Тордо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

ГЛАВА 14

КОМИТЕТ СОВЕТСКИХ НЕМЦЕВ

Гибель артистки не давала покоя не только Берлину. Марфа Григорьевна Ледникова, безвылазно сидя в своей квартире, просматривала свежие газеты в надежде зацепиться хоть за что-то. После репортажа об убийстве Бритты Линднер в ней затеплилась надежда, что все еще можно переиграть в свою пользу. Главное теперь – не ошибиться.

– Это ж надо, какое несчастье! Да еще и накануне такого визита! – пропела она лицемерным голосом. – А ведь как кстати… Юрочка, как ты думаешь, кто убил певичку?

– Какую певичку? – Юрию Антоновичу было не до чужих трагедий, даже фатальных.

– Юра, включи голову! – требовательно произнесла супруга. – Это же наш шанс.

– Какой шанс, что ты несешь? Все наши шансы ты уже закопала по самое не могу, – сказал Ледников, направляясь на кухню.

Больше всего на свете в этот момент он хотел никогда больше ее не видеть. Чтобы она исчезла не только из его настоящего, но и из прошлого. События последних дней так сильно подкосили Юрия Антоновича, что он будто уменьшился в размерах – сдулся, одним словом. Ледников уже давно должен был находиться на рабочем месте, но сил приводить себя в порядок, одеваться и идти туда, где на каждом углу можно столкнуться с Кузнецовым или с Басовым, у него не оставалось.

– Хватит нюни распускать! – Марфа настигла его около пустого холодильника. – Возьми себя в руки, а то ходишь тут как амеба… Смотреть противно!

В ту же секунду внутри Юрия Антоновича что-то сдвинулось с места. Он с ненавистью посмотрел на супругу и отчетливо понял: следующей жертвой наемного убийцы должна стать эта мерзкая баба. А еще лучше, если он придушит ее собственными руками. Марфа Григорьевна уловила перемену, но значения ей не придала. И напрасно. Ледников несильно, но убедительно толкнул ее в грудь.

– Сядь!

– Ты что себе позволяешь⁈ – женщина явно не ожидала такого развития событий.

– Ты хотела, – начал он абсолютно холодным, равнодушным тоном. – Ты хотела, чтобы я взял себя в руки. Тогда слушай! С этой минуты ты занимаешься исключительно домом: уборкой, покупкой продуктов и приготовлением еды. Не твоей дерьмовой манной каши, а нормальной еды! Понятно?

– Ты ничего не перепутал? – Марфа Григорьевна все еще пыталась хорохориться.

– Если ты сейчас же не закроешь свой грязный рот, – Ледников сделал шаг к ней навстречу, – я сам, я лично попрошу Кузнецова отправить тебя на Лубянку. И поверь, ты пожалеешь, что поехала туда не по частям.

Ледникова смотрела на супруга и не узнавала в этом грубом мужике своего интеллигентного Юрочку. Она вообще не понимала, как подобная метаморфоза могла с ним произойти. В голову полезли странные мысли: если бы он оставался таким… таким… резким с самого начала, возможно, всего этого позора удалось бы избежать.

Юрий Антонович развернулся, выпрямил спину и поспешил в ванную комнату. Он не стал регулировать температуру, а встал под ледяные струи. Холодная вода бодрила, оживляла каждую клеточку его тела, придавая всему организму новый мощный импульс и даруя ощущение очищения от той грязи, которую Марфа Григорьевна так неосмотрительно принесла в их дом. Он не позволит кому бы то ни было распоряжаться его карьерой и судьбой. Юрий Антонович оставался опытным бойцом и знал: пока человек дышит, ничто не потеряно. Но Марфы в его планах на будущее больше не существовало. Она превратилась в досадное, до боли бытовое недоразумение. Вроде сломанной табуретки или порванного зонта.

В прихожей разрывался телефон. Раньше Ледников рассердился бы на жену, которой лень даже ответить, но теперь он действовал иначе, рассчитывая только на себя. На ходу накинув халат, Юрий Антонович стремительно вышел из ванной и сорвал трубку.

– Ледников у аппарата!

