Текст книги "Очнуться волчицей (СИ)"

Автор книги: Вивиен Ли

Соавторы: Наташа Айверс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Волчица

Он сорвался с места неожиданно. Палка выпала из руки, хлестнула его по ноге и отлетела в сторону. Ребёнок споткнулся, но не остановился.

И вот он уже рядом. Холодный, трясущийся. Его тонкие, человеческие руки тут же обхватили меня за шею, а его тельце прижалось к моему боку. Он… обнял… меня, не боясь.

Я застыла, не зная, как реагировать. Он прижался щекой к моему плечу, дрожа всем телом, сбивчиво лепеча что-то своим немного сиплым детским голосом. Я так и села на зад, растерянно его рассматривая. Что это? Кто это?.. Мальчик? Откуда? Где волчонок? Этот мальчик и есть тот тёплый, пушистый комочек, который я несла в зубах и который вылизывала?

То есть, был волчонок, а теперь он стал мальчиком. Внутренний голос опять вылез с пояснением: «Оборотень». Где-то глубоко внутри себя я как будто уже знала это, хотя всё ещё верилось с трудом.

Мальчишка не замечал моего ступора. Тыкался лбом мне в шею, заглядывал в глаза, а потом вдруг… две крохотные ладошки обхватили мою морду. Тепло его кожи обожгло даже сквозь мех. Он принялся гладить меня, как щенка, то по носу, то по уху, то по загривку, шепча что-то ласковое. Смысл слов ускользал, но интонации были знакомы: удивление и радость. Он тихонько посмеивался. Я… терпела, хотя хотелось взвыть, рявкнуть, отшатнуться. Не столько от страха, сколько от непонимания. Что вообще здесь происходит?

Я чуть моргнула, подалась назад. И тут заметила это – влажные дорожки на его щеках. Сам он, кажется, их не замечал, продолжая тянуться за мной в попытке погладить.

Я напряглась, попыталась сосредоточиться и понять. Что он говорит? Почему он плачет? Он ведь… вроде радуется? Или это горе? Слова сливались в поток, но его интонация… и эти слёзы…

Я не выдержала и облизнула его щёку. Солёная влага растеклась по языку. Я принялась вылизывать его лицо. Он вздрогнул, но не отпрянул – наоборот, прикрыл глаза, прижавшись крепче.

Маленькие руки обнимали за шею. Он снова что-то сказал, но уже тише. Потом уткнулся лбом в мой лоб.

И в этот момент до меня дошло.

Это он, волчонок. Я узнала не только его запах, но и дыхание, взгляд. Он… не просто зверь, но и не человек. Он – оборотень. И тогда я поняла, почему его запах казался таким знакомым… Та мёртвая женщина на полу фургона была его матерью. Но если он оборотень… и если она – его мать… То кто тогда я?

Мысли скакали, сталкивались, как испуганные птицы. Голова кружилась. Паника подступила внезапно, накрыла с головой.

И что мне делать с человеческим детёнышем? Я – зверь.

Вдруг в голове раздался оглушительный рык. Как будто кто-то внутри меня рявкнул, заставив замереть.

Я застыла. Дыхание сбилось. Оглянулась по сторонам, пытаясь понять, откуда исходит опасность. И только тогда увидела его – волчонка. Он стоял в стороне, напуганный. Глаза – огромные, полные тревоги.

Я не сразу поняла, что тревожные мысли захватили меня так сильно, что я, не отдавая отчета своим действиям, металась по берегу, будто загнанный в ловушку зверь в поисках выхода.

Я глубоко вдохнула. Медленно опустила морду, поджала уши и тихо, осторожно двинулась к нему.

Он выдохнул с облегчением и вдруг снова заговорил. На этот раз – тише, спокойнее.

Я напряглась, вслушиваясь.

И тогда он ткнул пальцем себе в грудь:

– Аррр… Арр-сен… Арсен. – Медленно, с нажимом, повторил.

А потом указал на меня:

– Ма-ма… Мааа-ма?

Он стоял передо мной – всё такой же: босой, с грязными ногами, худенький – и повторял одно-единственное слово, которое тянул с надеждой и дрожью в голосе:

– Мааа-ма?

