Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

Соавторы: Александр Тордо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Почему? – спросил журналист.

– Я прозондировал этот вопрос по своим каналам, – тихо, но отчетливо произнес Стрелец. – Тебе просили передать: мы можем вручить эту петицию Леониду Ильичу, и это будет иметь эффект, но не тот, на который ты рассчитываешь, и не для всех. Даже если предположить положительный исход – а момент сейчас действительно удачный, – организаторы этого комитета и их семьи, безусловно, пострадают. Ты сам прекрасно знаешь, как работает система.

– Интересный ты человек, Костя, – медленно произнес Нойер. – Они и так страдают. То, что во время войны у них забрали землю, – это по крайней мере понятно. Германия напала на Советский Союз, а не наоборот. Но то, что их лишили права вернуться, восстановить свою привычную жизнь, – вот это действительно трагедия.

– Ты полагаешь, они исчерпали все аргументы внутри страны?

– Пойми, это простые люди, которые веками добывали свой хлеб в поте лица, – Нойер посмотрел на свой бокал с пивом. – Трудолюбие и верность традиции – вот что стоит за их намерением. При всем желании остаться русскими немцами, они прекрасно понимают: еще несколько поколений в подобном режиме, и от их культуры не останется ничего, кроме воспоминаний.

– В таком случае нужно действовать иначе, – Стрелец откинулся на спинку стула.

– Объясни, – попросил Нойер.

– Инициатива не должна исходить от Леонида Ильича.

– А от кого она у вас еще может исходить? – искренне не понял немец.

– Фридрих, ты недооцениваешь сложность советской системы.

– Вполне возможно. Давно я у вас не был, – усмехнулся он.

– Если Генсек поставит этот вопрос на Политбюро, ему предъявят серьезные контраргументы, – Стрелец сделал глоток пива.

– Например?

– Например, еврейская эмиграция. Или Прибалтика. На Западе она ведь до сих пор находится в статусе оккупированной территории. В Кремле всерьез опасаются: если один раз приоткрыть эту дверь, обратно ее уже не захлопнешь. Страну начнет лихорадить. Тактически Леонид Ильич должен действовать в положении арбитра. Тогда можно будет на что-то рассчитывать.

– Мне кажется, у тебя в голове уже сложилась техническая картина…

– Имеет смысл передать петицию в Москву, доставить ее в Президиум Верховного Совета, – поделился планом Стрелец.

– И там найдут способ, как ее похоронить, – скептически перебил Нойер.

– Не торопись. Коллеги доложат этот вопрос Леониду Ильичу в обход общей канцелярии. Когда он примет решение, я дам тебе знать. Ты напишешь статью, только очень аккуратно, без обвинений.

– Ты представляешь, какой шум поднимется в прессе, будут и обвинения, и инсинуации. От меня это не зависит, – уточнил журналист.

– Но ты достаточно влиятелен, чтобы задать общий фон, – парировал Стрелец.

– В таких границах – приемлемо.

– Канцлер Брандт на саммите лично попросит Леонида Ильича пойти навстречу в гуманитарном вопросе…

– Костя, теперь я начинаю бояться за тебя, – признался Нойер.

– За меня не стоит бояться, я действую не от собственного имени, – Стрелец посмотрел на собеседника. – А вот людей, подписавшихся под этой петицией, все-таки предупреди. Цена будет высокой. Назад в этом деле при всем желании ничего не открутишь.

– А что взамен? – откровенно поинтересовался Нойер.

– Взамен… Взамен – гробовое молчание по поводу Гийома и Линднер, – твердо произнес Стрелец. – Во-первых, то, что Гийом работает на Штази, для нас очень неприятный и чувствительный сюрприз. Во-вторых, если это вскроется, Брандт не удержится у власти. В-третьих, если Брандт не удержится, разрядке конец, дешевому газу – тоже. В-четвертых, – для убедительности добавил советник, – начнется война.

– Предположим, – кивнул Нойер. – Но есть еще Агнета. Что будет с ней?

