Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

Соавторы: Александр Тордо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

ГЛАВА 20

В ПОИСКАХ СМЫСЛОВ

В малом лекционном зале Дортмундского университета, где проходила творческая встреча с советской делегацией Союза писателей, яблоку негде было упасть. Немецкие студенты-слависты, левые интеллектуалы и журналисты сидели даже на ступеньках проходов. Над сценой висела афиша со строгой рекламой Дней культуры СССР.

Альбина и Стрелец с трудом нашли место в десятом ряду. Из-за гула сотен голосов, специфического запаха трубочного табака и сигаретного дыма в помещении было душно. Советник осмотрелся: на фоне вельветово-твидовой преимущественно бородатой, если речь шла о мужчинах, немецкой публики оперативники Кузнецова смотрелись чужеродно и слишком узнаваемо. Облаченные в одинаковые серые костюмы не самого модного кроя, они выделялись за версту, даже несмотря на робкие попытки изобразить студентов и конспектировать каждое слово спикеров. «Надо будет подсказать Игорю, – решил Стрелец. – Пусть поработают над внешним видом своих людей».

На сцене, за длинным утилитарным столом, сидели советские авторы. В центре выделялся грузный Веремеев – прозаик старшего поколения в строгой номенклатурной «тройке», который уже полчаса вещал о «великой миссии социалистического реализма». Но публика ждала не его. Все взгляды были прикованы к молодому, резкому поэту в неформальном вельветовом пиджаке и с небрежно повязанным шелковым шарфом. Весь его облик говорил о том, что для местной свободолюбивой аудитории он «свой». Литератор сидел, подперев подбородок кулаком, и тоскливо крутил в пальцах пустой стакан из-под воды.

Доцент кафедры славистики Йохан Штоль взял микрофон.

– Господа, мы бесконечно уважаем достижения советской литературы, – его голос прозвучал несколько отстраненно. – Но у нас в ФРГ складывается впечатление, что ваш Союз писателей – это не творческое объединение, а своего рода… министерство… по надзору за мыслями. Скажите, возможна ли в СССР искренняя, честная литература без оглядки на цензуру? И как вы относитесь к тому, что ваши лучшие авторы вынуждены публиковаться на Западе в формате «тамиздата»?

В зале зашевелились. Накатившая было скука, сменилась оживлением. Номенклатурный романист мгновенно подобрался, лицо его покраснело, рука потянулась к микрофону. «Сейчас мы услышим лекцию о буржуазной провокации», – подумал Стрелец. Но, нет. Молодой поэт Петровский технично перехватил инициативу. Ребята Кузнецова встрепенулись.

– Вы задали очень важный вопрос, коллега, – заговорил лирик. Его голос с легкой хрипотцой мгновенно заворожил аудиторию. – Но вы совершаете классическую ошибку западного исследователя. Вы ищете баррикады там, где идет глубокая внутренняя работа. Цензура – это не изобретение советской власти. Это вечный, трагический барьер, с которым сталкивался и Пушкин, и Гоголь, и Толстой. Настоящая русская литература всегда рождалась в сопротивлении материала.

Стрельцу стало грустно. «Знали бы вы, дорогие интеллектуалы, – подумал он, – какая цензура ждет вас и ваших детей в следующем тысячелетии. Вся эта привлекательная на первый взгляд политкорректность, которая в своих радикальных проявлениях выродится в культуру отмены. На этом фоне советская цензура будет выглядеть детсадовским упражнением». От этой мысли он невольно рассмеялся.

– Костик, что с тобой? Ты не забыл, где находишься? – зашипела Альбина.

– Да так, анекдот вспомнил! – отшутился советник, мгновенно принимая серьезный вид.

– Нашел место! – фыркнула она и снова повернулась к сцене.

