Текст книги "Лабиринт верности (СИ)"

Автор книги: Владимир Чуринов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

Решительно отказавшись от помощи бывших секундантов, а ныне по сути сообщников убийства, Стург пошатываясь, изображая шок, отправился в лес: «Прогуляться и прийти в себя, а потом к доктору конечно».

В лесу он заглянул под вяз и обнаружил… отсутствие тела, что ж.

«Значит, алмарцы тоже кое-что могут. Ноль-ноль. Надеюсь, мы более не встретимся, уполномоченный ночной гость».

Судьба четверых.

Той ночью каждый из бывших друзей Антуана де Рано поступил сообразно велениям сердца и разума. Кто-то по совести, кто-то по приказу страха.

Дирк де Кабестэ, единственный умелый дуэлянт, наблюдая за боем, понял, что лейтенант не тот, за кого себя выдает, еще раньше жертвы. Ради былой и зыбкой памяти дружбы он бросился, когда все закончилось, к раненному человеку, которого уже не считал ни другом, ни драгуном де Рано. И раньше прочих убедился, что на холодных, залитых дождем выщербленных каменных плитах двора, сидит не человек, а зверь, свирепый хищник в человеческом обличье. Дирк испытал страх, честь аристократа и простая человеческая честность требовали задержать негодяя. Но Дирк не хотел отправиться вслед за поэтом.

Вместе с Торном де Шальгари, бретер поднял изувеченное тело заносчивого ученого и молча, не обращая внимания на слова друга, распинавшегося о том, что к трагедии, вероятно, привели скользкий пол и тяжесть клинка, доставил мертвеца в замок графини. Перепоручив беседу с бледной, взволнованной мэтрессой своему недалекому приятелю, фехтовальщик удалился.

Через двадцать минут блужданий по замку, он обнаружил брата Бенедикта беседующим с Жанеттой де Пуатье в уединении галереи северной башни. По их виду – легкому румянцу на лице охотницы на ведьм, заметному даже в багровом отблеске факельного света, и раздраженно сжавшимся кулакам норманита, бретер понял, что помешал скоро свершиться греху прелюбодеяния.

Коротко и жестко, Дирк де Кабестэ уведомил защитника поэта, что его подопечный мертв. Убит Антуаном де Рано, оказавшимся самозванцем. Это деяние, которое считал низким, бретер совершил, чтобы избавиться от гадкого чувства собственного позора, вызванного страхом.

Действия де Кабестэ принесли ему пользу: позже, когда всем прочим пришлось пройти суровую инквизицию разгневанной де Пуатье, он избежал излишнего рвения охотницы и заработал даже определенную репутацию друга церкви.

Не желая более оставаться в родной провинции, когда расследование дела завершилось, Дирк отправился в Люзецию, где поступил в Алый драгунский полк. В чин лейтенанта по протекции церкви, почему-то ему казалось важным искупить позор мундира этого славного подразделения. После долгой и многотрудной службы, считая славу достаточной, а все долги давно утраченными, полковник Дирк де Кабестэ уволился со службы в 830 году от о.а.и. и пропал из поля зрения биографов через три года, когда в стране разразилась революция.

Торн де Шальгри сбивчиво, с обилием лишних деталей поведал шокированной, почти убитой горем графине о дуэли де Рано и Алана. Ему же в тот вечер выпало утешать сестру несчастного поэта, поскольку норманита Бенедикта нигде не могли уйти, а маркиз – патрон Бартоллы, тем временем успокаивал горе своей будущей жены графини. Именно добряку Торну удалось увидеть, как на утро боль и шок сменились в глазах Лили блеском безумия, и теплыми словами своими умерить странные поползновения девушки, возможно, тем самым сохранив ее жизнь, но сохранив не для добра.

Через пару лет Торн, опечаленный переменами в прочих своих друзьях, на которых повлияла дуэль или же просто течение лет, отправился в Морпаньяк, где постиг высокое искусство кулинарии. Позже он появился в Люзеции, при дворе, найдя заслуженное место среди королевских поваров. В столице Шваркараса он нередко кормил своего друга капитана Дирка вкусными обедами, вспоминая старые деньки. А затем уехал в Алмарскую Империю, став придворным кулинаром одного из эрцегрцогов, обожавших затейливые соусы шваркарасской кухни. Торн прожил длинную, размеренную жизнь, всегда с удивлением и непониманием вспоминая, почему столь многих расстроила смерть выжиги де Мелонье.