– По Агнете предложение следующее: мы берем на себя урегулирование вопроса с ее «заказчиками» из Берлина, – тихо ответил Стрелец. – Она сможет вернуться к нормальной жизни, если, конечно, забудет про Гийома и все, что с ним связано.

– Договорились!

* * *

В кабинете руководителя Главного управления разведки МГБ ГДР в Лихтенберге царила ледяная, гнетущая тишина. Жалюзи на огромных окнах были плотно задернуты, не пропуская в помещение ни лучика майского солнца. За массивным письменным столом сидел Маркус Вольф – самая желанная загадка западных спецслужб. У врагов до сих пор не было ни одной актуальной фотографии легендарного генерала. За это сначала в узких кругах, а позже и в прессе его называли «Человеком без лица». Несмотря на колоссальную нагрузку последних дней и провал в Бонне, он выглядел безупречно.

В дверь негромко постучали. На пороге показался полковник Юрген Эрнст.

– Вызывали, товарищ генерал-лейтенант? – проштрафившийся комбинатор вытянулся по струнке.

Вольф не ответил. Он медленно снял очки в тонкой оправе, аккуратно положил их на стол и только после этого посмотрел на подчиненного, из-за недостаточного профессионализма которого поломалась вся игра. В его взгляде не было ярости – только холодное презрение.

«Лучше бы он орал», – подумал Эрнст, который сам слыл большим любителем выпустить пар подобным образом.

– Юрген, скажи мне, как ты допустил, что твой лучший за всю историю нашей службы агент слетел с катушек? У нас ведь в Бонне людей больше, чем во всей остальной Европе вместе взятой, а твой человек остался без присмотра. Не сегодня завтра его раскроют.

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Рядом с ним жена – тоже наш специалист.

– И что «жена»? – ледяным тоном перебил Вольф. – В следующий раз у нее мужа уведут, и она тоже ничего не заметит? Хватку теряешь, Юрген!

– Это случайность! – полковник Эрнст попытался оправдаться.

– Случайность⁈ Не смеши меня. Кто тебе вообще позволил стрельбу около советского посольства?

– Дайте мне сутки, мы все зачистим до состояния абсолютной стерильности! – горячо пообещал Эрнст.

– Не смеши меня, – оборвал его Вольф. – Два часа назад Брежнев лично, со всей присущей ему русской иронией, поздравил товарища Хонеккера с тем, что берлинские соколы охотятся на территории Федеративной Республики. У меня сложилось впечатление, – Вольф до хруста сжал кулаки, – что на Лубянке про твои «блестящие» операции знают гораздо больше, нежели в этом кабинете. Еще через пару часов здесь будет Кузнецов. Не забыл, кто это? Или ты думаешь, он припрется сюда только потому, что соскучился по штрейзелькухену?

– Русским невыгодно предавать огласке дело Гийома, – Эрнст попытался перехватить инициативу. – С какой стороны ни посмотри. Русские будут молчать, товарищ генерал-лейтенант.

– Так им и говорить ничего не надо! – Вольф резко встал из-за стола и наклонился к подчиненному. – Они будут выкручивать нам руки! Веревки из нас вить будут! Всю оперативную активность в Бонне прекратить. Свернуть в кратчайшие сроки.

– С журналисткой надо что-то решать, она угрожала нашему агенту, – осторожно прощупал почву Эрнст.

– Судьбу твоей журналистки я буду решать лично с Кузнецовым, – прорычал Вольф. – Твоя задача сейчас – проследить, чтобы русского встретили и без малейшего промедления сопроводили ко мне в кабинет. С этим-то ты справишься?

* * *

Маленький ночник в детской наполнял комнату теплым желтоватым светом. Дочка никак не отпускала отца, да Стрелец и сам не хотел уходить. Все эти шпионские страсти, нападения, убийства и секретные комбинации окончательно вывели его из эмоционального равновесия. Ему хотелось просто быть рядом с девочкой и думать лишь о том, чтобы она безмятежно уснула.

– Папуля, расскажи мне еще одну сказку! – ласково попросила она. – Хоть самую маленькую.