Тем временем Петровский продолжал:

– Когда архитектор строит, к примеру, арку, он использует тяжелые камни, – Петровский сделал короткую паузу, обведя взглядом притихшую аудиторию. – Чем сильнее эти камни давят друг на друга, тем крепче стоит свод. Наши партийные критики – это и есть то самое давление камней. Да, это больно. Да, это ломает судьбы.

В зале раздался резкий, возмущенный свист. Стрельцу показалось, что еще немного, и в оратора полетят если не гнилые помидоры, то тяжелые студенческие блокноты.

– Милая, похоже, надо спасать парня, – тихо сказал он жене.

– Что значит – больно⁈ – выкрикнули с места на ломаном русском.

– Вы полагаете, жизнь человека ничего не стоит? – тут же подхватили с другого яруса.

– Вы хотите сказать, что личные переживания автора – пыль под ногами⁈

Стрелец физически ощущал, как волна разочарования пронеслась по залу. Но молодой человек, казалось, не заметил перемены в настроении университетских и упрямо продолжал:

– Именно под этим страшным прессом слово обретает такую упругость и такую звенящую честность, которую вы здесь, на вашем сытом и абсолютно свободном Западе, никогда не поймете, – Петровский повысил голос. – У вас можно писать все что угодно. Но цена вашему слову – грош, потому что оно ничем не оплачено. А у нас за метафору порой платят жизнью. И потому каждая строчка весит тонну.

На галерке раздались первые робкие аплодисменты, но уже через секунду в едином порыве встал весь зал. Номенклатурный Веремеев сидел с глуповатым видом, окончательно запутавшись: то ли парень только что похвалил советскую систему, то ли наоборот, разгромил ее в пух и прах.

Альбина тихонько толкнула мужа локтем в бок и прошептала:

– Вот ведь что такое настоящий мастер слова! Он же прямо сейчас назвал цензуру страшным прессом, который ломает человеческие судьбы. И ни один цензор не подкопается!

Немецкие зрители зашлись от восторга.

* * *

В художественной галерее было не протолкнуться. Накануне визита Брежнева посольство совершило еще один рискованный тактический маневр. Под эгидой Дней СССР, наряду с понятным партийному руководству искусством передвижников, немцам предложили экспозицию современных советских живописцев.

Отбор работ стал для консервативного Минкульта сущим кошмаром. Чиновники резонно опасались: полупризнанные мастера в любой момент могли оказаться под запретом, а отвечать за политическую близорукость пришлось бы им. «За такое раньше легко отправляли на стройки народного хозяйства, а тут такое… за границу, да еще под государственный визит!» – шептались за спиной у Истомина недоброжелатели. Но дипломаты твердо стояли на своем: «Без этой уступки вкусам западной интеллигенции нам их не взять». Так в Дортмунд попали полотна «сурового стиля».

Эта суета вокруг спорной выставки напомнила Стрельцу о первом и последнем советском президенте Михаиле Горбачеве. О его утопическом «социализме с человеческим лицом», о так и не случившемся «обновленном и открытом Союзе».

Альбина медленно двигалась вдоль длинного белого стенда, завороженно глядя на холсты. Фамилии авторов на немецком и русском языках будоражили воображение столичной интеллигентки. То, что в Москве чаще выставлялось на закрытых квартирниках под угрозой визита участкового, здесь, в Дортмунде, висело под софитами и охранялось немецкой полицией.

Костик, посмотри на эту экспрессию! – шепнула она мужу, увлекая его к полотну. – Объединенные общей композицией, эти отрешенные силуэты погружены каждый в свой внутренний мир. Настоящий набор непересекающихся вселенных! Дома за такие картины из Союза художников исключают, а немцы восхищаются. Фурцева, когда обход делала, у этого стенда даже головы не повернула, демонстративно прошла мимо.

– А тебе, разве нравится? – спросил Стрелец.

– Нравится.

– Тогда получай удовольствие и не думай о том, кто и что здесь демонстрировал.

– Это да! – улыбнулась Альбина.