– Юрий Антонович, – в трубке раздался приятный голос секретарши Истомина.

– Слушаю вас, Серафима Павловна.

– Простите, что звоню домой, но никак не могу найти вас в посольстве. Не приболели ли часом? – осторожно поинтересовалась она.

– Нет-нет. Все в порядке, – бодро ответил он. – Не стоит беспокоится. Вы что-то хотели?

– Да. Ищу вас, чтобы сообщить: Алексей Федорович собирает экстренное совещание.

– В чем причина такой срочности? – к Ледникову вернулась его обычная слегка высокомерная манера.

– Убийство Линднер.

– Ах да, конечно! Как же я мог упустить. Благодарю вас, Серафима Павловна.

– Да, Юрий Антонович, и чтобы для вас это не стало сюрпризом: под окнами посольства вовсю дежурят журналисты. Так что смотрите сами – если вам так удобнее, воспользуйтесь черным ходом. Игорь Прокопьевич распорядился открыть его и поставил там дежурного офицера.

– Не вижу никаких оснований бродить по задворкам, – в голосе Юрия Антоновича зазвучал металл. – Не мы ее убили, не нам и прятаться!

Марфа Григорьевна подкралась поближе. Она изо всех сил старалась уловить, о чем говорит Серафима. Юрий Антонович повесил трубку, развернулся и, отодвинув супругу в сторону как старую вещь, направился в спальню.

– Юра, что опять случилось? Чего от тебя хочет старая мымра? – Марфа поспешила за ним.

Ледников посмотрел на жену, невольно вспомнив Серафиму Павловну – ее безупречное умение одеваться и держать себя в обществе. Сравнение было явно не в пользу Марфы Григорьевны. «Как же долго я был слеп», – с досадой подумал посланник и расхохотался. От этого зловещего смеха супруге стало не по себе.

– Неужели нашли убийцу? – она предприняла очередную попытку разговорить мужа.

– Кого нашли, а кого закопали, тебе продиктует Кузнецов, – холодно оборвал ее Ледников. – Когда придет время нести очередной секрет твоим новым хозяевам.

– Ты не в праве так со мной обращаться! – Марфа Григорьевна сорвалась на фальцет.

– А то что?

– Я буду жаловаться, – по привычке пригрозила она.

– В партком? Или, может, сразу в женсовет? Там тебе будут рады! – сарказм так и пер из него. – Или еще не решила?

Марфа Григорьевна лишь нервно хлопала ресницами.

– Дорогая, после того, что ты натворила, даже если я притащу в эту спальню всех баб из «Имменбурга», никто в посольстве и пальцем не пошевелит ради тебя! – выпалил Ледников и немедленно успокоился.

* * *

В кабинете руководителя советской дипмиссии пахло табаком, кофе и свежими газетами. На повестке дня стоял один вопрос: как минимизировать последствия преступления на пороге посольства. За окном шумели репортеры. Их было не так много, как в первый день, но но и этого вполне хватало.

– Хоть бы кого прирезали на другом конце города! – ни с того ни с сего заявила Серафима Павловна. Она зашла в кабинет с новой порцией кофе.

Мужчины посмотрели на секретаршу. Кузнецов усмехнулся. Напряженная обстановка разрядилась.

– Серафима Павловна, дорогая, вот уж не думал, что вы у нас такая кровожадная, – полковник не преминул поддеть женщину.

– А что я? – без тени смущения отозвалась та. – Я лишь выразила общее мнение…

После этой реплики повеселели все, отлично понимая логику прессы. Только более свежее и громкое событие могло прогнать от ворот посольства журналистскую братию. Но, как назло, в городе царило полное затишье. Не появлялось никаких особых новостей ни в криминальной хронике, ни на биржах. Акции немецких предприятий, вопреки суровым прогнозам Шмидта, продолжали свой рост, а сообщения от мелком хулиганстве в трамвае или краже из мясной лавки никак не могли конкурировать с загадочным убийством.

– Товарищи, разрядились – и хватит, – Истомин потребовал вернуться к повестке дня. – В министерстве финансов обеспокоены. Опасаются, что на этом фоне мы потребуем от них невыполнимого. Товарищ Басов, это по вашей части.