– А спать кто будет? – спросил он, бережно поправляя одеяло. – Слышишь, за окном ни звука. Даже Бонн уже спит. А это все-таки большой город.

– Ну папуля…

– Ладно, уговорила! Про кого ты хочешь: про Гензеля и Гретель или про Бременских музыкантов?

– Про Бременских мы уже знаем, правда, Потапыч? – сказала девочка, поудобнее пристраивая своего любимого плюшевого мишку.

– Расскажи лучше про лесных человечков, которые сапожнику помогали.

– Ну, слушай. Жил-был сапожник. Денег у него совсем не было. И так он наконец обеднел, что остался у него всего только один кусок кожи. Выкроил он из него заготовки на последнюю пару сапог и подумал: «А не пора ли мне спать? Утром на свежую голову поднимусь пораньше и все сошью».

Советник рассказывал неторопливо, тщательно подбирая и проговаривая слова. Он чувствовал, как постепенно отступает свинцовая тяжесть прошедшего дня. Еще пару часов назад в прокуренном кафе он торговался с Нойером, спасал Агнету и аппелировал к высоким целям и сложным задачам… А здесь, в детской, вся эта геополитическая суета и трескотня казалась ненастоящей, уходила на задний план.

– Так наш мастер и поступил. А утром, проснувшись и приведя себя в порядок, обнаружил, что сапоги уже готовы. Очень удивился бедняга. Он тщательно рассматривал обувь, любуясь отличной работой – стежок к стежку, просто загляденье! Тут же нашелся покупатель, которому так понравился товар, что тот не поскупился и дал хорошие деньги. Мастер пошел на рынок и купил кожи уже на две пары. Вечером раскроил ее и лег спать, а утром история повторилась. Две новенькие пары были идеально сшиты неизвестными помощниками и проданы с большой выгодой. С тех пор все шло как по маслу каждый день, а количество сшитой обуви удваивалось. Но в один прекрасный вечер жена сапожника не выдержала и предложила мужу подкараулить невидимых благодетелей…

– Оказалось, это маленькие лесные человечки, – помогла ему Танечка.

– Умничка моя! – улыбнулся Стрелец. – Жена сапожника решила отблагодарить их и пошила им костюмчики, а муж – малюсенькие сапожки. Когда гномики увидели новые наряды, они поняли, что в семье все наладилось, и поспешили на помощь другим достойным людям.

– Папочка, а что маленькие человечки и правда приходят к людям, когда они спят? – Танюшка приоткрыла один глаз. – и делают за нас все-все?

– Приходят, Танечка, – он ласково щелкнул ее по носу. – Но только к тем, кто сам очень хорошо старается! Сапожник всю жизнь честно трудился, вот они ему и помогли.

– Я тоже буду трудиться, – пообещала девочка. Ее глазки закрылись, а медвежонок выскользнул из рук.

Глава 16

ГЛАВА 16

РАЗБОРКИ С СОЮЗНИКАМИ

Серафима Павловна Царева Царева вздохнула с облегчением: из Дортмунда отчитались о завершении подготовки к открытию дней Советского Союза. Масштаб пугал. Такого культурного десанта она еще не видела: сто восемь мероприятий, почти шесть сотен артистов, писателей и художников. И каждый – со своим характером, амбициями и, как любил говаривать полковник Кузнецов, собственными тараканами в голове.

Секретарша посла с трудом представляла, как можно удержать в узде такую огромную ораву творческих людей. Она слишком хорошо знала подобную публику и опасалась, что их природное любопытство может стать причиной самых неожиданных эксцессов. Отвечать за непротокольное поведение гостей в любом случае придется посольству, а разбираться по горячим следам – лично ей.

Именно ей как бессменному секретарю посольства предстояло стать громоотводом для всех грядущих скандалов. Если молодой поэт переберет в Дортмундской пивной или заслуженная артистка потеряет загранпаспорт – звонить будут не министру Фурцевой, звонить будут на этот самый телефон.

– Игорь Прокопьевич, – Царева решила подстраховаться. – Не могли бы вы найти минуточку и зайти ко мне на чашку кофе.