Алекс де Гизари был очень взволнован произошедшим. Смерть де Мелонье он воспринял воплощением десницы Рока, а «оборотня» де Рано призраком, посланным забрать жизнь поэта, ибо истинные таланты должны умирать молодыми, в лучах нетленной славы.

Той же ночью он сел за рабочий стол, в своем небольшом, уютном доме и при оранжевом блеске скоротечного свечного света, создал свое единственное, нетленное творение «Зависть преисподней». Этот стих стал началом и финалом поэтической карьеры Алекса, пожалуй сослужив ему неверную славу.

Де Гизари не стал ни колдуном, ни чиновником, но очень скоро его произведение попало в руки герцога Кампани, а затем дошло до самого короля. Век славы стихотворца был недолог, единственный яркий отблеск его таланта привлек большое внимание, его приглашали в свиты властьимущих, слушали в салонах и обсуждали в свете. Но никогда более вдохновение не смогло вновь пробиться через академический формализм поэта. Прочие его стихи, технически совершенные, но лишенные чувства, быстро наскучили, его затмили другие таланты, а Алекс, убежденный в собственном величии, и жестоко обиженный светом, стал жестоким и ненавидимым студентами преподавателем в одном из крупнейших университетов Шваркараса, в провинции Юзац. До самой смерти в 870 году от о.а.и., он сравнивал любое свое и чужое произведение с тем выдающимся стихом, находил отвратным и горько плакал по ночам, не имея возможности вновь узреть блеск совершенства.

Марк де Эль той ночью отправился в свой особняк. Он был груб со слугами и приказал закрыть все двери, никого не выпуская и не впуская. Убедившись, что его «постоялец» еще вечером забрал все свои вещи и коня, Марк понял, что крупно просчитался. Если Дирк де Кабестэ испытал страх перед поддельным де Рано, то Марк скорее погрузился в пучину ужаса. Он осознал, что каким-то образом оказался вовлечен в события, сколь важные, столь и губительные. Он понял, что гибель от этого дела можно обрести много вернее, чем служебные выгоды.

Марк бросился в свой кабинет, походя приказав затопить камин, дрожащими руками, трижды роняя ключ, он отпер особое отделение стола и изъял письма с доносами. Удивленные слуги уже через двадцать минут, отталкивая друг друга от замочной скважины, наблюдали, как хозяин торопливо рвет какие-то документы и бросает их в камин, нервно вороша плотно исписанные листы, в попытке заставить плотную бумагу гореть быстрее.

Затем Марк выпил без закуски бутыль виноградной водки и заснул тяжелым пьяным сном, стеная сквозь зубы.

Через пару дней он имел сложную и длительную беседу с Жанеттой де Пуатье. Марк сначала притворялся, что ничего не знал, затем валил вину на свою служанку-заю, которую предоставил де Рано. Что стоило несчастной жизни и страшных мучений. Наконец он во всем признался, был бит плетьми за глупость, гордыню и нерасторопность, и отпущен, поскольку Жанетта справедлива рассудила, что Марк не доносил не из злого умысла, а по причинам скверного, стяжательного характера.

Сломленный допросами и самими событиями дуэли, де Эль впал в меланхолию, очень скоро стал бесполезен графине как сенешаль, начал прикладываться к бутылке. Постепенно трезвый де Эль начал казаться жителям графства чем-то неестественным. Через несколько лет бывший сенешаль слег и скоро отошел в мир иной тихим пьяницей.

Через полгода после печальных событий дуэли, маркиз де Шаронье и графиня Никкори-Сато сыграли свадьбу. Их дочь унаследовала оба владения, и стала одной из самых важных фигур Кампани, с которой считался сам герцог.

Трюмная критика.

Он мчался к морю так, будто его преследовали демоны, но нет, это было кое-что по-страшнее – его преследовал Бенедикт. Цепной пес, точнее, цепной смерч церкви. Он гнал Стурга, отставая иногда не более, чем на полчаса. Но в Морпаньяке агент Альянса сумел уйти, он сел на шхуну в Ригельвандо, и оставил преследователя с носом. Наверное, вера помогает тогда, когда цель праведна, норманит же был ведом лишь долгом.

