Текст книги "Лабиринт верности (СИ)"

Автор книги: Владимир Чуринов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 41 страниц)

– Винчензо, ты старый лис, за то люблю, и к слову ценю, – по столу покатился пущенный рукой в белой шелковой перчатке, некрупный бриллиант.

– Истинно так, сеньор Штурмхарт, но лис не только старый, но и опытный, – отвечал человек с излишне длинным носом на узком скуластом лице и хитрыми глазами, блиставшими из-под густых бровей.

– Виктор, сейчас я Виктор де Лотерини, – на стол шлепнулся звякнувший золотом мешочек.

– А как ни назовитесь, сеньор, только не ходите вокруг да около. – На тонких губах играла вкрадчивая улыбка. Хозяин трактира был хитер и осторожен, он поднаторел в словесных баталиях и всегда вел диалог очень тонко. Сейчас он играл с огнем, но играл расчетливо. Он знал, что сухой, замкнутый, будто пронизанный холодным южным ветром, человек напротив – очень опасен. Но знал старый стяжатель так же, что человек этот щедр и его щедрость зависит от Винчензо. Потому, стараясь его излишне не злить, ригельвандец все же умело гнался за добычей.

– Хорошо, рассказывай, коротко, но, не упуская деталей. – Жесткие четко очерченные узкие губы были хмуры.

– Был один случай, из ряда вон прямо – я знаю всех ваших, из тех, кто может у меня показаться.

– Не будь самоуверен. – Собеседник трактирщика тоже был опытен, в отличие от своего конфидента, он знал так же, что играть на чувствах можно не только словами. Намеренно поддерживал он жадность ригельвандца[43]43
  Жадность ригельвандцев является расхожим стереотипом, которым сами ригельвандцы часто пользуются в общении с иностранцами.


[Закрыть], расставаясь с условленной наградой по частям, отвечая на правила игры навязанные самим Винчензо. Этот человек был постоянно собран и напряжен, делая расслабленный вид лишь тогда, когда этого требовало дело. Он не позволял себе лишних слов, лишних жестов и лишних мыслей. Равно как не позволял осведомителям, типа Братиолли, почувствовать свою слабость. Он был в чужой стране, с чужим именем и без единого на самом деле надежного союзника. И только умение показать свою силу, свою несокрушимость и значительность, позволяли ему вести здесь свои дела. Самых разных людей, начиная от ригельвандца-трактирщика и заканчивая графами королевства, он сумел убедить, что зависит от них, но уничтожит, если его положением решат злоупотребить. Человек, пронизанный южным ветром, уверенно, не первый год, ходил по тонкому льду.

– Знаю, знаю сеньор, но мы не об этом, – ригельвандец отмахнулся худой жилистой рукой с синими венами, – Было так: сначала прибыл человек в черных, простых одеждах, ну знаете плащ, сюртук, широкополая шляпа, заказал кабинет, и пытался, вы не поверите, изображать алмарский акцент! Именно изображать!

– Хамство, не иначе, – на широком лице, с чертами, будто вырубленными в камне, на миг сверкнула ухмылка.

– Так вот, заказал кабинет, пива, сосисок, пародист прямо, алмарец анекдотический одна штука. И стал ждать, судя по всему, знаете же – я лишь слушаю, подглядывать опасно, взгляд можно многими амулетами почуять, а звук – другое дело… И истинно, скоро притопал второй – по форме коронный лейтенант драгунский, стали беседовать они, о том, о сем, знамо дело, плели перед тем как к серьезному перейти. Потом тот, что с алмарским акцентом, спросил, знает ли драгун Алана де Мелонье, тот ответил, что недолго с сим субъектом знаком, но уже искренне не терпит выскочку, а «алмарец», – Он выделил слово насмешливым голосом, – коротко так, «Так проткните его и дело с концом, на дуэли». Лейтенант же начал отпираться, говорить, что Мелонье сам не выйдет, а норманита он не сдюжит, а тот, что в черном, ему и говорит: «А вы найдите его слабости, да по больному бейте, пока он сам вас не вызовет, тогда по кодексу на чемпиона права не имеет, проткните его в сердце, а я от щедрот императора вам десять тысяч желтых кругляшков отвалю». На что драгун спросил, а уполномочен ли черный императором, а тот похвалил за смекалку и сказал, что и верно, агент он полномочный. Лейтенант и говорит «Сделаю за пять, и дружбу алмарского агента, в наши времена не повредит», на том они порешили, и разошлись – драгун через дверь, а черный прям в окошко сиганул. Агент он, хе-хе.