Он ждал подтверждения. И в его голосе – не только вопрос, но и… страх. Я хотела опустить глаза, отвернуться. Но не смогла. Он смотрел на меня, пока его губы не дрогнули. Он заревел. Это было невыносимо. Я шагнула к нему и принялась его вылизывать. Медленно и старательно, успокаивая. Так мы и стояли, пока он не перестал всхлипывать.

А потом он вдруг крепко, по-детски крепко, обнял меня обеими руками за шею.

Мои лапы ныли, желудок сводило. И я знала – он тоже голоден.

Я выпрямилась и слегка рыкнула в сторону леса – мол, жди. Он, кажется, понял. Помахал рукой, как будто отправлял меня в долгий путь, а сам снова присел на корточки, рисуя палочкой на снегу.

Я прошла чуть дальше, под покров деревьев, прислушиваясь. Там, за валежником, у самой кромки кустов, копошилось что-то мелкое. Я затаилась, отпустила контроль. Мозг отключился. В голове пульсировал ритм: схватить – зажать зубами – принести. Прыжок, и под лапой уже трепыхается крупная мышь, полёвка.

Когда я вернулась, Арсен сидел на том же месте, всё так же на корточках. Щёки его ещё блестели от слёз, но взгляд был ясным. Пальцы у него дрожали то ли от всплеска эмоций, то ли от холода. Он явно устал, но держался. Как только он заметил меня, глаза его тут же вспыхнули: он поднялся и… замер. А потом его тело начало меняться.

Сначала я заметила, как его кожа покрылась крупными мурашками и вдруг потемнела, наливаясь мехом. Плечи сжались, руки – втянулись, ладони стали лапами. Волосы удлинились и стали плотнее, потом – слились с шерстью. Грудная клетка выгнулась, а потом опустилась вниз. Он заскулил, дрожа. Процесс трансформации выглядел болезненно – как будто всё его тело ломало – но он не плакал. Морда вытянулась, глаза закатились, и всё тело на миг выгнулось дугой, а потом сразу обмякло.

Я подошла, обнюхивая. Передо мной снова стоял волчонок. Тот самый. С пушистым хвостом, которым он вилял, как щенок, и острыми ушками, чуть вразлёт.

Он поднял голову. И… дождавшись моей добычи, принялся завтракать. А я не могла пошевелиться. Что я только что увидела? Его… оборот. Как он снова стал зверем.

Когда он доел, я ещё немного постояла, наблюдая за ним. Не веря до конца. Но времени на размышления не было. Надо было уходить. И не по берегу, а по воде, чтобы сбить след.

Арсен слишком мал, чтобы идти сам – промокнет, замёрзнет, устанет. Я осторожно взяла его зубами за шкирку и шагнула в ручей. Ледяная вода стиснула лапы, будто в тиски. Я задохнулась от резкого холода, но заставила себя идти вниз по течению. По скользкому, усыпанному камнями дну.

Так мы и пошли. Я – по воде, аккуратно ставя лапы между камней и удерживая равновесие. Он – болтаясь у меня в зубах. Сверху потрескивали ветки. Где-то кричала птица.

Вода местами доходила до груди, холодя брюхо и пробирая до костей.

Но я шла – медленно и упорно.

Когда ручей стал мельче, а мои лапы уже подламывались от усталости, я выбралась на берег и бережно опустила волчонка на землю. Мы быстро напились, передохнули и, не оглядываясь, ушли вглубь леса.

Снег скрипел под лапами. Усталость наваливалась всё сильнее с каждым новым шагом, но на отдых больше не было времени. Нужно было уйти как можно дальше, пока ещё есть шанс затеряться в лесу.

Я не могла перестать думать о том, что видела, как он, Арсен, обратился в волка.

Его тело будто сломалось и сложилось заново. Если он так может… то, возможно, могу и я?..

Но память отказывалась мне помогать. Я не знала, волк я или оборотень. Лес становился плотнее. Сосны росли всё ближе друг к другу, хвоя почти не пропускала свет. Было мирно и тихо, пока я не уловила запах.

Едва осязаемый, тянущийся тонкой нитью. Пахло… человеком, старым костром и чем-то техническим: металлом, маслом и… не бензином, но запах был мне знаком.

Я замерла, поставив волчонка под раскидистый можжевельник. Он свернулся клубком и замер. Не спал, но дышал медленно, ровно.

Я подошла ближе. Никого не было, но запах был свежим. Может, полдня назад, прошлым вечером. Может – меньше.