Старая шхуна резала волну форштевнем, отчаянно скрипя снастями. Трюм был полон жизни, запахов, звуков и темноты. Куцый фонарик выхватывал из тьмы огромную тушу мяса, вернее стальных, покрытых татуировками и шрамами мышц, гигант упирался головой в доски верхней палубы, при том он сидел, а старые ящики с гнилой солониной и сукном из Шваркараса стонали под его весом. Этот гигант был куратором Реймунда, уместившегося на бочке напротив. Стург звал гетербага просто «Мэтр»:

– Мудак. – Рокочущий голос легко перекрыл скрип судна.

– Да, мэтр, – Реймунд был подавлен, он и сам осознавал свои ошибки… И много больше ошибок его угнетала ответственность за тот путь, который он избрал для достижения цели.

– Первое. Мы не встреваем в политику, вообще и в принципе. Мы не косим под шпионов, престолонаследников, ублюдков знатных фигур и прочую шушеру, якобы важную для всей этой, называющейся людским миром, клоаки. Мы не берем таких обликов, когда это может повлиять на их политику. Это правило. Ты его знал, но нарушил. Не умел трактовать. И потому мудак.

– Да, мэтр. – Реймунд соглашался, убийца-прагматик в нем ясно осознавал, сколь несовершенен был план, способный вызвать международный скандал и привлечь нежелательное внимание.

– Мы этого не делаем по простой причине – мы сильны и опасны для всех, и именно потому мы нейтральны, просто делаем работу, и не привлекаем внимание. Ты видел – если они захотят, у них есть не менее сильные и не менее хитрые, чем наши агенты, слуги. А значит, если нам придадут слишком много значения, нас раздавят. Несмотря на все наши силы, древние традиции и опыт. Даже, если мы переубиваем их королей, министров, герцогов и принцев, они нас все равно раздавят. Это, к сожалению, сила «государства», даже сильнейший не сдюжит массу. И потому мы этого не делаем. И не даем себя в этом заподозрить. Понял?

– Да, мэтр.

– Далее. Второе амплуа вполне ничего. Но лучше брать кого-то, кого вообще нельзя заподозрить. Впрочем, это неважно. Тут ты не облажался.

– Спасибо, мэтр.

– Помочь священнице, потом дать ей взятку и упросить отвлечь норманита, да так, что она ничего не заподозрила. Браво.

Некоторое время наставник молчал. Наверху ругались матросы и периодически слышались короткие, громкие приказы капитана.

– Любовь. Чувства. Эмоции. С моей точки – перебор. Уж больно подло. Но эффективно. Значит приемлемо. Особенно мне понравилась мысль подкупить быдлоганов, чтоб они сестру поэта снасильничали. Молодец, что убил их всех. Только мертвые не выдают лишнего.

– Банальность, мэтр.

– Заткнись. Я старый великан. Люблю простые истины. В целом, ты отсдавался на твердую четверку, но если мы поимеем проблемы с алмарской разведкой, я тебя отдам в Эллумис на четыре года в сексуальное рабство.

– Вы не сможете выдать меня за мальчика, мэтр.

– Я что-нибудь придумаю. – Хриплый смех сотряс трюм и распугал крыс, оплакивавших товарку, утопшую в гнилой воде.

– Да, мэтр, – Реймунд рискнул улыбнуться.

– И последнее. Ты дал себя убить. – Посуровел гетербаг.

– Не было других шансов, мэтр.

– И правильно, что дал, хотя лучше б он увидел твой труп. Но это при других обстоятельствах. В целом, тут ты не сглупил, так что держи. – На огромной ладони, под светом фонарика блестело бриллиантовое сердечко.

– Но, мэтр, это же ваше…

– Мое. Три остается. Ничего, мне хватит. Я выхожу из дела. А ты меня заменишь. Мочи их, Реймунд. Не стесняйся, их жизни без смысла, глупость и алчность правит ими, может хоть переродятся, эти – Рокочущий смех напугал корабельного кота, кравшегося к бочке с солониной. – Невинноубиенные, во что-то более приличное. В общем пользуйся.

Сердечко упал в руку Реймунда:

– Благодарю, мэтр!

Некоторое время трюм отдыхал от праздных человеческих разговоров, наслаждаясь морской, рабочей тишиной.

– Мэтр, – Реймунд собрался с силами и решил поговорить о том, что волновало его больше всего.

– Знаю. – ответил наставник, совершенно не удивленный, – Ты не Бэгрис. Не получаешь от этого удовольствия. Мне тоже было тяжело в первый раз. Наше дело Реймунд, оно очень непростое. Тут даже не скажешь «кто-то должен». Лучше бы этим никто не занимался. Это великая сила и великая мерзость. Наш Альянс. И да – иногда приходится вываляться в грязи. А иногда даже начинаешь тонуть в ней.