Чуть поодаль у фуршетного столика с бесплатным рейнским вином двое мужчин в строгих костюмах – явно сопровождающие из конторы Кузнецова – не могли скрыть удивления, наблюдая за немецкими коллекционерами, которые вовсю приценивались к советскому неофициальному искусству.

– Фурцева – не дура, – негромко произнес Стрелец, не отрывая взгляда от картины. – У нее хватило смелости понять: разрядка требует жертв, даже если эти жертвы – временная слепота наших идеологов.

К ним подошел высокий, худощавый немец богемного вида.

– Позвольте представиться: доктор Вебер, куратор галереи.

– Басов, политический советник. Моя супруга Альбина.

– Господин советник, фрау Басов, рад приветствовать вас у этого стенда, – с доброжелательной улыбкой произнес он. – Знаете, эта часть вашей экспозиции производит на рурскую публику ошеломляющее впечатление. Для нас это абсолютное откровение. Мы привыкли думать, что в Советском Союзе искусство заперто в жесткие рамки социалистического реализма: такой, знаете ли, неунывающий оптимизм на грани… А здесь мы видим глубокий экзистенциальный поиск. Скажите, теперь у вас разрешили свободное творчество? Или это всего лишь витрина для Запада?

– Дорогой доктор Вебер, – Стрелец повернулся к немцу и открыто улыбнулся. – Искусство в нашей стране, как и наше общество, многогранно. Творческий поиск – это естественный процесс. То, что вы видите здесь, свидетельствует лишь о том, что советская культура способна говорить на самых разных художественных языках. Главное, чтобы этот обмен служил взаимопониманию между нашими народами.

– Прекрасно сказано, господин советник, – улыбнулся Вебер, искренне восхищенный гибкостью ответа. – Разрешите предложить вам и вашей супруге бокал вина?

– С удовольствием, – кивнула Альбина, незаметно переводя дух.

По дороге к буфету Альбина тихонько шепнула:

– Милый, ну ты и дипломат… «Разные художественные языки»! Это ж надо! Тебе бы лекции в Высшей дипломатической школе читать!

– Работа такая, – негромко засмеялся он.

* * *

Как ни старался, Юрий Антонович Ледников никак не мог переключиться на что-нибудь другое, кроме предложения Марфы привлечь Штази и похитить ответный подарок советской стороны. Если сначала ее идея казалась ему совершенным безумием и ничем не оправданным риском, после чего уже не только его жене, но и самому Ледникову дороги назад не будет, то чем дальше, тем больше ему удавалось убедить себя в том, что эта авантюра имеет смысл.

Стоя под жесткими струями контрастного душа, он смывал с себя остатки коньячного угара и лихорадочно моделировал ситуацию. По всему выходило, что у них действительно появился шанс. Пройти, правда, придется по самому краешку, но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Тем более что сейчас речь шла вовсе не о получении какой-то материальной выгоды – на кону стояло спасение смысла его собственной жизни.

Он насухо вытерся мягким махровым полотенцем, надел свой любимый банный халат в зелено-синюю полоску и направился прямиком в спальню. Марфа сидела перед трюмо и укладывала прическу. Впервые после той убийственной сцены с изобличившим ее Кузнецовым женщине наконец удалось справиться с непослушными волосами. Она смотрела в зеркало, едва узнавая собственное отражение. «Вот что значит вовремя принятое правильное решение!» – мысленно похвалила она себя.

– Марфуша, что это? Я тебя не узнаю! – появившийся на пороге Ледников излучал исключительное радушие и теплоту, будто этого чертового мешка с игрушками между ними никогда и не было.

– Неплохо, правда? – она самодовольно кивнула на свое отражение в зеркале.

– Замечательно! А как ты… тебе… – у Юрия Антоновича перед глазами всплыли ее вечные бигуди. – У тебя, оказывается, такие красивые волосы.

– Юрочка, у меня не только волосы… Твоя жена еще и не дура!