– Благодарю, Винчензо, – голос был мрачен и звучал бранной сталью, на стол шлепнулась пара изумрудов. – Теперь мне есть над чем подумать.

Он не был доволен, ибо всегда терпеть не мог мелкие дела, порой способные в прах испоганить важные начинания. Но при том был заинтригован – только некто очень смелый, и скорее всего очень глупый, способен открыто называть себя алмарским агентом в Шваркарасе – стране, над которой довлеет Тайная Канцелярия, властной рукой уничтожающая любую опасность для короны.

Человек с лицом суровым и мрачным в силу черт своих, одетый в алый жюстокор с широкими, расшитыми шваркарасскими пиками, отворотными манжетами, где покоилась пара писем, полученных от ригельвандца, покинул трактир твердым уверенным шагом, придерживая пехотный палаш в черных лакированных ножнах.

Библиотека Хранителей Знаний. Краткие выдержки об истории и природе стран Южного Архипелага Гольвадии: Королевстве Шваркарас, Республике Ригельвандо и Алмарской Империи, полученные из источников разных, достоверных до степени достойной преподнесения дражайшему читателю.

Слава Империи! Горе Империи.

Мой Кайзер! Я пишу вам в надежде быть услышанным. В конце концов, должны же тридцать лет верной службы быть вознаграждены вниманием Императора[44]44
  В Алмарской Империи есть два «центра власти» взаимодействующих и соперничающих друг с другом – Император, являющийся светским правителем, и Архиепископ, являющийся главой церкви. Подробности по политическим системам стран Мира можно найти в конце книги в разделе «Библиотека Клана Вечности».


[Закрыть].

Решение написать сие послание далось мне нелегко. В конце концов, имеет ли право граф-генерал ван Тормутт высказывать мысли, столь схожие с наставлениями, Императору Альму III Хоценголлеру. Однако чрезвычайные обстоятельства, и систематические нарушения, обнаруженные мною в Империи на протяжении многих лет службы вынуждают меня раскрыть перед моим сюзереном картину нарушений и ущемлений, кои ежечасно, ежеминутно терпит население верноподданных государства от алчного купечества и подстрекающего его разложенного клира.

Как известно опорой Трона Дралока[45]45
  Дралок – геральдическое гербовое животное Алмарской Империи – на половину дракон, на половину – орел. Дракон означает в широком понимании Императора. Орел – Церковь и Архиепископа.


[Закрыть] всегда были верные вассалы великих кайзеров империи – рыцарство и аристократия. В то же время Тиара Архиепископа уже давно и прочно покоится на горах злата худородного, жадного и многочисленного купечества.

В те времена, когда проблемы империи решались огнем и сталью, а крепость брони рыцаря и острота его меча определяли успех государства на мировой арене, можно было мириться с тем фактом, что прямо у нас под боком раскинулась гниющая клоака порочного союза богословов и торгашей, подтачивающих стабильность и сами устои имперского правления. Притом, подтачивающие изнутри.

Сейчас же мы стоим на перепутье, когда понятия чести и верности трону и знамени Империи диктуют нам очевидный путь – путь чести и славы. Который лежит в расширении заморских владений Империи, а так же твердого курса на упрочении позиций и умножении уважения к трону кайзера среди держав Юга. Где в первую очередь нужно сбить золотую спесь с Ригельвандо и преподать урок смирения беззаконному Шваркарасу.

Так же очевидным фактом является необходимость колониальных завоеваний в свете все учащающихся столкновений с новым опасным врагом – если мы не остановим Амиланию сейчас, то очень скоро держава безумных баб сбросит нас в море с берегов Мейна[46]46
  Алмарский Мейн – общее название для самой крупной колониальной области, находящейся под властью Императора Алмарской Империи.