Я нюхала. След был прерывистый, будто кто-то бродил. Останавливался. Один человек, нет… двое. Тяжёлые шаги. Они ходили от дерева к дереву, но я так и не поняла, что они здесь делали или… искали?

Я шла по следу, стараясь не шуметь, но в какой-то момент он резко оборвался. Слишком резко. Словно они просто… исчезли, оставив за собой запах машинного масла и металла. На снегу были две продольные полосы. «Уехали на чём-то,» – догадалась я. Я вернулась обратно, подобрала волчонка и пошла по следу людей.

Глава 4

Волчица

Сначала это почти не заметно – сосны становятся чуть реже, между стволами всё чаще мелькает серое небо. Потом вдруг понимаешь: буреломы остались позади, тропа петляет между просеками, а лес постепенно редеет. Впереди доносится глухой металлический гул – звук пилы, топора и обрывки мужских голосов, отзывающихся коротким эхом. Воздух уже другой – пахнет опилками, бензином, хлебом и дымом. И ещё… человеком… и не одним.

Я оставила волчонка под елью. Он припал к земле, не шевелился, только глаза – настороженные, следили за мной. Я коротко рыкнула, и он понял: надо ждать.

Я двинулась по следу, петляя между деревьями и избегая открытых участков. Дважды пересекала свежие следы человека, обнюхивала снег, прислушивалась. Сердце стучало от напряжения. Где-то внутри уже зрело предчувствие: мы близко к людскому жилью.

Так и оказалось.

Сквозь кроны хвойных деревьев показался дым – сизый, густой. Я пригнулась, прижалась к земле и, затаив дыхание, ползком добралась до гребня холма, заросшего сухими кустами. Земля под лапами была жёсткой, промёрзшей, покрытой ледяной коркой и трещавшей при каждом неосторожном движении. Я втянула воздух – пахло деревом, маслом, гарью, людским потом и чем-то съедобным… Из-за каменной насыпи, почти сливаясь с ней, я выглянула и замерла.

Внизу, в неглубокой лощине, прижавшись к склону, стояли стояло всего четыре постройки. В глаза сразу бросился длинный бревенчатый дом на невысоком фундаменте, старый, но ухоженный. Чуть в стороне – сарай с открытыми воротами. Из него торчала передняя часть квадроцикла. Ещё правее – хижина поменьше, с покосившейся трубой. А чуть ниже – длинный навес из нестроганного бруса с аккуратно сложенными штабелями дров.

Перед навесом возвышалась платформа с пилорамой – старая, местами ржавая, но явно рабочая. Рядом – поддоны, свежеспиленные доски, стружка на земле, крюк лебёдки и металлический ящик с инструментами. Пахло маслом и щепой.

Всё напоминало частную лесопилку. Я вжалась в землю, стараясь не шевелиться. Глаза метались по территории. У грузовика – грязного, припорошенного снегом – возился мужчина в шапке с помпоном. Он сердито стучал ладонью по капоту, и ветер доносил лишь обрывки его брани. Под навесом, ниже ростом и седой, другой мужчина в рабочей одежде возился с железом. Они лениво перекидывались фразами. Я прислушалась.

– … ну, или заночую прямо в грузовике, если не развалится к чертям, – сказал один.

– Ты ж хотел заехать в Рэдгрейв, – отозвался второй. – Говорил, брату нужно помочь…

Я вздрогнула и замерла. Рэдгрейв. Это название мне было знакомо.

– Не-а, не поеду. Сначала – в Юрика, потом – за баллоном. Рэдгрейв объеду стороной, – отрезал первый. – Там ещё снегу по самые скаты крыш.

Я старалась запомнить: Юрика, Рэдгрейв, баллон, грузовик…

Из кирпичной трубы большого дома тянулся дым. Возле входа валялись перчатки, лопата и ботинки. Под навесом – аккуратно сложенные брёвна. Рядом стоял тёмно-зелёный внедорожник с облупленной краской на капоте. На двери – почти стёртая эмблема какой-то фирмы. Всё это напоминало выездной лагерь бригады лесорубов или частную лесозаготовку.

Я легла в снег, прислушиваясь. Внутри хижины кто-то ходил – доносился стук посуды, шорохи, а потом раздался глухой мужской голос. Мужчины, работавшие под навесом, ушли внутрь. Видимо, на обед. Больше никого не было слышно. Главное – рядом не оказалось собак. Это была настоящая удача.