– Мэтр, путь, который я избрал…

– Ты избрал сам, и теперь сам ответишь за свои дела. Да, это выбор. Как бы просто это не звучало. Но дело всегда именно в выборе. Первое задание – самый важный урок, Стург. Раньше выбирали за тебя. Ты делал разные мерзости, – он осекся, – впрочем, не будем об этом. Все, что ты делал – ты совершал по чужому приказу. Покориться или умереть, научиться или умереть. Это наш путь. К сожалению, другого нет. Может мы много грешили в прошлой жизни. Может, повезет в следующий раз. Но сейчас есть то, что есть. Я знаю – ты жив потому, что считаешь условия подходящим компромиссом.

Гетербаг замолчал, тяжело переводя дыхание, похоже, тема взволновала старого, непробиваемого наставника.

– Но первое задание – это последнее испытание. У тебя есть опыт, есть сила, есть средства. Остается научиться делать выбор. Сколько в тебе останется от человека? Чем ты готов пожертвовать ради цели? Альянс отнял у тебя достаточно, пока учил. Все что осталось – твое. Ты сам решаешь, что достойно, а что губительно. И сам выбираешь путь к цели. Ты попробовал, и, похоже, понял. Есть нечто, что стоит между человеком и механизмом смерти. Ты совершил ошибку, и ты понял ее. Прости себя на первый раз и не повторяй больше. Выбирай дорогу так, чтобы к финалу доходил человек, а не бездушная тварь. Да, наше дело – сплошной мрак. Но каждый из нас сам решает, сколько мрака он несет в себе, и сколько мрака он принесет в мир. Это наш путь и наша доля.

– Спасибо, мэтр, – сказал Реймунд, – Я буду помнить.

Ему не стало легче. Пожалуй, даже стало еще гаже. Он сам предал этих женщин, и сам убил де Мелонье, предварительно заставив того страдать. И значит, вся ответственность лежит на нем. На Реймунде Стурге. Сейчас, и впредь, он будет хранить груз своих ошибок, по мере сил искупать их, и стараться совершать как можно меньше новых. Он стал убийцей, но не станет бездумной шестеренкой в механизме мрачного жнеца.

Последний акт Кампанской трагедии.

Дверь портовой таверны распахнулась, заведение было полно добродушным весельем: моряки в увольнении, счастливые купцы, возвратившиеся из долгого плавания, миловидные служанки, довольные чаевыми. Шум, гам, смех и здравицы, во множестве звучавшие со всех сторон, как нельзя хуже подходили к настроению нового гостя.

Основной зал был полон, здесь веселились, смешавшись без чинов и обид несколько компаний – богато одетые купцы, прибывшие из Нового Света, пожилые, пропахшие солью рыбаки, в старых суконных штормовках, моряки с корвета «Враждебный» и несколько ватаг крепких, простолицых портовых грузчиков. На толпу со стен взирали пустыми глазами большие рыбы, обратившиеся чучелами, а над жарко горящим камином висела исполинская челюсть стальной акулы.

Воин с суровым, аскетичным лицом переступил порог, оставив за спиной стену осеннего дождя. Плащ с пелериной ронял на грязный пол крупные темные капли дождя, оставляя за хозяином влажный след.

Человек, неприязненно глядя на веселое сборище, бухая в пол тяжелыми ботфортами, прошествовал в соседний, небольшой зал, предназначенных для людей по-богаче. Плащ скрывал добротную одежду из крепкой кожи, перевязи и портупеи были увешаны разнокалиберными ножами, а на поясе нового гостя висел полупустой кошель, бренчащий золотом.

Бенедикт устало опустился за первый попавшийся стол, пятная бархат диванчика неснятым плащом, он положил локти на лакированную темно-красную поверхность столешницы.

Он был вымотан морально и физически. Новость де Кабестэ не удивила норманита, он был готов, к безумной попытке де Мелонье биться на дуэли с провокатором-драгуном. У священника все давно было готово – воскрешающий амулет, шедевр Таш-Мюшских колдунов, лежал в кармане куртки. Потому и отпустил норманит в тот вечер так легко своего подопечного, ожидая скорого разрешения утомительного конфликта. Потому и решил составить компанию несравненной Жанетте, мальчишке нужен был урок.