[Закрыть]. Потеря же колоний очевидным образом влечет гибель Империи, падение в бездну зависимости от более успешных конкурентов.

Единственный разумный путь защиты, открывающийся перед нами, это путь атаки. Император обладает огромной, боеспособной армией, к тому же за троном стоит масса стальной аристократии державы, готовой единым порывом смести с берегов экваториальных островов любого противника, утвердив знамя Дралока на землях, что нам принадлежат по праву силы и праву древности.

Меж тем, мечи ржавеют в ножнах. А великолепные боевые корабли Империи гниют в портах, в то время как беззаконные каперы церкви свободно бороздят просторы морей, принося все больше опасного золота в мошну архиепископа.

Меж тем – наша надежда и оплот, все прогрессивные слои имперского населения – свободные фермеры, горожане, ремесленники, задыхаются в тенетах храмовой пропаганды. С амвонов, открыто, при свете дня, священники, чей гражданский и человеческий долг поддерживать императора, вещают пастве, идущей в церковь за божественным откровением. Вещают пастве о том, что трон заполонили еретики и предатели, что император не слышит зова народа, и якобы в этом виноваты аристократы. Да мой Кайзер. Тех, кто проливает за тебя кровь и в первых рядах встает на защиту Империи. Тех, кто под своей мудрой рукой хранит и развивает города и провинции, поддерживая закон и порядок. Тех, кто единственный заботится о наполнении казны государства. Облевывают с амвона перед жителями государства, день и ночь пытаясь вдолбить в мудрых и свободолюбивых жителей империи ненависть к благородным людям, непочтение к императорской власти и презрение к законам.

Да, Государь! Презрение к законам! Даже среди самой лояльной частицы населения империи, я вижу неправый ропот. Ленные крестьяне, крепостные! Считая, что их обидели или унизили, идут не к господину своему, дабы тот представил их интерес в суде. Они идут к святошам, ожидая что среди притч «Книги Многих Ликов», для них найдется нечто большее, чем есть в мудрых имперских законах. Веками сковывающих державу в единый организм.

Мы не дремлем, Кайзер. По мере сил – мудрым правлением, реформами, привилегиями и послаблениями, даже выделением под нужды городов и фермерских общин своих наследных земель. Честным исполнением своих обязанностей сюзеренов, и добрым отношением мы удерживаем чернь от глупостей. Действуя кнутом и пряником, мы из последних сил поднимаем на натруженных плечах свод Империи. Но, если ты не обратишь свой благородный взор на верных, о мой Кайзер, если останешься равнодушен, мы не сдержим напора многочисленных клириков! Не сможем противостоять зову золота купцов, столь привлекательному для уха бедного простолюдья. Мы падем. Но я верю. Что Ты не допустишь этого мой Государь.

Империи нужна война. Долгая. Продолжительная. Тяжелая и победоносная война. Но Старый свет исчерпал свои возможности. Если мы ввяжемся в войну здесь – это будет гибельно. Нам нужна война в Свете Новом. Потоки трофеев и золото завоеваний, насытив страну, облегчат участь простого народа. Громкие победы поднимут престиж Армии. А новые земельные приобретения позволят вывезти ропщущих крепостных за пределы имперской метрополии, не потеряв над ними контроль. Опять же существенно улучшится положение безземельных рыцарей, которых во множестве породили армия и бюрократическая машина Державы. Война станет беспримерным благом. Каким всегда становилась для Империи.

Но как воевать? Когда Архиепископ издает буллу за буллой, осуждающие имперское расширение до тех пор, пока не будут обращены и освоены земли Экваториального Мейна Империи. Архиепископская гвардия не только стоит на границах колониальных владений, но еще и всеми правдами и неправдами старается не допустить туда доблестную армию моего Императора. А колониальные епископы открыто ущемляют государственную администрацию, перетягивая на себя «одеяло» управления завоеванными землями. Если так будет продолжаться и дальше, то Мейн начнут называть не Имперский, а Архиепископский.