Я поднялась и опасливо направилась к сараю – старому, с облупленными стенами, косой дверью на ржавой петле и маленьким чердачным окном под самой крышей. Именно туда, в темноту под крышей, вела стена, к которой были прислонены доски.

Можно попробовать забраться наверх.

Я втянула воздух, проверяя, нет ли поблизости людей. Было тихо.

Отступив назад, я присела, сосредоточившись, а затем, как пружина, оттолкнувшись задними лапами от земли, побежала вверх по одной из досок, прислоненных к стене сарая. Вонзила когти повыше, в скользкие доски. Боль пронзила бок – рана дала о себе знать. Но я уже тянулась вверх. Под задней лапой глухо заскрипела доска, но чердачное отверстие было уже совсем близко. Я рванула вперёд, прыгнула – и влетела внутрь, задевая боком жёсткий край, чуть не взвыв от боли. Отдышавшись, огляделась. Здесь было пыльно и тихо.

Пахло старым гниющим деревом и мышиным помётом. Чердак был низкий, с покатой крышей. По полу раскиданы пустые мешки. В дальнем углу валялся старый рваный матрас.

Я медленно, пригнувшись, обошла всё, убеждаясь, что нигде не было запаха человека, только мыши и старая, чуть пахнущая бензином канистра в углу.

Сквозь узкие щели в досках пробивался бледный зимний свет. Отсюда была видна часть двора: дровник, часть дома и внедорожник.

Я втиснулась в угол, свернулась калачиком, подвернув лапы под себя, – затаилась рядом с матрасом, пережидая боль. Здесь можно остаться… хотя бы на ночь.

Убедившись в безопасности этого места, я вернулась за волчонком. После, оставив его на чердаке, отправилась за добычей.

Спустившись с чердака сарая, я бесшумно обошла его и остановилась у угла. Присела, вытянула шею и осторожно заглянула внутрь, в распахнутую настежь дверь.

Изнутри тянуло теплом и едой.

У входа стояли пластиковые ящики, прикрытые брезентом. В одном – хлеб, замороженный, в пластиковых пакетах. В другом – куски копчёного мяса, завёрнутые в вощёную бумагу, пропахшие солью, дымом и жиром. Я рванула один кусок зубами и быстро отступила назад. Когда вернулась с добычей, волчонок едва не взвизгнул от восторга, только чудом удержался, чтобы не выдать нас. Я положила мясо перед ним, он на дрожащих лапах бросился вперёд и прямо на ходу начал меняться. Мех с плеч исчез, вытянулись пальцы, сжались черты лица. Мгновение, и передо мной уже стоял мальчишка – худой, с растрёпанными волосами и жадными глазами.

Он схватил мясо руками и тут же впился в него зубами, будто боялся, что сейчас всё исчезнет.

– Спасибо… – прошептал, не отрываясь.

– Вкусно! – болтал он с набитым ртом. – Я люблю мясо! Только не сильно солёное…

Я подтолкнула его к старому матрасу в углу. Арсен шлёпнулся на него с глухим «ух», поджал босые ноги и тут же снова вцепился в ломоть грудинки. Ел с аппетитом, по-волчьи, впиваясь мелкими зубами в копчёную мякоть. Мясной сок стекал по щекам, он облизывал пальцы и всё время болтал, не переставая жевать:

– Папа тоже любит мясо. И дядя! А я ещё медвежатину ел. Серьёзно! Я не хотел. Это папа ел, а потом дал и мне попробовать. Жёстко было, но вкусно. А ты ела медведя?

Глаза у него блестели – полуприкрытые, чуть осоловевшие от первого настоящего обеда за, наверное, целую вечность. Язык заплетался, он всё ещё что-то бормотал, чавкая, а подбородок блестел от жира.

Я смотрела на него, и сердце сжималось.

Бедный малыш… Тебе бы сейчас быть дома – в тепле, играть в машинки, лепить снеговиков, спорить с папой, что не хочешь ложиться спать пораньше. А вместо этого – грязный чердак, гонки на выживание в зимнем лесу, где за каждым кустом может поджидать смерть.

Когда мясо наконец кончилось, он довольно выдохнул, вытер лицо рукой и потянулся ко мне. Я тщательно вылизала его мордашку, затем подцепила зубами пустой мешок из-под опилок и натянула на него. Он шмыгнул носом, свернулся клубочком, как котёнок, и затих.