К сожалению, урок преподали самому Бенедикту, урок смирения. Увидев тело человека, опеку над которым ему доверил Орден, монах понял, что совершил непоправимый грех, позволив гордыне и лености возобладать над собой. Амулет не мог вернуть человека, оставившего полголовы на плитах дуэльного двора. Уже позже, в седле, расточая золото направо и налево, монах осознал, что потерял не только подопечного, совершив проступок перед Орденом. Но и друга, совершив проступок перед самим собой. Грехи ему отпустит духовник, но вот место Алана в сердце навсегда окажется пустым.

Золото на расспросы, необходимые, чтобы точно установить путь преступника, Бенедикт получил от охотницы на ведьм. Жанетта корила себя не меньше, чем монах. Умоляя ее побеседовать с норманитом тем вечером, драгун так же преподнес ей дар, как он сказал «пожертвование на храм», дар, выходящий за рамки многолетнего жалования офицера. Наутро после совершенного преступления, в котором охотница не сомневалась, де Пуатье собиралась арестовать самозванца и подвергнуть пытке, до проступка он все же оставался аристократом и имел некоторую неприкосновенность.

Она порывалась отправиться вместе с Бенедиктом, но больная нога не позволяла выдержать ритм безумной скачки. Потому она помогла монаху золотом, напутствием и святым благословением, от которого Бенедикт еще сутки светился золотистым сиянием и не уставал в седле несколько дней.

Сама де Пуатье осталась в графстве. Проводить инквизицию в отношении всех, кто так или иначе контактировал с Антуаном де Рано и черным человеком Вульфштайном. Дело пахло алмарской провокацией. Хуже того – международным скандалом. В воздухе висело слово «шпионаж», на горизонте маячило еще более страшное – «война».

Но все было тщетно. Он опоздал. На час-полтора. Не больше. В порту монах узнал, что человек с широким лицом и сумрачным взглядом взошел на борт старой шхуны, название которой почему-то никто не мог вспомнить. Он ушел. Вырвался из рук. Наградил Бенедикта несмываемым пятном «неудачник». Кому-то очень важно было убить Алана де Мелонье, и этот кто-то преуспел. В сердце норманита закипала жажда мести, граничащей с военным преступлением.

– Доброго вечера, святой брат, – поздоровался человек в мундирном рединготе, сидевший напротив. У него было неприятное, жесткое, алмарское лицо и очень умные глаза. Глаза эти с любопытством, легкой иронией и затаенным пониманием изучали норманита.

– Я занял ваш стол, – Бенедикт хотел было подняться, он жаждал сейчас одиночества и уж тем более не хотел общаться с теми, кого собирался скоро резать. – Извините.

– Нет, нет, – медленно, с достоинством поднял руку собеседник, второй он придержал палаш в черных, лакированных ножнах, начавший падать после резкого подъема монаха, – Прошу останьтесь. Нам есть о чем поговорить. Вы не успели его поймать. И не сумели выяснить, кто он. Я вижу, вы уже начали подозревать алмарскую разведку. Это нежелательно. Я хочу пролить свет на кое-какие детали. А потом мы вместе поищем способ его поймать.

– Я слушаю, – Бенедикт резко сел, его суровый взгляд встретился со взглядом Штурмхарта, там горел терпеливый, ровный, размеренный огонь ненависти. Ненависти к человеку, уплывшему на старой шхуне. К Реймунду Стургу.

Норманит вернулся через неделю. Обратно он возвращался медленно, размеренно, полный тяжелых дум и долгоиграющих планов. Штурмхарт – алмарский агент, – открылся ему. Этот осторожный и умный человек, похоже, сумел понять, что жажда мщения монаха много выше его верноподданнических чувств. К тому же Орден не всегда соглашался с официальной светской политикой, почитающей алмарских шпионов вредными.

Норманит осознавал, что не сумеет добраться до человека, заказавшего Алана, он силен и опасен, но принести возмездие кому-то, столь могущественному, было за пределами его сил. Но душа погибшего поэта требовала крови. И этот долг монах собирался оплатить. Алмарец пообещал Бенедикту, что как только сумеет выяснить, кем был этот загадочный убийца-перевертыш, он сообщит. Самое худшее предположение – агент Международного Альянса. Тем лучше, это будет славная битва, Орден давно точит ножи на сию неуловимую организацию.