«Интересно, что ей нужно на этот раз», – подумал полковник. Просто так Серафима Павловна на свой знаменитый кофе не звала никого. Поверить в то, что он вдруг стал счастливым исключением, Кузнецов не мог.

– С превеликим удовольствием, – манерно ответил он.

Секретарша отправилась в свою тайную комнату. Внимательно осмотрев стратегические запасы, она решила: для такого случая не жалко и зерен с Суматры. Эти маслянистые бобы непривычного нефритового цвета давали густой, почти сиропный напиток с насыщенным ароматом табака и кедра. Такой уникальный профиль суматранская арабика приобретала по причине климата и особенностей местной обработки.

Из-за невероятной влажности местные фермеры не могут сушить ягоды обычным способом – они попросту сгниют. Вместо этого с кофейных плодов сначала счищают кожуру, а само зерно подсушивают лишь до тридцати-сорока процентов влажности вместо привычных одиннадцати-двенадцати. С еще мягкого, полувлажного зерна снимают защитную пергаментную оболочку и досушивают его уже «голым». От контакта влажного боба с воздухом и металлом шелушильных машин кофе приобретает глубокий сине-зеленый оттенок и характерный древесно-земляной вкус. Сам напиток получается густым и тягучим, оставляя долгое, обволакивающее послевкусие.

Царева относила этот тип кофе к категории брутальных и предлагала его лишь тогда, когда хотела подчеркнуть особые, сильные качества собеседника. Полковник знал об этой особенности дипломатической коммуникации Серафимы Павловны и по достоинству оценил кофейный маневр.

– Серафима Павловна, вас что-то беспокоит?

– Признаться, да, – прямо ответила она. – Меня беспокоит, сможем ли мы удержать в узде такую… прорву творческих людей. Ведь многие из них впервые окажутся на Западе. А в непривычной обстановке люди могут растеряться, неправильно оценить увиденное… ну и загулять, в конце концов.

– Да бросьте, там такое количество сопровождающих из нашей конторы, что даже при большом желании никто просто не успеет накуролесить, – заверил ее полковник.

– То есть теперь, – она многозначительно посмотрела на резидента, – теперь в случае чего на мне…

– В два раза больше людей, – от души рассмеялся Кузнецов.

– Мне вот совсем не смешно, – грустно вздохнула Царева.

– Мне кажется, я могу вам помочь, – предложил Игорь Прокопьевич.

– Как?

– А давайте-ка установим дежурный номер, по которому деятели культуры и… другие лица смогут обращаться в посольство в случае нештатных ситуаций.

– Это, конечно, отличная идея, – задумчиво произнесла секретарша, – но кого мы посадим на этот телефон? Я так понимаю, дежурство должно быть круглосуточным…

– Поручите консульским.

– Не прокатит. Они загружены под завязку, да и штата там давно уже не хватает. Справились бы с тем, что положено по инструкции.

– Задачка… А что, если привлечь Маргариту Сергеевну?

– Но она же не сможет круглые сутки сидеть на звонках. Да и потом, я уже доверила ей ответственное задание.

– Какое, если не секрет? – полюбопытствовал Кузнецов.

– Какой уж тут секрет – опекать членов делегации, которые будут крутиться в посольстве. Во-первых, их надо занять, а во-вторых, они должны уехать с ощущением, что здесь все работает как часы.

– Даже не знаю, что сказать, – Кузнецов с восхищением посмотрел на Цареву. – Такому нигде не научат.

– Ну что вы, Игорь Прокопьевич, – Серафима Павловна скромно опустила глаза.

Но Кузнецов видел: похвала – нет, признание заслуг – ей приятна. Он хорошо понимал всю важность поставленного вопроса и оставлять его без внимания не хотел.

– Знаете что, а выделю-ка я вам двоих ребят. Больше не смогу, даже не просите.

Серафима Павловна пригубила кофе. Густой, плотный, по-настоящему мужской напиток приятно согрел горло.

– Теперь я не сомневаюсь, у нас все получится, – искренне поблагодарила она Кузнецова.