– Вопрос на контроле, – уверенно ответил Стрелец. – В этом направлении сюрпризов не будет. С министром Шмидтом у нас полное взаимопонимание.

– Наша главная проблема – Бритта Линднер. Вернее, ее личность, – взял слово Кузнецов. – Хотя ни для кого здесь это не секрет, напомню: она была ярой противницей и обличительницей коммунистической идеологии, звездой газет, радио и телевидения. Переплюнуть такой громкий информационный повод мы в силах… Но нам это не поможет.

Присутствующие как один уставились на полковника. Надежда на их лицах быстро сменилась досадой. Коллеги хищно прикидывали, почему ничего не сделано до сих пор.

– Так почему, -прервал затянувшуюся паузу Ледников, выразив общее недоумение, – почему они все еще стоят под нашими окнами?

– Зрите в корень, Юрий Антонович, – спокойно ответил Кузнецов. – Фройляйн Линднер с самого начала работала… на Штази.

– Твою дивизию! – не сдержался посланник. – Насколько я понимаю, теперь вопрос стоит иначе: куда они к нам еще не залезли?

– Все не так плохо, Юрий Антонович, – Кузнецов посмотрел собеседнику прямо в глаза. – И кому, как не вам, знать, что мы держим ситуацию под контролем!

– Простите, погорячился, – Ледников дал заднюю.

– Как вы понимаете, слив эту информацию, мы, конечно, поставим на место зарвавшихся деятелей Вольфа, но и продемонстрируем, что пресловутое единство внутри соцлагеря – выеденного яйца не стоит.

Новость в буквальном смысле огорошила дипломатов. Представить, что внутри блока стран Варшавского договора найдутся желающие бросить вызов Лубянке, им было очень трудно, если вообще возможно. Легенда о всесилии КГБ подтверждалась ежедневной практикой. Даже досадные проколы – предательства и побеги – в конечном итоге работали на общую задачу, превращая любое упоминание о советских спецслужбах в ночной кошмар для западного обывателя. И вдруг это случилось. Ни ЦРУ, ни МИ6, ни Моссад. А Штази – министерство государственной безопасности ГДР.

– Союзнички хреновы! – Ледников снова не сдержался.

– С вами не поспоришь, Юрий Антонович, – хмуро поддержал его посол.

– Как люди опытные, – Кузнецов обвел участников совещания тяжелым взглядом, – вы понимаете: мы не можем быть уверены в том, что эти чертовы «осси» первыми не сольют информацию о Линднер. Как они уже поступили с пресловутым меморандумом Шмидта.

В кабинете Истомина поднялся шум. Дипломаты возмущались не столько фактом предательства внутри соцлагеря, сколько собственной недальновидностью. Теперь каждому казалось, что этот вывод с самого начала лежал на поверхности, и лишь шаблонное представление о том, что подобного не может быть, притупило присущую им проницательность.

– А ведь и правда, им наше сближение с Федеративной Республикой – как кость в горле, – выразил общее мнение советник по экономическим вопросам Голубев. – Нельзя допустить, чтобы подписание документов сорвалось. Наш двусторонний товарооборот стремительно растет. И погубить все на взлете будет грубейшей политической ошибкой! Надо срочно спасать ситуацию.

– Мы, собственно, для этого здесь и собрались, товарищ Голубев, – ответил ему Стрелец. – Вопрос слишком щекотливый. Любая оплошность, любая неточность в наших действиях может не просто усугубить положение, но и полностью парализовать наши планы.

– Я хотел бы добавить к сказанному Константином Ивановичем, – Кузнецов обвел дипломатов тяжелым, угрожающим взглядом. – Ни одно услышанное здесь слово не должно покинуть стен этого кабинета.

– Так что, выходит, это они ее убили? – слова Серафимы Павловны произвели эффект разорвавшейся бомбы.

– Не ожидал, не ожидал, – Кузнецов с восхищением посмотрел на Цареву.

«Эта женщина стоит целого аналитического департамента», – в который уже раз подумал полковник.