И все это произошло из-за медлительности и излишней осторожности в принятии решений по колониальной политике. Пока эрцгерцоги и графы боролись за право вести армии на захват новых земель. Пока министерства ссорились о том, какой бюджет утвердить на колониальные нужды. Пока господа рыцари начищали панцири и слезно прощались с дамами сердца…

В колонии отправились каперы, благословленные церковью, дабы не допускать к берегам, предназначенным для Империи, прочие державы юга. В туземных племенах открыли фактории купцы, начавшие подвоз товаров с Экватора еще тогда, когда министры не оформили законы о колониальной торговле и монополиях. И везде, где только можно было говорить посредством языка, тела и горячего железа, начали действовать проворные миссионеры Архиепископа, начали строиться церкви и храмы.

И потому так тяжело нам сейчас на Мейне, ибо большая часть подданных императора здесь – это туземцы и церковные колонисты, которые верят святошам, а Губернаторов Императора с куцыми гарнизонами почитает за что-то навроде дивных зверушек.

Нельзя продолжать в том же духе. Нельзя позволять храмовникам исполнять работу имперской армии и бюрократии. Нельзя оставлять без внимания падение авторитета и могущества власти. Мы не можем воевать против Архиепископа. Значит, мы должны найти в колониях новые земли и отвоевать их для Трона Дралока, а не для Тиары.

Письмо Графа-Генерала Эрхарта ван Тормутта, тайно, лично, в руки Императора Алмарской Империи Альма III. 8 орналика 812 года от О.А.И.

Бал! Всех… Очаровал.

Усадьба блистала позолотой лепнины и сполохами рано зажженных факелов, деревья и фигурно постриженные кусты парка были украшены лентами и серпантином, под наблюдением доверенных лакеев-людей ежеминутно запускались фейерверки, дабы радовать подъезжающих в каретах гостей.

Центральное строение усадьбы Шаронье высилось подобно помпезному ванильному облаку, выполненное из мрамора и украшенное бесчисленным количеством лепнины, статуэток и прочих декоративных изысков. Родовое гнездо маркизов де Шаронье являло собой пример богатства, могущества и веселого нрава свойственного шваркарасской аристократии.

В просторном, великолепно ухоженном сонмом садовников (по большей части рабов из представителей анималистических рас), парке цвели розы, благоухали орхидеи и сияли великолепием ярких красок тропические растения, привезенные, как и рабы, с Экватора. Из колониальных владений нынешнего маркиза Клермона Жана де Шаронье. На узких тропинках стратегически были расположены беседки и скамейки, где могли комфортно уединиться в благоуханной зелени дамы и кавалеры, уставшие от шумной бальной залы. Развилки и площадки парка были украшены игривыми статуями, изображающими обнаженных нимф, сатиров с эрегированным достоинством, могучих мифических животных и в самом темном и редко посещаемом углу парка аскетичная, увитая плющом статуя святого Гестера-лесоруба – покровителя рода де Шаронье.

К широкой мраморной лестнице в безупречном порядке подъезжали кареты – простые, без особых украшений, со съемными гербами – нанятые бедными аристократами (как правило, шевалье и баронами) в специальных компаниях. Украшенные черной полосой, скромно декорированные, исполненные прочно и со вкусом – кареты военных, которым не пристала роскошь светская. Изящные, воздушные, навевающие благоговение белые кареты с золотыми кругами – везли представителей богоугодного клира. В сих местах по большей части представителей Кампанского культа Бога-Лесоруба, а так же местных приходов всегосударственных церквей Бога-Хранителя, Бога-Правителя, Бога-Покровителя, Бога-Воителя, Бога-Целителя, Единого во Многих Лицах.

Самой яркой оказалась обитая алым бархатом, украшенная резьбой, позолотой и крупными гербовыми щитами, карета графини Никкори-Сато. На запятках сидели два лакея-собакоголовых, осматривая блистающий свет черными влажными глазами бульдогов. Кучером же был человек, нарядный юноша демонстрирующий что графиня достаточно богата для того чтобы иметь в прислуге людей. За каретой графини верхами, на укрытых парадными попонами конях ехала ее приближенная аристократия.