Когда норманит смыл грязь и пыль шваркарасских дорог, провел несколько часов неспокойного сна в своей кровати, в бывшем особняке де Мелонье и немного отдохнул от странствий и потерь, в его комнату, аскетичную словно келья, вошла сестра мертвеца.

Лили Бартолла де Мелонье осталась одна во всем мире, исключая дядек и теток, не интересующихся «худым побегом» – Аланом и его сестрой. Их родители умерли много лет назад от рук разбойников. Теперь норманит остался единственным, кому действительно было дело до девушки. Она была прекрасна затянутая в одежды из тьмы и пурпура, глаза лихорадочно блестели, на щеках выступал загадочный румянец. Лицо будто похорошело от горя.

– Чем я могу быть полезен, сестра моя? – Поинтересовался монах, он не ждал общения, но отказывать несчастной девушке считал низким.

– О да, – улыбка изогнула ее губы манером дьвольским, но безмерно притягательным, – Теперь я сестра тебе, брат Бенедикт.

Монах молча смотрел на гостью, она изменилась больше, чем он мог подумать.

– Единственный брат, – продолжала она не прерванная, стоявшая стройно, будто выпрямленная своей бедой, – Теперь ты будешь защищать меня. А я… заменю его.

– Я понимаю сестра, тебе тяжело, – начал монах, пытаясь остановить ее порыв, пока дело не зашло слишком далеко.

– О нет. Нет, нет, нет, – улыбка и безумный взгляд Бартоллы, говорили сами за себя, – Тяжело мне было, когда ты сбежал в погоню, когда оставил среди чужих, бессмысленных ушей. Теперь мне уже легко. Я заменю его. Буду даже сильней.

Он не смог отказать ей, видя, что теперь только церковь сумеет хоть как-то помочь этой красавице, чей ум помутился от лишений. Ее решительность и дьявольская, неизвестно откуда взявшаяся сила, они полностью подавили волю аскетичного норманита к сопротивлению, бороться просто не хотелось.

– Но что ты можешь? – сделал он последнюю попытку, – Алана долго готовили, есть ли в тебе воля пройти учение?

– Я уже многому научилась, – произнесла она еле слышно и волнующе.

Монах стал первой жертвой ее чар, Лили Бартолла легко освободилась от платья с глубоким вырезом и черной накидки, а он, несмотря на целибат и знаменитую норманитску привычку умервщления плоти, не смог ей помешать. Возможно, он представлял на месте сестры мертвеца другую, в красных одеждах и молотом в круге.

Она отдалась ему в бедно обставленной комнате, на жесткой кровати, на деревянном комоде, у голой каменной стены. Их страсть горела, будто погребальный костер, ушедшему в небытие брата и друга. Ее молодая плоть то подчинялась, подавляемая силой тренированного тела монаха, то брала верх, прижимая в безумной скачке Бенедикта к полу. В финале, когда издав протяжный стон, они откатились друг от друга по волчьим шкурам, устилавшим пол, ответ был готов.

– Я найду тебе место и дело, – прохрипел Бенедикт усталыми, искусанными в порыве страсти губами.

Лили лишь рассмеялась, долгим, радостным, истеричным и абсолютно сумасшедшим смехом. Она сотрясалась всем обнаженным телом, а его семя стекало по ее бедрам.

Доверив вести расследование в Никкори-Сато несравненной Жанетте де Пуатье, перед которой испытывал постоянную неловкость, в том числе и потому, что должен бы винить охотницу в смерти Алана, но не мог, норманит взял Лили и уехал.

Он доставил девушку в монастырь ордена Бога-куртизанок. Почти каждую ночь двухнедельного пути она почти насиловала его по ночам, а он с каждым днем начинал бояться ее все больше, хотя раньше Бенедикт не боялся выйти один на один против конной лавы. С легким сердцем и тайной радостью он передоверил Лили Бартоллу попечению заботливой абатиссы – бывшей содержательницы борделя, где бывали герцоги и короли.

Так началась история величайшего синего чулка. Лили не приняла обета, но показала великое тщание, обучаясь у одной из лучших сестер-куртизанок Клодетты «Бездонной». Монастырь она покинула через год, в сопровождении наставницы. А через месяц имение маркиза де Тольдо перешло во владение церкви Бога-Куртизанок. Сам маркиз – шестидесятилетний любитель молодых жен – скончался, якобы подавившись за обедом.