– Получается, нам теперь и от местной полиции вроде как особо нечего требовать, – рассудительно продолжала секретарша.

– Это почему же? – не понял пресс-атташе Угрюмов.

– Потому что можно выйти на самих себя, – захохотал Кузнецов. – Вернее, на наших классовых братьев. Товарища Вольфа, товарища Эрнста и товарища Хонеккера. Недооценивать квалификацию немецких спецслужб, поверьте мне, – чревато. А этим убийством занимается не только уголовная полиция. К расследованию привлечены лучшие специалисты страны.

– Подведем итоги, – предложил Истомин. – На момент позиция посольства такова: мы глубоко сожалеем о случившемся, не имеем ни малейшего понятия, почему покойная оказалась возле нашей миссии, и рассматриваем ее появление здесь как трагическое стечение обстоятельств. Мы выражаем твердую уверенность, что полиция Федеративной Республики наилучшим образом и в кратчайшие сроки справится с расследованием. Никаких других комментариев. Мы не вмешиваемся во внутренние дела ФРГ.

– Но они там, под окном, хотят знать: как убийство диссидентки повлияет на судьбу саммита? – уточнил пресс-атташе Угрюмов.

– Товарищ Угрюмов, а как на судьбу саммита может повлиять то, что не имеет к нему никакого отношения? – Истомин начал выходить из себя. – Подготовьте соответствующий пресс-релиз и передайте его товарищу Басову на согласование. На сегодня все. И домашним своим посоветуйте: лишнего не болтать, в разговоры с незнакомцами не вступать. Это всех касается!

* * *

Стрелец вертел в руках конверт, который передал ему Фридрих Нойер. В нем лежала настоящая информационная бомба – коллективное прошение советских немцев, добивающихся выезда на историческую родину. Как оно попало к журналисту, тот распространяться не стал, но предложил сделку: Москва санкционирует выезд этих семей, а взамен получает лояльность прессы. Стрелец понимал, что Нойеру действительно под силу развернуть общественное мнение на сто восемьдесят градусов. Да и сам этот сюжет был настолько горячим, что мог легко затмить любое политическое убийство.

Вскоре после начала Великой Отечественной войны жителей Автономной республики немцев Поволжья превентивно депортировали в Казахстан, Западную Сибирь и Среднюю Азию, а само национальное образование ликвидировали. Территорию, где прежде проживало около полумиллиона человек, разделили между соседними областями РСФСР. Изгнанные получили статус спецпоселенцев: их лишили права на свободное передвижение и обязали регулярно отмечаться в комендатурах. Начиная с сорок второго, года большинство трудоспособных советских немцев мобилизовали в рабочие колонны. Мужчины и женщины трудились на лесозаготовках, в шахтах, на строительстве заводов. Условия были жестокими, смертность – высокой.

В шестьдесят четвертом году Президиум Верховного Совета СССР своим указом признал обвинения против советских немцев огульными и необоснованными. Тем не менее поволжскую автономию так и не восстановили. Опасаясь полной культурной ассимиляции, депортированные семьи изначально боролись за право массового возвращения на Волгу. Однако многочисленные петиции и сборы подписей не дали результата: в высших эшелонах власти решение заблокировали. Тогда люди стали рассматривать альтернативный вариант – выезд в ГДР или ФРГ.

Отнестись к предложению Нойера легкомысленно, спустив все на тормозах, Стрелец не мог. Во-первых, он сам по своей инициативе вышел на контакт с журналистом, и, как показала практика, игра стоила свеч. Во-вторых, Нойер был в курсе, кто именно передал Агнете меморандум Шмидта, и отлично понимал, чьи уши торчат из той провокации. Пока журналист не хотел раздувать скандал, но все могло измениться. «Такой мэтр публицистики должен быть если не на нашей стороне, то по крайней мере нейтральным», – решил Стрелец. Но как подать это прошение советским властям, да еще так, чтобы от него не отмахнулись, советник пока не понимал.

На пороге показался Кузнецов. Как всегда бесшумно, он возник словно из ниоткуда.

– О чем грустишь, Константин Иванович? – полковник вопросительно посмотрел на конверт.