* * *

До посла Истомина в частном порядке дошла информация о подарке, который немецкая сторона по личному распоряжению канцлера Брандта готовила для Леонида Ильича. Это было роскошное спортивное купе Mercedes-Benz 450 SLC ярко-синего цвета – воплощение скорости, стиля и буржуазного шика.

Леонид Ильич был заядлым гонщиком и преданным поклонником дорогих автомобилей, и Брандт прекрасно знал, что делает, останавливаясь на таком сувенире. Под капотом купе стоял новейший на тот момент инжекторный алюминиевый двигатель V8 объемом четыре с половиной литра и мощностью двести двадцать пять лошадиных сил. Автомобиль идеально сочетал в себе плавность трехступенчатого «автомата» с порывистостым характером настоящего спорткара. До «сотни» этот стальной снаряд разгонялся менее чем за девять секунд и с ходу брал космические по тем временам двести пятнадцать километров в час.

Известие было насколько приятным, настолько и затруднительным. Советская делегация не могла ударить лицом в грязь. Требовалось срочно придумать ответный ход – равноценный и безупречный. А времени катастрофически не хватало.

Заложив руки за спину, Алексей Федорович Истомин мерил шагами просторный кабинет. Подчиненные с тревогой следили за каждым его движением, тщетно гадая, что именно стало причиной столь срочного вызова. Напряжение в воздухе росло, и даже привычный шум весеннего Бонна за окном казался сейчас глухим и далеким.

– Товарищи, счет идет на дни, – Истомин постучал указательным пальцем по циферблату собственных часов на запястье левой руки. – До меня дошла конфиденциальная информация о секретном презенте, который немецкая сторона готовит для Леонида Ильича. Это «Мерседес». По личному распоряжению канцлера. Вы же понимаете, это не обычная вежливость, это – политический жест.

– Цугцванг, – негромко произнес Стрелец.

Коллеги обернулись к нему.

– Да-да, не удивляйтесь, это политический цугцванг, – повторил советник, который уже успел ознакомиться со мидовским списком запланированных даров от советской стороны. Он открыл предусмотрительно захваченную с собой папку. – Вот, обратите внимание: третьей по счету идет палехская шкатулка. Помощнику какого помощника канцлера она в конечном итоге достанется? Мы никогда не узнаем даже его фамилии. Тем временем наш ответный ход должен соответствовать. Планка поднята слишком высоко.

– Константин Иванович прав, шкатулками в данной ситуации не отобьешься, да и Орден Ленина канцлеру Федеративной Республики не вручишь, – безрадостно пошутил Истомин. – Серафима Павловна, а что предлагает Министерство культуры?

– Уже прислали свой привет, – без энтузиазма ответила она. – Наш Зотов вчера привез с таможни. Показал мне… Впрочем, лучше бы я этого не видела!

– Так и что там? – нахмурился посол.

– Это… ковер с портретом Брандта, размер – метр семьдесят на два!

– А что вам, собственно, не нравится? – не удержался советник по культуре Анатолий Ильич Томиков. – Мы всем такие дарим. Вот и Петру Мироновичу в Минск возили, и Гейдару Алиевичу в Баку, и товарищу Гереку…

– Товарищ Томиков, мы ни в коем случае не умаляем заслуг руководителей братских компартий, – мягко, но твердо перебила его Царева. – Однако сейчас речь идет о неформальном подходе. Перед нами стоит задача подчеркнуть исключительность момента.

– Все равно не понимаю, – обиженно буркнул Томиков.

– Если позволите, – в разговор мягко вмешался Кузнецов, – я задам один вопрос Серафиме Павловне. Товарищ Царева, подскажите, пожалуйста: если бы прямо сейчас перед вами стояла задача угостить нас кофе, что именно вы бы нам предложили?