Я ещё немного постояла, вслушиваясь, как выравнивается его дыхание. Когда он уснул, я молча развернулась и выскользнула обратно на улицу.

Глава 5

Волчица

На этот раз подкралась к верёвке под навесом, где сушилось бельё. Оно чуть покачивалось на ветру, хрустело замёрзшими складками. Запах был слабый, мыльный – недавно стирали. Детских вещей не было. Только мужские рубашки, вытянутые трикотажные кофты, длинные шерстяные носки.

Я приподнялась на задние лапы и потянулась к одной из рубашек, но они висели высоко, перекинутые через верёвку и закреплённые деревянными прищепками. Стянуть не получались, пришлось довольствоваться корзиной, куда складывали грязное. Она стояла под лавкой, набитая скомканным бельём. Фу. Запах стоял крепкий – пот, мокрая ткань, немного плесени.

Я засунула морду и порылась. Большинство тряпок были жёсткие, вонючие, но одна рубашка – мягкая, байковая – почти не пахла. Только слабым потом и древесиной. Пожалуй, сойдёт.

Я вцепилась в неё зубами и быстро сбежала обратно, пока не заметили.

Арсен рубашке совсем не обрадовался. Насупился, сморщил нос:

– Фу. Она воняет! Прям как… как папины носки. – И потряс её перед собой с отвращением.

Я тихо рыкнула, чувствуя, как во мне вскипает раздражение.

– Мы же оборотни, – продолжал он, надув губы. – Нам не холодно! У нас горячая кровь, поэтому не мёрзнем даже зимой. И простудой не болеем. Никогда! Даже когда ходим по снегу босыми и без одежды.

Я только смерила его грозным взглядом. Холодный пол, сквозняки, деревянные щели – да и вид у него был такой жалкий: с синеватым носом и дрожащими плечами, что даже мои волчьи инстинкты подвывали от дискомфорта.

Даже услышав все эти объяснения, я не могла спокойно смотреть на него в таком виде, поэтому зло зашипела.

Он вздрогнул и моментально натянул рубашку через голову, всё ещё бурча себе под нос. Ткань села на нём мешком, рукава болтались до пола, как у пугала. Но лично мне стало чуть теплее даже просто глядя на него.

Я приказала сидеть тихо и, не дожидаясь ответа, снова выскользнула наружу.

Пробралась обратно в сарай. Стащила буханку хлеба, ещё в целлофане – он хрустел от мороза. А рядом – целый мешок яблок, в сетке. Пахли они кисло и сладко и в ту минуту – божественно.

Когда я вернулась, Арсен сидел, подтянув колени к груди. Увидев добычу, снова оживился и подбежал. Мы вдвоём, как двое щенков, грызли яблоки. Холодные, чуть сладковатые, они хрустели на зубах, разбрызгивая сок во все стороны.

И вдруг – Арсен остановился.

Обнял мою морду руками – маленькими, цепкими, с обкусанными ногтями – и уставился в глаза.

– Па-па… – прошептал. – Папа… Хочу к папе… Па-па… – повторял он снова и снова.

Я замерла. Понимала, что он просит, но не знала, как ему помочь. Где твой папа, малыш? Жив ли он? Кто он вообще? Где его искать?

Ответа не было. Только взгляд – такой верящий, такой беззащитный – и тонкие пальцы на моей морде.

Поев, Арсен вернулся в волчье обличье и снова, прижавшись ко мне, затих. Спал нервно – ворочался, всхлипывал, иногда поскуливал. Я не спала, сторожила его сон и прислушивалась к происходящему на улице. Рабочие ходили туда-сюда, занимаясь своими делами.

Я встала размять лапы и вдруг – захотелось встать в полный рост, на ноги, протянуть руки, заговорить по-человечески. Я сосредоточилась, думая о пальцах, ногах и голосе. Думала про себя: хочу быть человеком. Тело дрогнуло, под рёбрами закололо, по телу прошла болезненная волна, как будто что-то сдвигалось. А потом… отпустило. Я опустила морду, рассматривая свои волчьи лапы. Ничего не произошло. Лапы остались лапами. Я выдохнула. Нет, не могу… Не знаю, как вернуться в человеческое обличие, если я действительно оборотень.