– Игорь Прокопьевич, что-то мне подсказывает, ты давненько не курил. Так ведь можно и здоровье подорвать, – пошутил Стрелец.

– Это ты верно подметил, – согласился разведчик. – Прогуляемся?

– Почему бы и нет. Душновато целый день сидеть в четырех стенах в такую прекрасную погоду.

День стоял теплый, поэтому людей на набережной Рейна было много. Отыскав более или менее уединенный уголок, Стрелец протянул Кузнецову конверт.

– Чем еще ты хочешь испортить мне настроение? – полковник явно не ожидал ничего хорошего.

– С какой стороны посмотреть. Тема скандальная, не спорю, но, если правильно подойти, может и выкрутимся, – советник посмотрел другу в глаза.

– Ладно давай.

Полковник мгновенно пробежал письмо глазами.

– Что за ерунда? «Немецкий национальный комитет за выезд немцев из СССР»? – Игорь Прокопьевич посмотрел на советника тяжелым взглядом. – Костя, ты совсем с ума сошел?

– Игорь, надо спасать ситуацию.

– Костя, где твоя политическая чуйка? В СССР не может быть никаких национальных комитетов! Не может! Не может в принципе! Понимаешь ты это или нет?

Трагическая история поволжских немцев никак не затронула ни Стрельца лично, ни его семью. Она осталась где-то на периферии сознания, как сухой параграф из учебника. Конечно, если бы он заранее знал, что своенравная рука судьбы забросит его на полвека назад в семьдесят третий год, он бы подготовился. Но, как любил говаривать садовник его родителей: «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи». Приходилось ориентироваться на ходу.

– Игорь, обрати внимание, они собрали тридцать шесть тысяч подписей, – Стрелец ткнул пальцем в бумагу. – Это, конечно, не миллион, но тоже немало. При том, что люди разбросаны по всей Сибири и Средней Азии.

– Костя, никто их не выпустит, даже не мечтай, – Кузнецов покачал головой. – Дашь волю им, следом придется открывать границу евреям, потом начнет колотить Прибалтику, загорится Кавказ. Ты понимаешь, о чем ты просишь? Если эта петиция попадет в Политбюро, этих несчастных подписантов отправят кого в лагерь, а кого – на принудительное психиатрическое лечение. Это не-воз-мож-но! – проартикулировал Кузнецов по слогам. – Где ты взял этот конверт?

– Нойер принес.

– Кто? – Кузнецов нахмурился.

– Нойер. А ты думал, Марфа Григорьевна прислала?

– Костя, не заводись, – полковник предостерегающе поднял руку. – Чего конкретно он хочет?

– А сам как думаешь? Дать людям возможность уехать…

– Ну он же не дурак, – перебил Кузнецов. – В плену у нас был. Должен понимать, что такие номера в Советском Союзе не проходят.

Кузнецов закурил очередную сигарету. Стрелец сосредоточенно рассматривал прохожих, среди которых было много детей и стариков. Он думал о том, что авторы этой злополучной петиции могли бы точно так же гулять здесь, на берегу Рейна, и абсолютно естественно смотреться в этой пестрой толпе.

– А где ты, кстати, с ним пересекся?

– Будешь смеяться, но я дежурил около дома Дорст.

– Зачем? – Кузнецов удивленно приподнял бровь.

– Не знаю. На всякий случай.

– И что?

– Он подъехал на такси, когда я уже собирался покинуть свой пост.

– И ты вот так, запросто, вылез из кустов ему навстречу, а он вытащил из-за пазухи конверт? – усмехнулся полковник.

– Смешно, конечно, но на деле все вышло куда более кинематографично.

– Ладно, не томи, – Кузнецова распирало от любопытства.

– Нойер зашел в подъезд, а через некоторое время вышел вместе с журналисткой. В зеркало заднего вида я заметил, как с обочины сорвался мотоцикл и двинулся прямо на них. Мне удалось его опередить.

– То есть Нойер теперь тоже в курсе? – быстро спросил полковник.

– К тому моменту, когда он сел в мое авто, он уже все знал.