– Ну, вам, Игорь Прокопьевич, вы и так знаете, я бы сварила «Суматру» – жесткий, мужской сорт, – секретарша с лету поняла, куда клонит полковник. – Алексею Федоровичу – «Ямайку Блю Маунтин», этот кофе, кстати, очень любил такой асс политических комбинаций, как Уинстон Черчилль. Константину Ивановичу – йеменский «Мокка Маттари»: как и наш дорогой советник, этот сорт ни на кого не похож… А вам, товарищ Томиков, я бы налила молока. Не обижайтесь, но ваш портрет на ковре против немецкого «Мерседеса» – так себе находочка!

– Так, может, ружье? Говорят, канцлер тоже любит пострелять, – внес свою лепту пресс-секретарь Угрюмов. Тульское, штучной работы.

– Хорошая мысль, но не для этого случая, – заметил Стрелец.

– Почему?

– Понимаете, коллега, весь мир воспринимает это историческое событие как важный шаг в деле разрядки международной напряженности и установления прочного мира на континенте. А тут мы – со своим, пускай даже самым лучшим, ружьем. Двусмысленность вырисовывается.

– Вынужден признать, поторопился, – покаянно развел руками пресс-секретарь.

– А может, шубу… соболью? – взял слово торгпред.

– Ну да, конечно: шубу, водку и балалайку, – изящно съязвила Серафима Павловна.

– Я слышал, сейчас в Бонне невероятно популярно коллекционирование, – осторожно забросил удочку полковник. – Нумизматика, в частности.

– Хотите сказать, что господин канцлер собирает монеты? – моментально отреагировал Стрелец.

– Не могу сказать наверняка, – ответил Кузнецов. – Но здесь хотя бы есть простор для фантазии.

– А ведь верно! – Серафима Павловна от волнения даже привстала из-за стола. – Но просто вручить немецкому социал-демократу набор монет – это слишком обыденно. Здесь важен контекст. Товарищи, минуточку!

Она поспешно вышла в приемную, порылась в недрах своего необъятного письменного стола и вытащила оттуда так кстати забытый кем-то из ее многочисленных посетителей культурно-исторический журнал.

«А вот и она», – обрадовалась Серафима Павловна, открыв нужную статью.

– Товарищи, обращаю ваше внимание: как известно, – она окинула участников совещания строгим взглядом, – канцлер Брандт родом из Любека.

– А Любек являлся главным политическим и судебным центром Ганзейского союза, – Стрелец мгновенно догадался, куда клонит блистательная Царева.

– Браво, Константин Иванович! – искренне восхитилась Серафима Павловна. – А Великий Новгород был его основным восточным партнером, на его территории находились Немецкий и Готский дворы. Во время недавних раскопок советские археологи, – она развернула журнал и указала на иллюстрацию, – нашли невероятное количество уникальных артефактов того времени. В частности, древнее серебро.

– И вы предлагаете подвести все это под идею преемственности торговых и транспортных контактов, верно? – уточнил советник.

– Почему бы и нет, – улыбнулась Царева. – представьте только: красивая коробка из мореного дуба, старинные петли, а внутри на темно-бордовой бархатной подушке – три серебряных слитка. Три новгородские гривны.

– Да кто же нам позволит вывезти ценности Гохрана? – искренне удивился Томиков.

– Анатолий Ильич, это вопрос государственного престижа, – мягко ответила Серафима Павловна. – Впрочем, если вас не устраивает древнее серебро, мы всегда можем подарить канцлеру рейнскую керамику. Например, кувшины для пива. Из музея в Дюссельдорфе. Немцы точно оценят наш размах.

– Толя, это не такие большие деньги, – заметил Стрелец. – Здесь имеет значение символический подтекст. Новгородская гривна была не просто средством сбережения, а полноценным инструментом международных расчетов – валютой, как сейчас модно говорить. В контексте наших гигантских экономических контрактов с ФРГ это будет выглядеть весьма достойно. Надо только сопроводительную записку грамотно составить.

– А как вы смотрите на это? – Серафима Павловна аккуратно вырвала листок из своего знаменитого блокнота и передала его послу.

– «В знак вечного мира и честной торговли между нашими народами!» – вслух прочел Алексей Федорович.