Карьера Бартоллы превзошла карьеру брата как качеством, так и количеством. А главное – чудовищностью. В год она уничтожала более двадцати любовников и любовниц, перейдя из-под опеки церкви на герцогскую службу, а затем в Министерство Специальных войск. Трупы и разбитые сердца устилали путь чувствительной де Мелонье, поклявшейся на могиле брата никого более не любить.

Ее жизненная дорога длинной в тринадцать лет официально прервалась романом с графом де Эрдером, считается, что «страстная убийца» умерла, при невыясненных обстоятельствах, в замке графа, но проверить это в его владениях не представлялось возможным. Однако, была одна волнующая деталь – последнего любовника Бартоллы подозревали в чернокнижии, некоторые даже полагали его вампиром.

Бенедикт же вернулся в Орден, отчитался об ошибке, искупил наложенную епитимью кровавой службой, лишившись в ходе облавы на знаменитого разбойника Рене «Лиса» глаза. Через пару лет он, отправившись на очередное задание, пропал, растворившись на просторах необъятного маленького Шваркараса.

Расследование об убийстве Алана де Мелонье в Никкори-Сато завершила в пару месяцев охотница на ведьм Жанетта де Пуатье, результаты она передала в Тайную Канцелярию, скоро закрывшую дело. Жанетту же ждал добрый конь и новые подвиги, которые возможно когда-то станут материалом для совершенно другой повести. Она редко потом вспоминала о де Рано и Вульфштайне, охотница вообще быстро и легко расставалась с прошлым.

Одинокая и гордая Аделаида де Тиш все поняла, когда лейтенант де Рано так и не догнал ее в замке графини. В холодной, но быстрой карете она добралась до дома и позволила себе, заперевшись ото всех, немного порыдать в подушку. Затем поправила маккияж и вернулась к своей размеренной жизни. Слуги ничего не заметили. Через пару дней «башни» достигли слухи о смерти поэта и ученого Алана де Мелонье.

К ее чести надо сказать, Аделаида ценила иронию. В тот день, с загадочной улыбкой на устах она достала из ящика трюмо гербовое письмо и перечла, в пьсьме ее подруга – герцогиня Шелена де Морпаньяк, просила магессу об одолжении. Дело в том, что трудами некоего бессердечного повесы, в прошлом году погибла воспитанница герцогини и добрая знакомая Аделаиды. Чувствительная девушка семнадцати лет, не выдержав разлуки и бегства (почти из-под венца) великосветского негодяя, выпила в колдовской лаборатории герцогини яд, из-за которого бедняжку пришлось хоронить в закрытом, ароматизированном гробу.

В письме Шелена де Морпаньяк просила свою подругу приглядеть за исполнением одного дельца. Колдунья (и по слухам ведьма) герцогиня, облегчила один из своих многочисленных ригельвандских счетов на миллион, в блестящих двойных ригельдукатах. Золото пошло по тайным каналам прямо в загадочный Международный Альянс.

Организация обязалась в благодарность за столь щедрое пожертвование прервать жизнь одной публичной фигуры. По душу Алана де Мелонье, ожидался агент Альянса, высококлассный убийца. Так герцогиня собиралась закрыть личный счет к ублюдку, погубившему малышку Мими. Когда дело будет сделано, Шелена просила Аделаиду подтвердить смерть повесы.

Теперь де Тиш знала, как работает Международный Альянс. Впечатляюще… и мерзко. Закусив губу, магесса на особой бумаге принялась писать ответ старой подруге.

Интрижка, которую де Тиш сначала почитала романом, столь печально завершившаяся, заставили и так усталую магессу на несколько лет забыть о плотской любви с представителями противоположного, как впрочем и своего (что с ней тоже бывало) пола. Не помогло даже письмо, пришедшее через полгода после печальной дуэли, где человек, называвшийся ранее Антуаном де Ран, о пространно и многословно чужой рукой изъяснялся в своих мотивах и обстоятельствах, заставивших его так поступить, а так же сообщал о неугасшей еще любви.

Аделаида за несколько лет добровольного воздержания, сумела немало развить свои магические способности, она постигла почти все таинства магии земли, и скоро, покинув службу маркиза, стала деканом университетского факультета магии земли в Юзаце. Еще через несколько лет она стала одной из самых молодых чародеев, постигших таинства четырех стихий, и основала собственный университет «имени Разочарования» в Морпаньяке, при помощи герцогской фамилии.

О де Рано она вспомнила редко, но с завидным упорством не забывала.