– Вот хотел я, Костя, забыть про этот листок, – Игорь Прокопьевич потряс конвертом, – да теперь, видно, не получится. Вот что я думаю по этому поводу: ты должен сказать Нойеру правду. Если документ всплывет на высшем уровне, у большинства этих людей начнутся серьезные неприятности. Организаторы пойдут под суд. Немец должен это понимать. Если их устраивает подобная цена – что ж, мы поможем донести петицию до Леонида Ильича. Но это максимум! И помни: ни ты, ни я не несем ответственности за последствия.

Глава 15

ГЛАВА 15

БОЛЬШОЙ ОРДЕН ДЛЯ БОЛЬШОГО ДРУГА

Бело-синий борт «Аэрофлота» мягко коснулся взлетно-посадочной полосы аэропорта «Берлин-Шенефельд». Ил-62, на котором советский Генсек прилетел в столицу ГДР, ничем не отличался от обычного гражданского самолета. Фирменная ливрея единственной на весь Союз пассажирской авиакомпании никак не выдавала личность высокого гостя. Делалось это в целях безопасности: даже бортовой номер оставался стандартным, пятизначным. На киле привычно красовался флаг СССР.

Брежнев не любил летать. Он стремился как можно скорее покинуть салон, чтобы вдохнуть полной грудью. Вот и сейчас Леонид Ильич сквозь иллюминатор наблюдал, как аэродромные техники подкатывают трап. В какой-то момент ему показалось, что немцы работают недостаточно расторопно. Генсек почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

Этот визит он считал бессмысленной показухой, напрасной тратой времени и сил. «Это ж надо, как закрутили: я, человек за которым стоит двести пятьдесят миллионов людей, должен ехать и задаривать подарками страну, которой без СССР никогда бы не было, – с досадой подумал Леонид Ильич. – Да у нас в одной только Тюменской области их Демократическая Республика три раза поместится».

Наконец все приготовления были закончены, и Леонид Ильич показался в дверях самолета. В строгом плаще и безупречно отглаженном костюме, с самой искренней улыбкой на лице он спускался по трапу, застланному красной ковровой дорожкой.

На земле уже выстроилась принимающая сторона: Первый секретарь ЦК СЕПГ Эрих Хонеккер, председатель Совета министров Вилли Штоф и председатель Народной палаты ГДР Геральд Геттинг. Чуть позади, профессионально сканируя пространство, замер руководитель Штази Маркус Вольф.

Едва завидев Леонида Ильича, репортеры кинулись вперед, стараясь снять Генсека с лучшего ракурса. В преддверии исторических саммитов в Бонне и Вашингтоне советский лидер сделался главной фигурой мировой прессы. Всех интересовал человек, который не просто решился, но и сумел приподнять железный занавес. Тот, кто доказал всему миру: две антагонистические системы способны не только смотреть друг на друга сквозь прицелы, но и сотрудничать.

Брежнев выглядел эффектно и фотогенично: осанка уверенного лидера, густые темные волосы, умело зачесанные назад, и открытая улыбка делали его похожим на голливудского киноактера. Только порывы сильного ветра время от времени нарушали эту безупречную картинку. С погодой в этот день явно не повезло.

Леонид Ильич нравился женщинам, но в этот раз обниматься ему пришлось с Эрихом Хонеккером. Крепкое мужское рукопожатие под стрекот кинокамер перешло в «братский» поцелуй. Пионеры в синих галстуках из организации имени Эрнста Тельмана дружно бросились к Генсеку с охапками цветов. Зазвучали государственные гимны, и над аэродромом торжественно грохнул артиллерийский салют в двадцать один залп. Брежнев и Хонеккер не спеша обошли строй солдат почетного караула Национальной народной армии ГДР.

Кабриолет с Брежневым и Хонеккером плавно катил по Карл-Маркс-аллее. По распоряжению СЕПГ вдоль всего многокилометрового пути от аэродрома до района Панков, где находилась правительственная резиденция – дворец Шенхаузен, выстроили десятки тысяч берлинских рабочих и служащих. Они приветственно размахивали флажками СССР и ГДР. Над головами людей колыхалось море кумачовых транспарантов: «Сердечно приветствуем дорогого товарища Брежнева!», «Братский привет славной Коммунистической партии Советского Союза!», «Да здравствует нерушимая дружба народов ГДР и СССР!», «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу!» На фасадах зданий висели гигантские сдвоенные портреты вождей на фоне государственных флагов двух стран.