– Серафима Павловна, преклоняю колено, – совершенно искренне заявил Кузнецов. – Вы одна стоите целого Министерства культуры.

– В данном случае не могу не признать правоты Игоря Прокопьевича, – улыбнулся Истомин, бережно складывая листок.

* * *

Погода в Западном Берлине стояла отличная, чего нельзя было сказать о настроении полковника Кузнецова. Спускаясь по трапу «Боинга-727» американской компании Pan Am в аэропорту Темпельхоф, Игорь Прокопьевич думал о целях предстоящей встречи с руководителем Главного управления разведки МГБ ГДР генералом Маркусом Вольфом. Предстоящий разговор обещал стать самым тяжелым в его карьере. Полковник летел не просто как связной – он выступал в роли личного эмиссара Председателя КГБ Андропова.

Несмотря на то, что звание и должность Кузнецова были явно ниже, он не чувствовал себя стесненно. Сегодня он был чрезвычайным посланником руководителя главной спецслужбы СССР. Правда, раздавать ему предстояло отнюдь не награды – полковнику предстояло решить несколько весьма специфических и крайне неприятных вопросов.

Немцы заигрались. Руководитель Главного управления разведки Штази товарищ Вольф, уверовав в собственную непогрешимость, нарушил главное негласное правило Лубянки – не вести стратегических игр за спиной «старшего брата».

Офицер советской военной комендатуры всего за двадцать минут домчал его до чекпойнта «Чарли». Американский постовой, едва взглянув на дипломатические номера автомобиля, без лишних вопросов поднял шлагбаум. А вот в накопителе на территории ГДР Кузнецову пришлось выйти из машины. Он был уверен: дежурный прекрасно осведомлен, кто перед ним, но действует по инструкции сверху. Восточные немцы демонстративно давали понять советскому разведчику, что здесь он не хозяин.

Пограничник нарочито долго изучал его дипломатический паспорт, а второй уже в шестой раз обходил машину, зачем-то проводя пальцем по пыльному капоту и крышке багажника. Вспылив сейчас, он признал бы свое подчиненное положение. Этого полковник допустить не мог. Наконец, исчерпав все возможные предлоги для этой идиотской задержки, пограничник вернул паспорт. Также молча открыл шлагбаум.

Еще через полчаса полковник поднимался в кабинет всесильного шефа немецкой разведки.

«Человек без лица» – так звали Вольфа на Западе за его неуловимость для чужих фотокамер – встретил советского гостя, стоя у окна. Как всегда, элегантный, в безупречно отутюженном гражданском костюме, он держал в руке изящную фарфоровую чашку. На столе Кузнецов сразу заметил открытую пачку местных сигарет F6.

– Рад видеть, Игорь. Хотя признаюсь: срочность твоего визита меня насторожила, – Вольф заговорил на отличном, почти без акцента русском языке. – Чай, кофе?

– Обойдемся без протокола, генерал, – сухо произнес Кузнецов, проигнорировав приглашение присесть. Он положил портфель на стол, щелкнул замками и достал тонкую папку с красной полосой. – Я здесь по личному поручению Юрия Владимировича. И разговор у нас будет крайне неприятным.

– Я слушаю, – без всяких эмоций ответил Вольф.

– Пункт первый: ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Пункт второй, – Кузнецов жестко артикулировал каждое слово, – ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Пункт третий: ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Это не вчера придумано, Миша!

Вольф бесшумно поставил чашку с недопитым кофе на письменный стол. Достал из пачки сигарету, закурил, предложил полковнику. Кузнецов достал свои. Тоже закурил.

– Времена меняются, – вкрадчиво начал генерал. – Гийом – это наша лучшая, самая секретная разработка. Да… автономная, если так можно выразиться, но лучшая.

– Нет, Маркус, это – твой самый худший провал. Твой позор.

– Ты можешь говорить что угодно, но это мой человек сидит под крылом у канцлера Федеративной Республики, а не твой, – Вольф выпустил струйку дыма. – Вот это – факт! А все остальное, как там у вас любят говорить, – разговоры в пользу бедных.