В бархатном лиловом жюстокоре Торн де Шальгари. Весь в фиолетовом – Алекс де Гизари. Одетый скромно, но увенчавший свое чело треуголкой с плюмажем из пуха тропических птиц, Дирк де Кабестэ. В изящном облегающем фигуру одеянье, сверкающем серебром и при отменной шпаге на поясе, немного обиженный, тем, что графиня предпочла его обществу в карете, общество Алана де Мелонье, задумчивый Марк де Эль. И замыкающий шествие на своем боевом скакуне в цветах Алого Люзецийского Его Величества драгунского полка, коронный лейтенант Антуан де Рано.

Графиню, одетую в бесподобное пышное платье, украшенное изумрудными слезами, грациозно выпорхнувшую из кареты, опираясь на руку щеголя Алана, блистающего шелком пурпурного жюстокора, бриллиантами в перстнях и пышностью длинного, до середины спины, завитого парика в золотой пудре, вышел встречать сам де Шаронье.

Маркиз – высокий статный брюнет, находящийся в самом расцвете мужской силы, едва перейдя черту сорокалетнего возраста, был человек, чья безупречная порода читалась в тонких, но четких чертах сурового лица, благородной осанке опытного фехтовальщика. И даже в орлином разлете узких, по моде выщипанных бровей. Он опирался на трость с навершием в виде головы дракона, ибо страдал от приобретенной в колониях подагры, на плечи был накинут подрагивающий в вечернем сквозняке черный тяжелый плащ, а грудь венчала лента кавалерии стального цвета.

Он принял руку графини из руки ученого позера, по этикету помпезно поприветствовал красавицу средних лет и повел ее в бальный зал, что открывался им навстречу мрамором высоких колонн, блеском свечного пламени в лакированной поверхности скользких паркетов и шелестом праздничных одежд. А так же напряженным ожиданием праздника десятков пар аристократов стоявших у стен, изготовившись к сигналу начала высокородной оргии танца, который должен был подать маркиз.

Вслед за графиней и Мелонье карету покинул облаченный в тяжелый черный длиннополый плащ с рукавами, и стоячим воротником, увитый ремнями ножен, норманит Бенедикт. Он безразлично скользнул взглядом темных глаз по спешивающимся аристократам графини, чуть задержавшись на крупной фигуре Антуана де Рано, и двинулся вслед за своим ученым товарищем в тенета благоухающей пороком бальной залы. Бенедикт всегда воспринимал свои обязанности стоически, а к де Мелонье относился как к младшему брату, или скорее любимому послушнику, но присутствие на торжествах почитал обузой. Норманит умел танцевать, умел даже петь и слагать стихи, по части этикета он мог бы затмить маркиза. Но не хотел, в его душе не было места пустому веселью, танцы и нежный щебет пар наводили монаха на мрачные мысли. Мысли о грехе и недозволенности. Его характер стоика и аскета не мог считать столь праздное и обширное зрелище чем-то хорошим. Но де Мелонье работал именно здесь. Балы были самой эффективной его вотчиной. А орден велел охранять ученого. И Бенедикт как всегда смиренно выполнял свой долг.

Первым танцем был неспешный, грациозный полонез. Антуан танцевал с довольно милой аристократкой, парик которой, в четверть ее роста, был обильно украшен магическими блохоловками в виде маленьких скорпиончиков. Беседуя с девицей о разной чепухе, жизни в Люзеции, придворных секретах и новшествах моды, вновь вводящей при дворе короля стальной наплечник на левое плечо, как для мужчин, так и для женщин. Он сумел ненадолго аккуратно вывести беседу на персону Алана де Мелонье, оказалось что поэт и ученый, к тому же является всеобщим дамским любимцем не только в землях графини, но и как минимум в маркизате де Шаронье.

Решив немного прощупать почву, вальсировал драгун уже в паре с утонченно красивой брюнеткой, парику предпочитающей собственные сверкающие локоны, уложенные в сложную прическу, в багровом платье с корсетом и высоким лифом, открывающим прелести некрупной, но крайне соблазнительной груди. Это была Лили Бартолла де Мелонье, сестра Алана.