Леонид Ильич приветственно махал толпе и невольно сравнивал этот прием с недавним визитом в Варшаву. И те, и другие изо всех сил старались произвести впечатление на Генсека, чтобы выторговать дополнительные политические гарантии и экономическую помощь. «Дорого нам обходится эта дружба, – подумал он. – А по-другому никак. И этому вот Орден Ленина привез. А он за нашей спиной крутит. Посредником решил, видите ли, стать. Губа не треснет?»

Во дворце Шенхаузен Генсека хороводили от души. Торжественный прием, роскошный ужин с дичью и изысканными напитками, закрытый дворцовый кегельбан (ничего подобного в СССР тогда не было) и даже секретный игорный зал для высокопоставленных гостей. В ЦК СЕПГ прекрасно знали, что Леонид Ильич обожает охоту, спорт и азарт, а потому старались вовсю. Окончательно усвоив, что экономическим посредником между Москвой и Бонном Берлину не бывать, немецкие товарищи изменили свои аппетиты. Теперь во главе угла стояло жесткое требование: ни в коем случае не допустить протектората ФРГ над Западным Берлином.

Сидя в мягком кожаном кресле в окружении партийной элиты советского сателлита, Леонид Ильич курил и лениво потягивал коньяк. Он невнимательно слушал Хонеккера. Накануне Андропов лично доложил Генсеку, что за утечкой меморандума Шмидта в западную печать стоит именно ГДР. В первую минуту Брежнев вспылил. Хотел немедленно прекратить этот цирк и улететь в Москву вместе с орденом, предназначенным для вероломного партнера.

Но Громыко вовремя сыграл свою роль, сумев погасить этот первый импульсивный порыв.

– Леонид Ильич, я все понимаю, – мягко произнес министр иностранных дел. – Любой нормальный человек на вашем месте первым делом приказал бы разворачивать самолет на Москву. Но вы ведь не обычный человек. От вашей выдержки сейчас зависит будущее планеты.

– Слышать тебя не хочу, Андрей! Какого будущего заслуживают эти лицемерные интриганы⁈ – снова и снова распалялся Генсек. – Мы им то, мы им се. Мы им – безопасность, мы им – награды, мы им – нефть и газ практически даром… А они нам – нож в спину!

– Леонид Ильич, именно поэтому я и предлагаю найти более изощренный способ указать товарищу Хонеккеру на его истинное место…

Брежнев постепенно успокаивался. Аргументы «Мистера Нет» возымели действие. И если до этого момента Леонид Ильич еще колебался, стоит ли распространять действие намечаемого с ФРГ соглашения на Западный Берлин, то теперь все сомнения отпали.

* * *

Официальная часть церемонии проходила в Белом зале дворца Шенхаузен. Под высокими сводами, помнившими еще прусских королей гремел партийный марш. Особую весомость момента подчеркивало присутствие всей партийной и военной элиты ГДР.

На фоне огромных стягов обеих стран Леонид Ильич смотрелся монументально – перед камерами стоял уверенный в себе «старший» брат. Никаких следов недавнего гнева, только спокойный расчет и ощущение силы огромной страны за плечами. Согласно протоколу зачитали указ Президиума Верховного Совета СССР: «За выдающиеся заслуги в деле развития братской дружбы и сотрудничества…» Брежнев неспешно принял из рук адъютанта бархатную коробочку, в которой на атласной подушечке красовался высший орден Советского Союза.

Эрих Хонеккер шагнул вперед. Брежнев привычным движением прикрепил Орден Ленина к лацкану пиджака немецкого лидера. Рукопожатие, объятие, поцелуй – зал взорвался бурными аплодисментами. Хонеккер широко улыбался, искренне уверенный в том, что проделки с меморандумом Шмидта в Бонне сошли Берлину с рук.