Когда все трое мужчин вытолкали квадроциклы из сарая и отправились на них в сторону леса, я выждала ещё немного, до тех пор, пока не стихли последние отголоски моторов. А когда воздух снова стал неподвижным, выскользнула наружу.

Медленно, прижавшись к стене, подкралась к внедорожнику и заглянула внутрь через опущенное стекло. На переднем сиденье рядом с водительским – перчатки, термос, и… свернутый плотный лист с жирными буквами и линиями. Я вдруг вспомнила, как эта штука называется. Карта!

Я схватила её зубами. Аккуратно, стараясь не порвать, вытащила из машины и быстро вернулась на чердак сарая. Арсен шевельнулся, всхлипывая. Я легла рядом, а он положил ладонь на мою морду. Я закрыла глаза и задремала.

Второй раз проснулись уже вечером. Арсен доел остатки хлеба и несколько яблок. Я тоже грызла яблоко, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Люди, похоже, закончили работу и ушли в дом. Ни шагов, ни лязга железа, ни голосов.

Тишина.

Закончив трапезу, Арсен тут же начал болтать.

– А знаешь, как папа меня возил? На снегоходе! Мы ехали быстро-пребыстро, и снег в лицо! А я кричал: «Ещё!» – и смеялся. Папа держал меня, чтоб я не упал. У него рука вот такая! – он вытянул свою руку и гордо развёл пальцы. – Почти как у медведя!

Я лежала, положив голову на лапы, смотрела на него снизу вверх и внимательно слушала.

Он говорил без умолку, путаясь и перепрыгивая с темы на тему. Сосредоточиться на его словах было нелегко.

– Я тогда ещё маленький был, – добавил он, подумав. – Ну… ещё меньше, чем сейчас. Вот такой. – Он показал ладошками размер хлебной буханки.

Он сел, зевнул, поджал ноги и продолжил, уже тише:

– А мама… Мама всегда пела. Когда мне спать надо было или страшно. Она меня обнимала… Мама тёплая. И пахнет булками.

Он замолчал, и его губы дёрнулись, поджались. Я напряглась, но малыш так и не заплакал. Просто продолжил рассказывать, перейдя на шёпот:

– Мы ехали к дедушке… Он – мамин дядя. Фургон открылся. Кричали. У мамы была… – он ткнул себе пальцем в живот, – … дырка. И кровь. Красная. Я испугался и спрятался под кресло.

Я почувствовала, как шерсть на загривке встала дыбом. Я вспомнила женщину из фургона, его мать, и её руку, протянутую ко мне.

– Маму зовут… – он на мгновение задумался, сморщил лоб. – Вире-на. Она красивая. Она… не просыпается, – выдохнул он еле слышно. – Она сейчас на небе?

Он поднял на меня полные надежды глаза, будто я могла знать ответ.

– Папа говорит… бабушка и дедушка на небе. Они – звёздочки. Смотрят на нас с неба и всё видят.

Я подползла ближе, легла рядом, ткнулась носом ему в плечо. Он обнял меня.

– Когда… схватили, – тихо начал он, не глядя на меня, – мама сказала бежать. Когда поведут пописать. А потом она… лежала. Я хотел позвать папу. Очень-очень. Но не знал, где его найти. Я побежал, как она сказала. Но меня всё равно поймали. А потом… тебя бросили к нам. Ты была… вся поломанная. И плохо пахла.

Чтобы отвлечь его от воспоминаний, я вытащила из угла карту. Ту, что забрала в обед из внедорожника. Увидев линии, шоссе, мальчик расстроился

– Я не умею читать… – пожал он плечами. – У папы есть такая маленькая… только на экране. В машине. Он пальцем тыкает, и она сама говорит. И стрелки мигают.

Он водил пальцем по карте, тыкал туда-сюда.

– Я не знаю, как найти. Но помню… папа говорил, что он самый сильный. Самый-самый. Во всём Рэдгрейве.

Арсен продолжал рассказывать про папу, про какого-то дядю, про то, какие они сильные. Что папа – серый волк, как он сам, а дядя – белый, как снег, и что они найдут его, обязательно.

Но я уже не слушала.

Его голос растворялся где-то на фоне, стал чем-то вроде далёкого эха.

А в моей голове гудело одно-единственное слово: «Рэдгрейв». Почему-то знала точно – нам надо было туда.