– Сударыня, вы столь прекрасны в огнях сей бальной залы. – Он вложил в свой голос мгновенно закипающую страсть, свойственную лишь бравым офицерам.

– Что только в ней? – скривила губы в притворном расстройстве девица. Высокий, приятный, даже, пожалуй, мужественно-красивый драгун приглянулся девушке, давно отвыкшей от общения с настоящими военными.

– Я бы с удовольствием увидел вас в ином освещении, но сего удовольствия еще не имел, – Нагло улыбнулся де Рано. Про себя он подумал, что это уже, пожалуй, слишком и дело провалено. Но, увидев бесенят в глазах девицы, удивленно понял, что не промахнулся.

– Хам! – Рассмеялась Лили. Смех ее вышел легким и звонким, но немного задушенным. Сама девушка поняла, что тяжело дышит, но решила – собеседник спишет все на корсет.

– Я солдат, сударыня, казарма быстро выбивает изящный политес, – Улыбка стала шире. «Похоже, девица и правда падка на форму, я думал, будет тяжелей».

– Ой, так ли уж офицеры и в казармах живут… – вглядываясь в лицо партнера по танцу Лили, подумала, что эта манера флирта – не слишком обременная высокопарными любезностями, – ей по душе.

– Нет, что вы, я не жалуюсь на достаток, и мой дом в Люзеции всегда будет открыт для вас, но черт возьми, из казармы приходится выгонять этих ленивых свиней – моих подчиненных. – Удивляясь сам себе, де Рано наглел и при этом чувствовал себя легко и свободно. Надо сказать, что в прошлом у него было не так уж много успешно завоеванных женщин. Но теорию людских душ он усваивал проворно.

– Да, наверное, столь частое общение с плебеями коробит душу. – Девушку немного смутило, как просто она выдала эту насквозь клишированную аристократическую фразу. Но она на самом деле так думала, к тому же слышала, что у столичных офицеров принято презирать своих солдат. Да и, похоже, ее собеседник тоже начал чаще дышать, и без корсета.

– В грубости есть и свои преимущества. – Коронный лейтенант прижал девицу ближе к себе крепкой рукой воина. Чувствовать под рукой нежное, трепетное женское тело, принадлежащее не рабыне и не проститутке, было на удивление приятно.

– О. Осторожнее сударь, мой брат заметит! – Щеки ее чуть заметно зарумянились, однако отстраняться Лили не спешила. Он был твердый и горячий, наполненный здоровой силой, девушка внезапно почувствовала себя очень защищенной. Но разум вопил, что она в опасности светского конфуза.

– А кто же ваш брат, моя дорогая? – Драгун в притворном страхе осмотрел зал. И ему самому и, похоже, его спутнице понравилось, что на самом деле драгун совершенно не страшится ни брата, ни скандалов, с ним связанных.

– Тот молодой человек, что танцует с этой разукрашенной позеркой виконтессой де Бегари. Вон там, – девушка кивнула головой в сторону Мелонье, кружащегося в танце с эффектной блондинкой в розовом атласном платье с множеством жемчужных подвесок. Лили внезапно стало не до объятий, вернулся давешний страх, что так часто мучал ее. Девушка никогда не одобряла занятия брата.

– Вижу, де Бегари вас волнует больше, чем гнев брата. – Закинул удочку лейтенант.

– Мой брат очень ценит меня, и весьма дотошно заботится о моем спокойствии и благополучии, мы ведь сироты, но да, да простит меня Единый, Элизабет де Бегари – это просто великосветская шлюха, – Заглотила наживку Бартолла.

– В чем же столь страшный грех ее состоит, что вы столь раздражены ею сударыня?

– Это мерзкая, беспринципная и в высшей степени подлая охотница за приданым, – Лили осеклась, – но вы же благородный человек, месье де Рано?

– Безусловно, о моя госпожа. – Очень серьезно, но с долей игривости согласился драгун. Предварительный успех был достигнут, по глазам, по тону, по изменению в лице партнерши по танцу, драгун понял, что сейчас будет откровение. Хотя ему хотелось еще немного просто поприжимать ее к себе.