«Однако выдержки и наглости ему не занимать!» – подумал Игорь Прокопьевич.

– Ну да, уровень секретности такой, что про это знают даже журналисты, – это был удар ниже пояса. – Такими темпами очень скоро твоя умопомрачительная шпионская операция станет достоянием домохозяек и детей дошкольного возраста. А мы будем только успевать отряхиваться от дерьма. От вашего дерьма! Вот это – факт!

– Вот видишь, – с ухмылкой ответил генерал. – Мы в одной лодке.

– Твои люди, – Кузнецов намеренно пропустил язвительную реплику Вольфа, – твои люди начали заметать следы и устроили пальбу перед воротами советского посольства. И твой Гийом – это далеко не первая операция за нашей спиной. Бритта Линднер! Когда ты успел ее завербовать?

– Лет шесть назад, – глухо ответил Вольф.

– Ты заставил ее лить грязь на Советский Союз. Для чего? Хотел донести до господ в Бонне, что с варварами из Кремля нельзя иметь дел? Разве что самую малость, да и то – исключительно через вас?

– Откуда ты знаешь про Бритту? Она ведь даже не успела дойти до посольства, – в голосе генерала впервые промелькнула тень растерянности.

– От верблюда, Миша, – Кузнецов вытащил из папки перехваченную шифровку об устранении журналистки Агнеты Дорст и швырнул ее на стол. – Узнаешь руку мастера?

– Ошибка исполнителя, – Вольф даже не взглянул на бумагу.

– У ворот советской дипмиссии? Накануне визита на высшем уровне!

– Исполнитель должен был ликвидировать Дорст. Но эта Бритта перепутала нам все карты, – как ни в чем не бывало отозвался Вольф.

– Маркус, какая-то несчастная, измученная потерями женщина перепутала тебе – королю комбинаций и ликвидаций – все карты? – Кузнецов подошел вплотную к генералу. – В Москве есть мнение, что вы устроили эту провокацию против нас намеренно.

В комнате повисла удушающая тишина. Маркус Вольф медленно подтянул папку к себе, начал перебирать фотографии с места убийства артистки. Игорь Прокопьевич прекрасно понимал: для немца эти снимки не новость, тот просто тянул время, подбирая слова.

– Что требует Председатель? – наконец Вольф задал главный вопрос.

– Первое: полное и безоговорочное сворачивание любой оперативной активности твоих групп в Дортмунде и Бонне на время проведения Дней Советского Союза и визита Леонида Ильича, – Кузнецов подкрепил свои слова резким жестом. – Второе: не приближаться к Агнете Дорст на пушечный выстрел. Журналистка должна просто потерять интерес к теме. И помни, Миша: ни один волос с ее головы упасть не должен.… Третье: детальный, пошаговый отчет по Гийому для Юрия Владимировича. Активность агента свести к нулю. Любой его шаг только с санкции Москвы. На все про все у тебя ровно сутки. Время пошло.

Кузнецов собрал фотографии, закрыл папку и засунул ее обратно в портфель.

– Мы защищаем хрупкий мир, коллега, – полковник обернулся с порога. – И никто тебе не позволит своевольничать.

– Ну, время у меня еще есть… – зачем-то сказал Вольф.

– Сутки. На все!

– Зря ты отказался от кофе, Игорь, – негромко бросил он в спину советскому разведчику. – У меня он сегодня отличный.

– Я уж как-нибудь из рук нашей Серафимы Павловны. Надежней как-то.

Кузнецов вышел из кабинета в противоречивых чувствах. С одной стороны, он выиграл этот раунд. С другой – полковник как никто другой знал, что только что вступил в открытый конфликт с одним из самых опасных людей на планете. Да, за спиной Кузнецова стояла великая страна. Однако, как наглядно показала история с Гийомом, далеко не все союзники трактовали это понятие однозначно. Авторитет Москвы уже не пугал Вольфа так, как прежде. Поэтому, отказываясь от кофе в кабинете генерала, Игорь Прокопьевич делал это вполне осознанно. На войне спецслужб вежливость порой имела слишком высокую цену.