– Это время покажет, – неопределенно ответил он. – Не могла бы ты мне помочь?

– Помочь? – она удивленно повернулась к нему.

– Да, помочь.

– Налить тебе виски, поскольку коньяк ты уже прикончил⁈ – Марфа Григорьевна язвительно усмехнулась. – Даже не надейся. Твоя голова нам сейчас нужна трезвой.

– Нет, спасибо, с выпивкой я завязал, – Ледников подошел ближе, делая вид, что ищет что-то на полочке трюмо. – Помоги мне найти шампунь.

– А ты что, забыл, где он стоит? – она с недоумением посмотрела на мужа.

– Да вот, как-то… – Юрий Антонович выразительно приложил указательный палец к губам, призывая ее к молчанию, и глазами указал на угол комнаты, где могла быть скрыта прослушка.

– Ах да, я же вчера наводила порядок в ванной и все переставила, – Марфа Григорьевна мгновенно подобралась, осознав, чего именно он хочет.

Первым делом в ванной комнате, куда они зашли вдвоем, Юрий Антонович на всю катушку включил воду. Пространство начало наполняться паром.

– Марфа, повтори, пожалуйста, но только тихо, что ты там придумала? – Ледников подошел к ней вплотную.

– Я придумала заставить этих чертовых «осси» поработать на нас, – едва слышно прошептала она ему в самое ухо.

– Связаться со Штази за спиной КГБ? Это же расстрельная статья! Прямая государственная измена, – Ледников захрипел от волнения. – Ты вообще понимаешь, если нас возьмут… это – конец?

– А кто нас возьмет, Юрочка? – Марфа Григорьевна брезгливо усмехнулась. – Нас там и близко не будет. Ты же не собираешься в кожаных перчатках и черном чулке на голове собственноручно грабить обоз Генсека? Или я чего-то не знаю? – она посмотрела на мужа бесстыжими глазами.

– Восточным нужен результат, гарантии незыблемой власти и собственного существования, – Марфа хищно прищурилась. – Тем более после той пощечины, которую твой Кузнецов отвесил берлинским товарищам два дня назад?

– А ты-то откуда знаешь? – Ледников уставился на нее в полном изумлении.

– Ты думал, что в посольстве такая запара, а он летал в Берлин полюбоваться майскими липами?

Ледников нахмурился, вспоминая обрывки дошедших до него слухов. Полковник действительно летал в Берлин, но даже он сам – второй человек в дипмиссии – ничего не знал о целях той командировки. А что могло быть известно его жене, которая находилась под постоянным контролем контрразведки и с которой никто в посольстве после того злосчастного женсовета не хотел иметь дела? Вот в чем вопрос.

– Зинку Тортикову помнишь?

– Не особо, если честно.

– Машинисткой работала у нас в Берлине на Унтер-ден-Линден.

– Марфа, ты забыла, это – не мой уровень, – ответил он высокомерно.

– Вот и зря, внимательнее надо быть к простым людям, глядишь, и они ответят тебе тем же.

– И чем же она тебе могла ответить? – Ледников скептически приподнял бровь.

– Ха! Теперь она фрау Вульке!

– Серьезно? Фрау Вульке – жена того самого рыжего Вульке? – скаламбурил он, округлив глаза. – И давно?

– Ну, точно не знаю… Может, год, может, чуть больше…

– Так это… она… А как? Ты же сидишь дома целыми днями, телефон прослушивается, – заметил он.

– За продуктами и по мелочам твой Кузнецов все-таки разрешил мне выходить, – усмехнулась Марфа. – Как ты понимаешь, у моих кураторов из Берлина не должно возникнуть подозрения, что я нахожусь под контролем КГБ.

– И где ты ее отыскала?

– Не спрашивай! В гастрономе столкнулись нос к носу.

– И она тебе выдала все тайны нашего резидента? – рассмеялся Ледников.