– Пусть это останется меж нами. Чтоб в дальнейшем вы помнили о подлости некоторых личностей и не попали впросак. Виконтесса де Бегари это просто что-то чудовищное. Она конфидентка герцога Морпаньяка. – Девушка перевела дух, продолжая круженье, мысли о змее, кружащей ее брата, приводили Лили в ярость и отчаяние. – Она своим дьявольским обаяньем уже охомутала трех несчастных: барона де Номри, которого прочили в министры, графа де Лато, в знатности соревновавшегося с герцогами и шевалье де Триссмэ, – Она понизила голос до еле слышного шепота, – агента Тайной Канцелярии, доверенного!

– Немалый грех, – Мрачно согласился лейтенант. «Де Мелонье явно известно, с кем он танцует, парень очень собранно держится».

– Еще бы – ей перешли деньги, земли, титулы, а наследники почти всегда оставались ни с чем. Герцог же само собой покрывает и защищает ее, ведь с каждой этой смертью его влияние при дворе и делах торговых росло невообразимо, эта, эта! – Девушка опять задохнулась, щеки чуть больше раскраснелись, – Блондинка! Помимо этого она врет, ворует, интригует, предает, влезла в политику полностью, вертит хвостом, руша при этом карьеры, судьбы, давние союзы и крепкую дружбу.

– А какое вам дело до этого, сударыня? – Приступ ярости был настоящим, Антуан был поражен. «Она так любит брата? Или так ненавидит де Бегари? Или все сразу. Какой фонтан эмоций».

– Во-первых, – серьезно произнесла Лили, волшебство танца исчезло, но ее это не расстроило, почему-то Бартолла считала важным все прояснить – Такое зло должно быть наказано. Во-вторых, – девушка помрачнела. – Я просто надеюсь, что Алан с ней справится.

– Справится?

– Ой! – Де Мелонье смутилась, поняв что, похоже, сболтнула лишнего – Я всего лишь надеюсь, что она не затащит его в свои сети…

– Не волнуйтесь, моя дорогая, – Де Рано еще крепче прижал к себе трепещущую девицу, что пришлось по нраву им обоим – я уверен, что ваш брат сумеет постоять за себя на любовном фронте, и, если пожелаете, я сделаю все, что в моих силах, дабы помочь вам.

– Да, у него есть опыт, – Бартолла улыбнулась, и, уличив момент, когда на них никто не смотрел, – Благодарю вас месье, – Поцеловала Антуана в щеку, немного испачкав в губной помаде.

«Значит, он должен с ней справиться? Занятно». Подвел итог беседе Антуан. А затем непроизвольно нежно коснулся щеки, где затухало тепло поцелуя.

Обязательные танцы закончились, и коронный лейтенант решил передохнуть, прогуляться за пределами танцевальной площадки зала, у стен, где стояли игральные столы и кушетки, а официанты из представителей анималистических рас – в основном заи с козлорогими, разносили разнообразные закуски и игристое вино.

Алан де Мелонье оказался весьма популярной фигурой досужих бесед. Тихий ученый был заправским сердцеедом, прославленный победами на амурном фронте не менее, чем своими исследованиями и поэмами. К тому же не обошлось и без скандалов – за последний год десяток дуэлей с рогоносцами и неудачливыми конкурентами, проведенных для Алана Бенедиктом. Самоубийство отвергнутой любовницы маркизы Селесты де Ноккерми. И множество разбитых сердец. Бенедикт же, как оказалось, далеко не всегда был рядом с ученым. Похоже было на то, что он появлялся только, когда Алан впутывался в очередную опасную любовную интригу, и по мере сил решал ее последствия. Косвенно эти данные указывали, что Алан де Мелонье это весьма непростой ученый и поэт, за этими масками скрывался кто-то более значительный в делах мирских, маски – это всегда опасно.