Когда официальная часть завершилась и прессу попросили удалиться, лидеры в сопровождении ближайшего круга переместились в малую гостиную, где уже был накрыт фуршет. В бокалах искрилось шампанское.

– Еще раз поздравляю, Эрих, – мягко произнес Брежнев, усаживаясь в кресло. – Заслужил. Большой орден для большого друга.

– Благодарю вас, Леонид Ильич, – с легким немецким акцентом ответил Хонеккер. В тридцатых годах он жил в Москве и учился в Международной ленинской школе Коминтерна, поэтому русским владел свободно. – Для меня лично, для партии, для всех трудящихся ГДР – это великая честь. Мы всегда стоим плечом к плечу с КПСС.

– Вот это правильно, это по-нашему, – сказал Брежнев, недобро прищурившись. – Плечом к плечу – это надежно. Главное, Эрих, чтобы спина при этом была прикрыта, не так ли? А то времена наступили сложные. Посмотришь налево – интриги, посмотришь направо – провокации. Того и гляди, от самых близких сюрприз получишь.

Хонеккер натянуто улыбался, а стоявший чуть поодаль Вольф внутренне подобрался, не меняя, впрочем, бесстрастного выражения лица.

– Социалистическое содружество крепко как никогда, – осторожно заметил Хонеккер. – Враги из капиталистических стран ищут любой повод, чтобы внести раскол в наши ряды, но наши товарищи из органов безопасности работают бдительно.

– Бдительно, говоришь? – Брежнев рассмеялся. – Бдительность – это хорошо. Это – высшая партийная добродетель.

От этих слов у Генерального секретаря ЦК СЕПГ неприятно засосало под ложечкой.

– Знаешь, какую интересную историю мне рассказали в Академии наук? – вкрадчиво продолжил Брежнев.

Собеседник на всякий случай промолчал.

– Так вот, наши орнитологи выяснили, что молодые берлинские соколы повадились охотиться в Федеративную Республику, прямо в Бонн. Не слышал? Не докладывали? Ну да ладно… Дикие птицы, что с них взять!

Хонеккер едва заметно переглянулся с Вольфом. По спине шефа немецкой разведки пробежал холодок. Он мгновенно понял, на что намекает советский Генсек.

– Мы… мы обязательно обратим внимание на этот вопрос, Леонид Ильич, – тихо ответил Хонеккер.

– Вот-вот, Эрих, непременно займись орнитологией. Интересная, знаешь ли, наука, – кровожадно усмехнулся Брежнев.

* * *

Нойер ждал Стрельца в небольшом кафе на окраине Бад-Годесберга. Советник не любил опаздывать с тех самых пор, когда его любимый учитель математики Григорий Борисович Гольдштейн навсегда отбил у него эту охоту. Григорий Борисович объяснил преимущества пунктуальности без крика и назидательных монологов. Он сделал это тонко – так же, как обычно раскрывал перед учениками суть самых сложных формул. «Стрелец, ты разве не слышал? Точность – вежливость королей». С того самого дня часть мозга, которая отвечала в его голове за способность к необязательности, будто выключилась. Но сегодня всё шло против правил. Ноги не слушались, и советский дипломат искал любую причину отложить, а еще лучше – вовсе избежать этой встречи.

Выбор, перед которым Стрельцу предстояло поставить Нойера, и те десятки тысяч людей, от чьего имени выступал журналист, был по-настоящему жестоким. Стрелец всей душой не хотел иметь к этому отношения. Что бы ни говорил Кузнецов об освобождении от персональной ответственности за судьбу этих несчастных немцев, от себя не убежишь. Замолчать петицию значило лишить подписантов последнего шанса быть услышанными. Передать ее на самый верх – гарантированно обречь людей на репрессии. И даже понимая, что окончательное решение примет не он и даже не Нойер, советник чувствовал себя соучастником чудовищной драмы.

– Я думал, ты уже не придешь, – глядя в глаза дипломату, произнес Нойер. – Не решишься…

– Если быть честным, я бы дорого заплатил, чтобы этого разговора не было, – признался Стрелец. – Но не потому, что испугался за себя. Мне страшно за этих людей, – он постучал ладонью по конверту с петицией.