– Все не все, неважно. Делая выбор между набором пирожных и мороженым, она мне проболталась, что наш прижал их Мишу к стенке, и категорически запретил все операции на территории ФРГ.

– Марфа, а Зинка твоя в этот момент стояла рядом с Кузнецовым и патроны ему подносила? Не смеши меня, – возмутился Ледников.

– Зря смеешься! Муженек ее совсем не так прост, как кажется!

Юрий Антонович почувствовал, как внутри него начинает просыпаться азарт игрока.

– Допустим, – Ледников задумчиво потер подбородок. – Допустим, Вольф захочет отомстить. Ну это только, если он воспринял произошедшее, как личное оскорбление.

– Не сомневайся. Генералу, да еще такому, выслушивать ультиматумы от какого-то полковника, даже если за ним стоит контора вроде нашей – это унижение. Персональное унижение! – Марфа порозовела от предвкушения. – Ты только представь: ничего особенного, никаких иностранных разведок, никаких сложных комбинаций, чистая уголовщина – местная гопота случайно подрезала советский подарок канцлеру! Посольство выставят полными кретинами, которые не способны уберечь груз государственного значения. Визит Брежнева начнется с грандиозного конфуза. Истомина снимут, Кузнецова отправят охранять кукурузу в Магадане, а Басов будет до конца дней мечтать о должности третьего секретаря в Зимбабве!

– Боюсь я таких простых схем, – поразмыслив заметил Юрий Антонович. – Поначалу кажется, что все просто, а как дойдет до дела, оказывается, что кругом одни кривые углы.

– Да ладно, Юра! Выбирать-то особо не из чего! – Марфа досадливо отмахнулась. – Нам и делать -то ничего не надо, только подсказать: что, где, когда. Да и я смогу удовлетворить свою жажду мести…

– Кто тебя достал больше: Кузнецов или Басов?

– Не угадал!

– А кто? – искренне удивился Ледников.

– Зотов! – Марфа Григорьевна коварно расхохоталась. – Этот сученок отвечает за все советские грузы к саммиту. И за подарок– тоже!

Ледников замер. Опасность этой комбинации кружила голову покруче самого крепкого алкоголя. На кону стояло все: карьера, свобода, сама жизнь. Но мысль о том, что при самом худшем раскладе, он полетит в тартарары не один, а в компании своих заклятых врагов, грела душу.

– Так ты согласен? – Марфа безошибочно уловила перемену в настроении мужа.

* * *

Из Дортмунда советник с женой вернулись уставшими, но счастливыми. Альбина до сих пор находилась под впечатлением от балета и от знакомства с Банионисом. Стрельца же больше всего занимала выставка советских художников. Даже сквозь призму социалистического реализма, возможно, благодаря работам мастеров «сурового стиля», был очевиден ветер перемен. Его не покидало ощущение, что из вполне продвинутого ценителя современного искусства, прибывшего из XXI столетия, он превратился в живого свидетеля зарождения эстетики смыслов.

Страхи и страсти шестидесятых и семидесятых годов, о которых он столько читал у Аксенова, Довлатова, Максимова, Войновича и других авторов, на глазах обретали черты совершенно конкретных людей – литераторов, артистов и художников. Все они, несмотря на жесткую цензуру, все-таки были отобраны и попали на это знаковое для всех сторон мероприятие. «Это же какие глубинные процессы происходили в недрах советского общества, если даже безжалостный идеологический контроль был вынужден признать их существование?» – подумал Стрелец. Для понимания времени, в которое его забросило, Дни советской культуры дали ему больше, чем все, что он видел до сих пор.

«Что же это со мной? – на ум пришла любимая цитата сестры из Аксенова. Ариадна так часто приводила ее, что он запомнил на память. – Я никого не люблю, аппетит хороший, интересуюсь пирожными, шоколадками, часами могу говорить о карбюраторах, карданах, вкладышах, поршнях, на письма не отвечаю, читаю вздор, слушаю радиостанцию „Маяк“, а ведь это уже предел человеческого падения!»