Наконец Антуану повезло, прогуливаясь меж отдыхающих от безумия танцевальных страстей, он краем глаза заметил вспышку пурпура в свечном сиянии зала и узрел персону, занимавшую сегодня его мысли. Алан де Мелонье увлекал на один из прохладных балконов высокую, грациозную женщину с царственной осанкой, одетую в изумрудное платье с высоким воротником, распущенные темно-зеленые волосы и обилие сияющих колец выдавали в ней магессу, притом высокого класса.

У входа на балкон встал Бенедикт.

– Святой отец, – Де Рано подошел к норманиту, внутренне содрогнувшись – Вы не могли бы мне растолковать значение одного богословского вопроса, уже давно занимающего меня.

– Я лишь смиренный монах, – Голос его был жестким и холодным. Голос человека, привыкшего убивать и разговаривать с вдовами, – Но мой долг – по мере сил моих осуществлять вспомоществование мирянам в поисках истины духовной.

Норманит был недоволен – сейчас, когда подопечный впутался в очередную глупость – каприз слабого сердца, – за ним нужен был глаз да глаз. С другой стороны – среди маловеров этого бала, вопрос о богословии подкупал. Хотя и исходил от персоны чем-то внутренне подозрительной Бенедикту.

– Благодарю, святой брат. Вот что волнует меня – если воин, окруженный обрядом и тщание на службе у церкви проявляющий, вдруг в сече будет схвачен безбожными амиланийками, кои подвергнут его поруганию и кастрации, а после на галеры отправят и заставят тянуть рабство на них, направляя корабли против единоверцев. Не скажется ли сие на бессмертной душе оного страдальца, предопределив перерождение ничтожное, несмотря на тщание прошлое? – Драгунский лейтенант незаметно повернул пуговицу на камзоле, заставив сработать подслушивающий колдовской амулет, временно безмерно усиливший его слух. Общаться с норманитом было безрассудно, но на балконе явно происходило нечто важное. А подслушивать в беседе безопасней, чем из-за угла – меньше подозрений.

Нетренированного человека возникшая в голове какофония зала могла бы убить, но де Рано был готов, он сконцентрировался, отделил лишнее и, продолжая беседу с норманитом начал слушать беседу, происходившую на балконе тем временем:

– О, сколь жестока и неприступна ты, прекрасная Аделаида, неужели я столь неприятен тебе, что даже взглядом меня не удостоишь? – Голос де Мелонье дрожал от страсти и обиды. Чувства были наигранными, но не шуточными.

– Не правда ли, звезды сегодня особенно прекрасны, – Голос женщины был холоден, горделив, и приятен слуху, эмоции тоже, в словах сквозило презрение – бледная тень презрения сдерживаемого – Говорят, – они только фикция нашего сознания, яркие огоньки, придуманные нами, не способными вынести безбрежной темноты ночного неба.

– Звезды чудесны, но ты моя дорогая, во стократ милее для меня, чем все звездное небо и твердь земная, – Порывисто начал наступление Алан. Для человека известно сотней амурных побед он начал весьма нелепо. Сказывалось волнение.

– Так вот, эмоции ваши, сударь, столь страстно складываемые в слова, – Следующая фраза последовала как ушат ледяной воды на голову, магесса похоже умела и любила разбивать сердца, или чем-то ей был очень неприятен сам поэт – Столь же фальшивы, как и звезды, в моей теории, иначе, впрочем, быть и не может. Вы слишком долго играли в любовь со всеми, кто под руку попадется, и уже давно разучились выражать настоящие чувства.

– Вы бессердечны, госпожа де Тиш! – Голос поэта дрожал все больше, он наполнялся нешуточной обидой – Вы вырвали мое бедное сердце и кормите им с рук кровожадных ночных падальщиков алчущих человеческой плоти, как высшего лакомства!

– Довольно наигранного расстройства, – В голосе звучала насмешка и раздражение, – Найдите меня снова месье де Мелонье, когда пожелаете говорить этим самым сердцем, а не заезженными штампами. – Послышались шелест платья и быстрые шаги высоких каблуков.

Де Мелонье был влюблен и отвергнут. А предмет его воздыханий вызывал в Антуане нешуточное уважение – она знала, кто он и что, и открыто презирала за это, нарушая все общественные условности.