Его нынешние современники как в СССР, так и на Западе искали ускользающие ценности, не желая быть навсегда погребенными под тоннами самых первоклассных потребительских отходов. Это понимание подарило ему ощущение сопричастности к чему-то очень важному и значительному.

От размышлений о высоком его отвлекла неясная тревога. Стрелец не сразу понял, чем она вызвана, но осознав опасность, решил предупредить Кузнецова. Советник шел по длинному посольскому коридору. В голове крутилась навязчивая мысль: «Игорь запер его дома под видом временного недомогания и уверен, что полностью контролирует квартиру и все каналы связи. Но Юрий Антонович – змей старой закалки. Он не сдастся без боя». Советник пытался предположить, какой именно ответный шаг предпримет его посольский антагонист. По всему выходило, что это должно быть что-то очень простое, даже, возможно, банальное, но при этом крайне эффективное.

Кузнецов сидел на телефонах, выслушивая отчеты о последних перед прибытием высокой делегации приготовлениях, не запланированных задержках и успехах.

– Костя, что-то срочное? – не тратя времени на приветствия, спросил полковник.

– Думаю, да.

– Подождешь пять минут?

– Подожду.

Пока Кузнецов разбирался с текучкой, Стрелец перебирал в памяти, чему его учили в МГИМО в прошлой жизни. На ум внезапно пришел закрытый спецкурс по истории советско-германских отношений, какая-то почти анекдотическая история о «внезапном исчезновении объекта государственного значения накануне подписания газовых соглашений». Он сам не сильно интересовался тем периодом, но из рассказов однокурсников кое-что знал. «Что же это было?» – изо всех сил старался вспомнить советник. «Да, вот оно! Это было связано с какой-то коллекцией. Что-то с монетами…»

– Прости, – Кузнецов наконец смог оторваться от рутины.

– Игорь, мне кажется… нет, я уверен, – твердо сказал советник, – мы недооцениваем наших обиженных номенклатурщиков.

– Ты про Ледниковых?

– Про них.

– Костя, там мышь не проскочит, комар не пролетит, – уверенно ответил полковник.

– И тем не менее…

– Что конкретно тебя смущает? – взгляд полковника стал серьезным. Он знал советник не станет беспокоить его по мелочам.

– Ты помнишь последнее совещание, на котором присутствовал Юрий Антонович?

– Легче спросить, чего я не помню, – рассмеялся Кузнецов. – Конечно, помню. Вы с Серафимой тогда еще знатно отличились с этими новгородскими слитками.

– Шестое чувство подсказывает мне, что мы допустили глупую ошибку, нельзя было приглашать его на то мероприятие?

– Аргументируй!

– Первое: тип личности, Ледников – опытный игрок, не из тех, кто легко сдается, сейчас он дезориентирован, загнан в угол и будет бороться до конца. Второе: жена – мстительная беспринципная баба. Третье: оперировать привычными подковерными способами через Старую площадь он не станет, в слишком слабой позиции он сам сейчас находится.

– Остается… – Кузнецов посмотрел на друга с нескрываемым интересом.

– Остается действовать по обстановке!

– Подарок канцлеру… Но как? Он безвылазно сидит дома.

– Но ведь Марфа Григорьевна демонстрирует нормальную жизнь. Ходит в гастроном, в аптеку… Вот по этому поводу я к тебе и пришел. Да и он… Ставлю десять марок, будет рваться на работу.

– Что конкретно предлагаешь?

– Давай прогуляемся!

* * *

Дорогие читатели! Огромное спасибо, что прошли этот путь вместе с нами и дочитали «Дипломата 2». История Стрельца в теле Константина Басова на этом не заканчивается – впереди новые интриги, опасные игры и крутые повороты. Продолжение приключений ждет вас в третьей книге цикла по ссылке: /work/616255

Приятного чтения! Хорошего настроения и удачи!